Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

Что-то изменилось в его лице.

Не страх.

Не восторг.

Скорее разочарование.

Будто он уже начал верить, что встретил простого, пусть и странного человека. А оказалось – снова дворянин. Снова власть. Снова дом за высокими воротами, куда бедняку обычно не войти без причины.

Я его понимал.

И потому продолжил:

– Позора тебе и сестре не будет. Обещаю. Но я хочу поговорить. С тобой, с ней и с твоими людьми.

– У меня нет людей.

– Есть. Иначе ты не дошёл бы сюда один. Такие, как ты, редко бывают совсем одни.

Он молчал.

– Надёжные? Не разбойники. Артель, охрана, работники?

– Есть, – наконец признал он.

– Приводи всех. В дом Шереметева. Скажете – к Даниле.

– И ты примешь нас вот так?

– Приму. А дальше решим вместе.

Фрося посмотрела на брата.

– Пойдём, Родь.

Он ещё раз взглянул на меня.

Долго.

Потом кивнул.

– Будем.

________________________________________________

На следующее утро мы приехали в дом Мстиславского.

Глава 9. Личники, почти ушкуйники

Хозяин сидел в кресле у камина, будто просто задремал после тяжёлого вечера. Только горло у него было перерезано аккуратно, почти по-хозяйски.

Дом оказался пуст.

Слуги исчезли.

Бумаги были сожжены.

В камине ещё тлели угли, а в воздухе стоял запах палёного воска и мокрой золы.

– Нас опередили, – сказал Строганов.

– И сделали это довольно грубо, – добавил Юсупов. – Нам оставили тело и фамилию. Слишком удобно.

Я подошёл к столу.

На полу лежала печать.

Не боярская.

Маленькая, металлическая, с вырезанным знаком сокола.

Незнакомая.

– Рюриковичи, – глухо сказал Георгий.

– Или те, кому выгодно, чтобы мы так подумали, – снова отозвался Малик.

Умный парень.

Иногда даже слишком умный.

Но именно такие люди и были нужны рядом, когда кровь уже пролилась, а ясности стало не больше, а меньше.

Вечером старшие устроили нам разбор.

Без крика.

Без угроз.

Без привычного для многих взрослых желания сначала раздавить, а уже потом объяснять.

Что, если честно, было намного страшнее.

______________________________________________________________________________________________

В большой столовой дворца горели свечи. На длинном столе лежали карты района, протоколы допросов, списки задержанных, найденные бумаги и описи вещей. У дальней стены стояли двое писарей – тихие, незаметные, но, судя по скорости, с которой их перья скользили по бумаге, не упускавшие ни одного слова.

Пётр Борисович Шереметев сидел во главе стола.

По правую руку от него – Василий Долгоруков.

По левую – старший Юсупов.

Мы с Анной сидели напротив. Рядом расположились остальные: Черкасский, Кумани, Демидов, Крайцер, Багратиони, Малик, Строганов, Шнайдер и прочие. Все уже успели отмыться от копоти и грязи, переодеться и даже поесть.

Но усталость с лиц никуда не делась.

У кого-то дрожали пальцы, когда он брал чашку.

Кто-то слишком прямо сидел, будто боялся расслабиться.

Кто-то, как Черкасский, выглядел так, словно готов был снова идти в бой хоть сейчас – только бы не сидеть неподвижно и не вспоминать, что именно произошло в том доме.

Шереметев посмотрел на нас.

– Итак, – начал он. – Дом взят. Люди задержаны. Часть противников убита в бою. Похищенная девушка освобождена. Казна преступников найдена. Бумаги изъяты. Нить к боярину Мстиславскому обнаружена. Сам Мстиславский к моменту нашего прибытия уже мёртв. Реальные заказчики пока не определены.

– Верно, – сказал я.

– Хорошо. Теперь ошибки.

Я внутренне усмехнулся.

Ну вот.

Полетело.

Василий Долгоруков взял первый лист.

– Черкасский слишком увлёкся первым броском. Вошёл глубоко, не убедившись, что его прикрывают с тыла. Если бы у противника имелся второй стрелок в боковом коридоре, ты мог потерять двоих своих людей ещё на входе.

Николай коротко кивнул.

– Верно.

Ни оправданий.

Ни попыток перевести разговор.

Это было хорошо.

– Кумани дважды ушёл вперёд без приказа, – продолжил Долгоруков.

– Но оба раза нашёл выход, – заметил Дмитрий.

– А в третий раз можешь найти яму, – спокойно ответил Василий Михайлович.

Дмитрий помолчал.

Потом кивнул уже без улыбки.

– Принято.

– Багратиони, – Долгоруков перевёл взгляд на Георгия. – Захват противника с топором был выполнен быстро, но ты почти не смотрел по сторонам. Рядом мог быть второй.

– Мог, – признал князь.

– И был бы, если бы твои товарищи не держали коридор.

Георгий сжал челюсти, но возражать не стал.

– Малик, – продолжил старший Долгоруков. – Верная оценка бумаг. Верно заметил, что имя Мстиславского могли оставить намеренно. Но ты отстал от своей группы, когда осматривал документы.

– На несколько секунд.

– Нескольких секунд достаточно, чтобы оказаться с ножом в спине.

– Понял.

– Демидов. Хорошая работа с замком. Но в условиях боя иногда важнее скорость, чем аккуратность.

Лев чуть поднял бровь.

– Замок открыли за несколько мгновений.

– Сегодня – да. Завтра на его месте может быть дверь, за которой человек умирает каждую секунду. Помни разницу.

– Буду помнить.

Затем Шереметев повернул голову ко мне.

– Данила.

Я выпрямился.

– Ты полез под нож.

– Девушка была у него в руках.

– Я видел.

– И?

Пётр Борисович выдержал паузу.

– И ты сделал то, что счёл нужным. Быстро. Решительно. Успешно. Фрося жива благодаря тебе, а тот человек больше никому не причинит вреда.

Я не успел расслабиться.

– Но запомни, – продолжил он. – Наследник, командир и муж не имеет права погибнуть там, где его можно заменить манёвром.

Я сжал пальцы.

Старик заметил.

Конечно, заметил.

– Не спорь, – сказал он уже мягче. – Я не обвиняю тебя в трусости. Напротив. Трусости там не было вовсе. Но храбрость – дорогая вещь. Её нельзя тратить без счёта только потому, что сердце велит броситься вперёд.

– Он мог убить её, – тихо сказал я.

– Мог.

– И я не видел другого выхода.

– Тогда ты выбрал правильно. Но командир обязан учиться видеть другие выходы раньше, чем наступает последняя секунда.

В комнате стояла тишина.

Анна ничего не сказала.

Но я чувствовал её взгляд – тревожный, тёплый и немного сердитый.

Она была рядом, когда я бросился в ту кладовую. Видела кровь. Видела, как всё произошло.

И наверняка теперь снова прокручивала этот момент в голове.

– Понял, – сказал я.

Шереметев медленно кивнул.

– Хорошо. Ошибки нужны не для того, чтобы вас унизить. Они нужны, чтобы в следующий раз вы не платили за них людьми.

Юсупов сдвинул к себе другой лист.

– Теперь о казне.

Он подвинул ко мне предварительную опись.

– Серебро, золото, вещи, оружие, долговые расписки. По первому счёту – около двадцати тысяч рублей серебром, не считая стоимости изъятых предметов и сведений, которые могут оказаться дороже денег.

Я негромко присвистнул.

Для воровского подвала – более чем серьёзно.

Такие деньги не зарабатывают мелкими кражами и торговлей краденым. Значит, дом был не просто притоном. Через него проходили сделки, связи, приказы. Он был частью чего-то большего.

– Предлагаю оформить всё как захват преступной казны людьми Шереметевых, – продолжил Пётр Борисович. – Сдать государству по закону. Получить причитающуюся долю. И эту долю выделить тебе как отдельный фонд.

– Фонд? – переспросил я.

– Деньги на людей. На обучение. На оружие. На лошадей и дорогу. На лекарства. На помощь семьям. На любые дела, для которых нельзя каждый раз ходить с протянутой рукой к старшим.

Я посмотрел на него.

Он не предлагал подачку.

Он передавал ответственность.

И проверял, понял ли я разницу.

– Двадцать процентов сразу деньгами, – сказал я. – Распределить между теми, кто участвовал.

Старшие переглянулись.

Юсупов едва заметно улыбнулся.

– Понимает, – произнёс он.

– Дружина должна получить своё, – продолжил я. – Люди шли в дом, рисковали, вытаскивали раненых, держали проходы. Нельзя говорить им о чести и верности, если после дела всё достанется тем, кто сидел в тёплой комнате.

– Верно, – сказал Василий Долгоруков.

– Остальные восемьдесят процентов – в общий фонд, – закончил я. – На подготовку, снаряжение, лечение, обучение. И на семьи тех, кто будет с нами. Если человек служит рядом, он должен знать: его жена, родители, дети или младшие братья не останутся на улице, если с ним что-то случится.

Шереметев долго смотрел на меня.

Потом кивнул.

– Вот теперь разговор взрослый.

Анна под столом легко коснулась моих пальцев.

И я вдруг понял, что именно сейчас – не во время штурма, не при найденных сундуках и не в доме мёртвого боярина – наша маленькая стая впервые начинает становиться чем-то настоящим.

Не компанией молодых наследников.

Не временным союзом.

Командой.

____________________________________________________________________________________________________

На следующий день в большой комнате собрались все.

Четырнадцать родов.

Наши бойцы.

Девушки, которые тоже не ушли, хотя могли бы. Старшие не запрещали им присутствовать, а молодые уже слишком хорошо знали: если отстранять своих от важных разговоров, потом придётся объяснять, почему решения принимались без них.

Анна стояла рядом со мной.

И я чувствовал: ей нравится происходящее.

Не золото.

Не удачный штурм.

Не то, что у нас появились деньги.

Ей нравилось, что люди постепенно становятся командой. Что они смотрят друг на друга уже не как на чужих представителей чужих фамилий, а как на тех, с кем пришлось пройти через опасность.

На столе лежали кошели, расписки и подробная ведомость, составленная Яном Шнайдером.

Сам Ян выглядел почти счастливым.

Полагаю, только он мог испытывать подобное чувство, когда перед ним лежали таблицы распределения военной добычи.

– Все отработали хорошо, – сказал я, обводя взглядом собравшихся. – Но можем лучше.

Никто не возразил.

Потому что каждый сам помнил, где ошибся.

– Мы взяли трофей. Сдали его власти по закону. Получили свою долю. Восемьдесят процентов остаётся в общем фонде. На развитие, подготовку, снаряжение, лечение и тех, кто придёт после нас.

Кто-то одобрительно кивнул.

– Двадцать процентов – непосредственным участникам. Дружине.

Ян тут же взял карандаш.

– По какому расчёту?

– По старому и понятному. Как у дружин, ушкуйников и казаков. Десять долей общему командиру. Три доли старшим дружинникам. По одной доле младшим бойцам.

Ян быстро заскрипел карандашом.

– Пятнадцать командиров – это сто пятьдесят долей только по старшей ставке.

– Нет, – поправил я. – Общий командир в этот раз один. Остальные четырнадцать – старшие дружинники.

Ян пересчитал.

– Десять долей тебе. Четырнадцать по три – сорок две. Сорок пять младших бойцов по одной. Всего девяносто семь долей.

– Верно.

– Люблю, когда война имеет понятную бухгалтерию, – пробормотал Ян.

– Ты ненормальный, – заметил Борис Шереметев.

– Зато полезный.

Я взял первый кошель и передал его Черкасскому.

– Командирам – получить по ведомости. Каждый отвечает за то, чтобы его люди получили всё сполна.

Николай принял кошель и расписку.

– Получат.

– И сестрёнок не забудьте, – добавил я. – Девушки участвовали не меньше многих мужчин. У кого были свои бойцы или своё дело – получат долю наравне.

На секунду стало тихо.

Потом Мария Шереметева улыбнулась.

– Вот это правильно.

– Надёжный тыл – половина победы, – сказал я.

– А вторая половина? – спросил Ефрем.

– Чтобы тебя вовремя заткнули, когда ты лезешь первым.

По комнате прокатился смех.

Даже Ефрем усмехнулся.

Напряжение окончательно отпустило людей. Кто-то заговорил громче. Кто-то принялся обсуждать, что теперь можно купить: новый карабин, хорошую зимнюю одежду, сапоги, лошадь для семьи. Молодые бойцы переглядывались с тем особенным выражением лиц, которое бывает у людей, впервые убедившихся: обещания действительно выполняются.

В этот момент в дверь заглянул слуга.

– Данила Андреевич… к вам пришли.

Я переглянулся с Анной.

– Похоже, гости.

_______________________________________________________________________________________________

В малой гостиной нас ждали Родион, Фрося и ещё шестеро.

Четверо парней.

Две девушки.

Они стояли настороженно, не зная, куда деть руки и куда смотреть. Одежда на всех была простая, но чистая. Кто-то явно постарался привести себя в порядок перед визитом во дворец: заштопанные рукава, вычищенные сапоги, волосы собраны аккуратнее, чем обычно.

Но привычки не спрячешь.

Каждый держался так, чтобы видеть окна, двери и товарищей.

Артель.

Стая.

Не дворцовые люди.

Не гвардейцы.

Но те, кто уже привык рассчитывать друг на друга.

Родион сделал шаг вперёд.

– Это Мирон. Тихон. Степан. Яков. А это Груня и Дарка.

Я кивнул каждому.

Мирон оказался самым крупным: широкие плечи, тяжёлые ладони грузчика, спокойное лицо. Такой, кажется, мог молча перенести полдома, а потом спросить, куда поставить вторую половину.

Тихон – худой, быстрый, с насмешливыми глазами. У него был вид человека, который в детстве научился бегать раньше, чем говорить, и с тех пор не особенно изменился.

Степан стоял чуть в стороне, но взгляд его постоянно скользил по замкам, дверным петлям, светильникам, окнам. Он оценивал всё, что можно открыть, починить, укрепить или сломать.

Яков, светловолосый и хмурый, смотрел на меня так, будто уже решил, что не любит.

И это было нормально.

Мне не нужна была любовь с первой встречи. Достаточно честности.

Груня была высокой, крепкой девушкой с прямой спиной и спокойными серыми глазами. Она не пыталась выглядеть мягче или слабее, чем есть.

Дарка – тонкая, быстрая, почти незаметная. Пока не встречалась с тобой взглядом. Тогда становилось понятно: она видит больше, чем показывает.

Фрося стояла между ними.

Она уже не выглядела сломленной.

Только очень уставшей.

Анна подошла к ней первой.

– Как ты?

– Лучше, госпожа.

– Анна.

Фрося смутилась.

– Не могу так.

– Сможешь, – спокойно ответила Аня. – А если пока не можешь, научишься.

Фрося вдруг улыбнулась.

Маленькой, осторожной улыбкой.

Я повернулся к Родиону.

– Предложение простое. Пойдёте ко мне в команду?

– Что за команда? – спросил Яков.

Голос у него был жёсткий.

Хорошо.

Не все должны сразу кивать, особенно когда речь идёт о собственной жизни.

– Люди, которые будут защищать друг друга, учиться, работать и ходить туда, куда другим лучше не ходить, – ответил я. – Парни – ко мне, в охрану и разведку. Девушки – к Анне. Не прислугой. Своими.

– А если мы откажемся? – спросил Родион.

– Тогда получите деньги на первое время, помощь с бумагами и жильём. И уйдёте туда, куда захотите.

Яков прищурился.

– Без долга?

– Без долга.

– Так не бывает.

– Бывает, – сказала Анна. – Просто редко.

Родион молчал.

Я не торопил.

Предлагать человеку новую жизнь легко. Особенно если ты стоишь в тёплой гостиной, а он недавно вытащил сестру из подвала.

Но заставлять нельзя.

Люди, которых принудили, в бою становятся слабым местом.

– Условия? – спросил он наконец.

Вот теперь пошёл настоящий разговор.

Жильё.

Питание.

Жалованье.

Одежда.

Лечение.

Обучение грамоте – если нужно.

Оружие и снаряжение – под учёт, но не из милости.

Доля в любом деле, где они участвуют.

Помощь семье, если кто-то будет ранен или погибнет.

Право уйти, если поймут, что такая жизнь им не подходит.

Я объяснял всё прямо. Без дворянских оборотов. Без красивых обещаний, за которыми потом оказывается мелкий шрифт и чужая подпись.

– А если кто-то тронет Фросю? – спросил Родион.

Он сказал это тихо.

Но в комнате стало прохладнее.

– Тогда сначала этот кто-то будет иметь дело с ней, – ответила Анна.

Фрося подняла подбородок.

– Потом со мной, – добавил Родион.

– А потом с нами, – спокойно сказал я.

Груня хмыкнула.

– За слова отвечаете?

– Придётся, – усмехнулся я. – У нас тут с этим строго.

Они переглянулись.

Недолго.

Людям вроде них обычно не дают возможности размышлять слишком долго. Жизнь слишком часто требует решения сейчас – в переулке, на пристани, возле чужой двери.

Родион посмотрел на сестру.

Фрося кивнула.

Потом он взглянул на остальных.

– Согласны? – спросил он.

– Согласны, – первой сказала Груня.

– А куда деваться? – фыркнул Тихон. – Здесь хотя бы кормят, обещают учить и не делают вид, что мы прозрачные.

– Согласны, – повторил Мирон.

Степан молча кивнул.

Дарка – тоже.

Яков подумал дольше всех.

Потом нехотя произнёс:

– Ладно. Посмотрим, как вы за слова отвечаете.

– Это честно, – сказал я.

– Согласны, – подвёл итог Родион.

– Согласна, – тихо добавила Фрося.

И в этот момент их стало больше.

___________________________________________________________________________________________________

Вечером я привёл новых людей в ту часть дворца, где уже жили наша охрана.

Анна шла рядом и едва заметно улыбалась.

– Ты опять собираешь вокруг себя потерянных людей.

– Наверное.

– А потом удивляешься, почему они готовы идти за тобой.

– Я не удивляюсь, – ответил я. – Я благодарен.

В комнате было тепло.

На столе стояли хлеб, мясо, сыр, яблоки, миски с кашей, кувшин с квасом и большой чайник, который Анна почему-то называла необходимым условием цивилизации.

– Потому что без чая люди начинают принимать дурные решения, – однажды объяснила она.

Я не рискнул спорить.

Родион с друзьями держались настороженно ровно две минуты.

Потом Тихон увидел, как один из наших ловко жонглирует яблоками, и с сомнением спросил:

– А это у вас охрана такая?

– Нет, – ответил я. – Это самые опасные люди. Они ещё и поют.

Тихон посмотрел на бойца, потом на остальных.

– Тогда я лучше в разведку.

Смех снял напряжение.

Груня быстро нашла общий язык с Анной и Марией Шереметевой. Уже через четверть часа они обсуждали, чем лучше ударить человека, чтобы он потом долго думал о своём поведении.

– Если по плечу, он ещё может взяться за оружие, – рассуждала Груня.

– Тогда по колену, – предложила Мария.

– Колено – это если нужно, чтобы запомнил, – добавила Анна. – А если нужно быстро остановить, лучше знать, куда бить и чем.

Я решил не вмешиваться.

Дарка за несколько минут уже знала, где находятся лестницы, задний выход, кладовые и окно, из которого видна половина двора.

Степан добрался до дверного замка, осмотрел его и мрачно сказал:

– Хороший. Но можно сделать лучше.

– Вот и займёшься, – тут же отозвался Крайцер.

Мирон помог поставить у стены тяжёлый сундук, который двое слуг до этого пытались сдвинуть без особого успеха.

Тихон спорил с кем– то из наших о том, кто быстрее пробежит от ворот до кухни, не попавшись на глаза дворецкому.

Яков сидел молча и наблюдал.

Но уже не так зло, как в гостиной.

Фрося устроилась рядом с Анной. Сначала просто слушала. Потом стала отвечать – коротко, по делу.

– Ты умеешь читать? – спросила Аня.

– Немного. Старый дьячок учил. По складам.

– Будешь учиться дальше.

Фрося нахмурилась.

– А зачем?

Анна посмотрела на неё серьёзно.

– Потому что мир любит пользоваться теми, кто не может прочесть бумагу, которую ему дают подписать.

Фрося медленно кивнула.

– Это верно.

– И писать научишься, – добавила Анна. – Чтобы самой отвечать на письма. И считать. Чтобы никто не мог обмануть тебя с деньгами.

– А если я не справлюсь?

– Справишься. Ты уже справилась с куда худшим.

Родион сидел напротив меня.

Когда шум вокруг стал громче, он наклонился ближе.

– Ты ведь не просто муж Шереметевой, – сказал он тихо.

– Нет.

– Кто тогда?

Я посмотрел на него.

Сказать правду нельзя, пока нельзя.

Не всю.

Да и правда у меня была такая, что после неё нормальный человек сначала проверит, не заболел ли я, а потом позовёт лекаря.

– Человек, которому очень не нравится, когда другие решают за него, как должна жить Россия, – ответил я.

Родион усмехнулся.

– Это я понимаю.

– Вот и хорошо.

Он помолчал, вертя в пальцах кружку с квасом.

– А если за тобой придут?

– Придут.

– И что тогда?

Я посмотрел на комнату.

На Анну, объяснявшую Фросе что-то про буквы.

На Груню, которая уже спорила с Марией так, будто они знакомы лет десять.

На новгородцев, матросов, дворян, вчерашних уличных людей.

На тех, кто ещё недавно был сам по себе.

– Тогда встретим, – сказал я.

Родион кивнул.

И больше вопросов не задавал.

_______________________________________________________________________________________________

Через два дня всё наконец стихло.

Старшие разъехались по своим делам. Молодёжь вернулась к занятиям, письмам, семейным обязанностям и тем бесконечным разговорам, которые начинаются после первого настоящего дела.

Новые люди получили комнаты, одежду, первые поручения и столько впечатлений, что ещё долго не могли уснуть.

Фрося начала заниматься с учителем, которого Анна нашла почти немедленно.

Степан составил список того, что нужно укрепить, заменить и починить.

Дарка умудрилась за день узнать дворец лучше некоторых слуг.

Тихон действительно ушёл в разведку – пока только по двору и прилегающим улицам, но вернулся довольный, как кот, стащивший сметану.

Родион большую часть времени проводил с Семёном Рудаком и Матвеем Таровым. Учился молча, внимательно, без лишних слов.

За окном шёл дождь.

Тихий.

Ровный.

Он стучал по стеклу, стекал по карнизам и размывал огни Петербурга в золотистые пятна.

Анна сидела на подоконнике, завернувшись в плед. Рыжие волосы она распустила, и теперь они мягко падали на плечи. Она смотрела на город так, будто пыталась разглядеть за мокрыми крышами ответы на вопросы, которых никто пока не знал.

Я подошёл сзади и обнял её.

Она откинулась ко мне спиной.

– Устал? – спросила она.

– Немного.

– Врёшь.

– Очень.

Она повернулась ко мне.

В её глазах было всё сразу: тревога, нежность, упрямство, усталость.

И любовь.

Та самая, от которой иногда становится страшно, потому что понимаешь, сколько можешь потерять.

– Ты убил человека, – тихо сказала она.

Я кивнул.

– Да.

– Тебе тяжело?

– Да.

Она взяла мою ладонь в обе руки.

– Ты спас Фросю.

– Я знаю.

– И всё равно тяжело.

– И всё равно.

Анна притянула меня ближе.

– Хорошо.

Я посмотрел на неё.

– Хорошо?

– Хорошо, что тебе не всё равно. Значит, ты ещё ты.

Я закрыл глаза.

Она всегда умела сказать именно то, что нужно.

Даже когда сама не представляла, насколько точно попадает.

– Я скучал по тебе, – сказал я.

Она улыбнулась.

– Мы два дня были в одном доме.

– И всё равно скучал.

– Это уже какая-то болезнь.

– Тяжёлая. Неизлечимая.

– Бедный великий спаситель России.

– О, это уже звучит опасно.

– Дан.

– Иду.

Мы целовались долго.

Без спешки.

Как люди, которые слишком часто смотрели смерти в глаза – и теперь вдруг получили право просто быть рядом.

За окнами шумел дождь.

Петербург жил своей большой, холодной, опасной жизнью. В его переулках ещё прятались люди, готовые продать чужую жизнь за серебро. В домах старых родов горели свечи над заговорами. Где-то уже двигались те, кто решил свалить вину на Рюриковичей. Где-то другие – возможно, сами Рюриковичи – пытались понять, кто и зачем втягивает их в чужую игру.

Впереди были враги.

Тайны.

Новые удары.

Но здесь, в тёплой комнате, была Анна.

Моя рыжая мечта.

Моя жена.

Моя сила.

И я вдруг совершенно ясно понял:

что бы ни готовили нам враги, какие бы старые роды ни шевелились в темноте, какие бы тайны ни прятались за громкими именами – теперь я не один.

У меня были свои.

И ради них стоило идти дальше