Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)

Глава 13. Древняя столица

После обеда мы ехали в дивизию.

Мороз стоял крепкий. Лошади выбрасывали пар. Колёса саней скрипели по утоптанному снегу. Молодёжь ехала отдельно, но всё равно шумела так, будто в каждом возке сидел целый полк.

Борис Шереметев пытался спорить с Михаилом Долгоруковым о том, кто из них будет командовать лучше. Михаил терпеливо объяснял, что командовать лучше будет тот, кто первым перестанет спорить. Ефремов хохотал. Георгий Багратиони бросал на всех вызов за вызовом одним взглядом. Ян Шнайдер уже спрашивал, сколько стоит хороший конь и можно ли будет наладить отдельную закупку овса.

– Он даже на войну смотрит как на торговое дело. – Тихо заметила Аня.

– А война и есть торговое дело. Только платят в ней часто кровью.

Она посмотрела на меня с укором.

– Не говори так.

– Прости. Просто правда иногда звучит некрасиво.

В расположении дивизии нас встретил Суворов.

Невысокий, быстрый, живой. В его глазах уже плясали те самые искры, которые я видел у людей, по-настоящему любящих своё дело.

Он поклонился коротко.

– Государь.

– Александр Васильевич.

– Молодых привезли?

– Привёз. Жаловаться будете потом.

Суворов оглядел ребят.

Не как придворных детей. Не как наследников фамилий. Как будущих офицеров.

– Хороши. – Сказал он наконец. – Чистые, сытые, гордые. Самое время портить.

Борис Шереметев чуть не поперхнулся.

– Александр Васильевич…

– А что? – Суворов повернулся к нему. – Ты, молодой граф, на коне сидеть умеешь?

– Умею.

– А падать?

– Тоже.

– Вот и славно. Значит, уже есть начало науки.

Потом он повернулся ко мне.

– Государь, разрешите говорить с ними прямо?

– Если перестанете – считайте, что я заболел.

– Хорошо. – Кивнул он. – Тогда слушайте все. Здесь фамилии снимают у ворот. Остаётся человек. Умеет – идёт вперёд. Не умеет – учится. Не хочет учиться – идёт домой. Понятно?

– Понятно. – Ответили ребята нестройно, но громко.

– Непонятно. – Отрезал Суворов. – Когда понятно – говорят так, чтобы слышно было через поле.

– Понятно! – Рявкнули уже все.

Я усмехнулся.

Потом началась работа.

Не красивый парад. Не игра.

Построение. Развороты. Бег в снегу. Переход через препятствия. Работа с мушкетом. Конный строй. Смена позиций. Разбор ошибок.

Мой взвод состоял из новгородцев, которых Родион успел подобрать и проверить через своих людей. Крепкие парни. Разные. Кто-то из посадских, кто-то сын мелкого служилого, кто-то из вольных работников, кто-то из тех, кому уже надоело смотреть, как благородные решают всё без них.

Родион стоял рядом, хмурый, привычно внимательный.

– Нормальные. – Сказал он, наблюдая, как один из новгородцев слишком резко дёргает мушкетом. – Только этот, Фёдор, горячий. Вперёд полезет.

– Значит, поставим рядом с тем, кто умеет думать.

– Не всегда помогает.

– А ты?

– А я ему по затылку дам, если сильно полезет.

– Вот поэтому ты у меня и отвечаешь за порядок.

Родион покосился на меня.

– Не у тебя. У России.

– Ладно. У России.

Именно тогда прозвучал выстрел.

Один.

Сухой. Резкий.

Мир сначала будто остановился.

Потом всё рвануло.

Родион ударил меня в плечо. Я рухнул в снег, не понимая ещё, откуда стреляли. Над головой закричали. Кто-то рванул саблю. Лошади шарахнулись. Солдаты мгновенно сомкнули строй.

– Левый флигель! Крыша! – Рявкнул Суворов.

Второй выстрел не прозвучал.

Не успел.

Молодёжь сработала быстрее, чем я ожидал. Черкасский и Ефремов рванули к строениям. Тихон Леший исчез где-то сбоку. Яков Сивый уже бежал вдоль стены, пригнувшись. Мирон с двумя солдатами перекрыл проход к конюшням.

– Дан! – Аня была рядом, белая от ярости и страха.

– Цел. – Сказал я, поднимаясь.

Снег на рукаве был холодный. Сердце билось так, что хотелось выругаться на весь плац.

– Не геройствовать. – Прошипела она.

– Я лежал в снегу.

– Это не считается.

Через несколько минут стрелка привели.

Молодой человек. Не солдат. Не крестьянин. Хорошо одет, хотя поверх кафтана была грубая накидка. Лицо серое. Правая рука дрожала.

Он смотрел не на меня.

На снег.

– Имя. – Спросил я.

Он молчал.

Шешковский, оказавшийся рядом почти невероятно быстро, наклонился к нему.

– Имя.

– Алексей… – Выдохнул тот. – Алексей Мстиславский.

У меня внутри всё похолодело.

– Какая ветвь? – Спросил я.

Он поднял глаза.

И в них было не фанатичное безумие. Хуже.

Уверенность человека, которого убедили, что он делает правильное дело.

– Настоящий государь не может быть тем, кого вы поставили. – Прошептал он. – Вы все… чужие. Узурпаторы.

– Кто тебе это сказал?

Он усмехнулся разбитыми губами.

– Вы всё равно не успеете.

Вот тогда я понял.

Счёт действительно шёл на минуты.

– Родион! – Рявкнул я. – Коней!

– Уже!

– Черкасский, Ефремов – со мной. Долгоруков, остаёшься здесь. Никого не выпускать. Шешковский – людей на дом Мстиславских. Немедленно.

– Государь, нельзя… – Начал Шереметев.

– Можно. Потому что если мы сейчас будем собирать совет, там уже никого не будет.

Мы рванули.

Петербург мелькал белыми улицами, тёмными домами, мостами, дворами. Люди шарахались от коней. Сани уступали дорогу. Мороз бил в лицо.

Дом Мстиславских стоял тихий.

Слишком тихий.

Ворота были открыты.

На снегу лежал сторож.

Живой. Связанный. С кляпом во рту.

– Поздно. – Сказал Черкасский.

Я уже знал.

Мы вошли.

Внутри пахло дымом, кровью и дорогими духами.

Боярин Мстиславский лежал в кабинете у стола. Горло было перерезано точно, профессионально. На груди, поверх тёмного кафтана, лежала печать.

Серебряная.

Сокол.

Тот самый сокол Рюриков.

Я взял печать двумя пальцами.

Холодная.

– Они снова обрубили концы. – Тихо сказал Ефремов.

– Да. – Ответил я.

Я смотрел на мёртвого человека.

Он мог быть врагом. Мог быть глупцом. Мог быть участником заговора или просто пешкой. Но кто-то решил, что он больше не нужен.

И этот кто-то не боялся убивать бояр.

Не боялся подставлять Рюриков.

Не боялся стрелять в императора.

– Ладно. – Сказал я наконец. – Разберёмся.

– Государь? – Спросил Черкасский.

Я сжал печать в ладони.

– Разберёмся. Но теперь не они будут решать, когда и где наносить удар.

Тренировки продолжились на следующий день.

И ещё через день.

И через неделю.

Потому что жизнь не останавливается из-за того, что кто-то хотел тебя убить. Особенно если ты не можешь позволить ей остановиться.

Суворов гонял всех беспощадно.

Парни падали в снег, вставали, ругались, смеялись, снова падали. Девушки не оставались в стороне. Аня, Евдокия, Мария, Анна Демидова, Лидия, Лейла, Алина – каждая нашла своё место.

Кто-то учился перевязывать раны. Кто-то распределял припасы. Кто-то работал с картами. Кто-то ездил верхом. Кто-то, как Алина, откровенно пытался выпросить саблю получше.

– Тебе эта чем не нравится? – Спросил я, когда она в очередной раз разглядывала оружие.

– Тяжёлая.

– Сабля и должна быть тяжёлой.

– Не настолько.

– Алина, ты просто хочешь красивую.

– Конечно хочу. Я же не мужик, чтобы носить что попало.

Рядом фыркнула Анна Демидова.

– Тебе не сабля нужна. Тебе нужен кузнец, который согласится сделать оружие под твою руку.

– Вот! – Алина торжествующе повернулась ко мне. – Видишь? Умные женщины уже всё решили.

Лев Демидов, услышав это, молча посмотрел на сестру, потом на Алину.

– Сделаю чертёж. – Сказал он.

Алина на миг растерялась.

– Правда?

– Сказал – сделаю.

И я заметил, как она улыбнулась уже совсем иначе.

Тише.

Не так, как обычно.

– Ого. – Шепнул мне Борис Шереметев.

– Молчи. – Так же тихо ответил я.

– Я ничего не сказал.

– Вот именно. А лицо у тебя сказало.

Симпатии завязывались странно и быстро.

В этом не было ничего удивительного.

Люди, которые вместе бегут под снегом, перевязывают руки после учебного боя, спорят над картой, едут ночью в одном обозе и знают, что завтра кто-то может не успеть увернуться от настоящей пули, – они сближаются не так, как на балу.

Михаил Долгоруков всё чаще задерживал взгляд на Лейле Бакихановой, когда она тихо и точно пересказывала сведения, полученные из писем восточных купцов. Лейла делала вид, что не замечает. Но замечала.

Петер Крайцер с неожиданным терпением объяснял Варваре Строгановой устройство походной аптечки, а она слушала его слишком внимательно для простой вежливости.

Борис Шереметев, который мог спорить с кем угодно, вдруг становился удивительно осторожным рядом с Евдокией Долгоруковой. А та, кажется, уже знала это и иногда специально задавала ему вопросы, на которые невозможно было ответить красиво.

Николай Юсупов играл на клавикордах в одном из дворцовых залов, и Елизавета Черкасская сидела рядом, не перебивая. В их молчании было больше разговора, чем в половине столичных гостиных.

Аня наблюдала за всем этим с весёлым прищуром.

– Ну что? – Спросила она меня вечером.

– Что?

– Кто кого окрутит?

– Ты, кажется, императрица. Тебе положено думать о государственных делах.

– Это и есть государственное дело. Новые рода. Новые правила. Новые семьи.

– Ты уже брачные планы строишь?

– Нет. Я просто смотрю.

– Опасно, когда ты просто смотришь.

Она рассмеялась и поцеловала меня в щёку.

– Не бойся. Я никого насильно не поженю.

– Уже легче.

– Но если кто-то будет слишком долго думать, я могу немного помочь.

– Вот теперь опять страшно.

В Москву мы выехали в конце января.

Пора была ехать.

Петербург уже принял новую власть. Не весь – слишком рано было говорить так уверенно. Но принял достаточно, чтобы столица работала. Сенат заседал. Комитеты спорили. Курьеры ехали. Полки перестраивались. Шуваловские люди давали показания. Одни искренне, другие – после очень долгих разговоров с Шешковским.

Москва ждала.

И Москва была другой.

Если Петербург смотрел в море, в Европу, в будущее, то Москва смотрела в прошлое. В старые соборы. В родовые палаты. В кривые улицы. В Кремль. В кладбища предков. В память, которую невозможно приказом переписать.

Когда мы въехали в город, я почувствовал это сразу.

Звон колоколов.

Запах дыма, хлеба, лошадей, снега.

Толпы на улицах.

Лица в окнах.

Москва не кланялась так, как Петербург. Она смотрела.

Кто ты?

Откуда взялся?

Настоящий ли?

Достоин ли?

– Непростой город. – Сказал рядом Родион.

– Ты это сейчас очень мягко сказал.

– Я в Москве бывал. Тут если тебе улыбаются – ещё не значит, что не считают дураком.

– А в Петербурге?

– В Петербурге улыбаются, потому что хотят понять, сколько ты стоишь.

– Прекрасно. Значит, у меня две столицы. Одна считает, сколько я стою. Другая – настоящий ли я.

– Зато скучно не будет.

На улицах стояли московские дворяне, купцы, духовенство, ремесленники. Молодые московские щёголи в дорогих кафтанах смотрели на нашу компанию с недоумением.

На молодых князей и графов, которые ехали не в золочёной карете, а рядом с солдатами. На девушек, которые не прятали глаз и умели держаться в седле. На меня – молодого, слишком молодого для многих, императора без привычной придворной тяжести.

– Волки. – Услышал я чей-то шёпот.

– И волчицы. – Ответил другой голос.

Я усмехнулся.

Пусть.

Иногда полезно, когда тебя немного боятся.

Но в городе действительно висело что-то тяжёлое.

Не просто сомнение.

Ожидание.

Словно Москва держала дыхание.

И на третий день это ожидание прорвалось.

Сначала были крики.

Потом толпа.

Потом слова, которые всегда появляются, когда кому-то нужно разрушить власть, не объясняя людям, что будет после.

– Царь ненастоящий!

– Подменили!

– Волки дворец захватили!

– Не наш государь!

Я стоял у ворот Кремля, слушал этот гул.

Толпа была большая. Не вся враждебная. Большинство просто пришло посмотреть. Кто-то испугался. Кто-то поверил чужому крику. Кто-то хотел понять, что будет.

– Не выходи. – Жёстко сказал Шереметев.

– Выйду.

– Государь…

– Если я спрячусь за солдатами, они запомнят только солдат.

– Там может быть стрелок.

– Может.

Аня встала рядом со мной.

– Я с тобой.

– Аня.

– Не начинай. Мы уже это проходили.

Я посмотрел на неё.

На рыжие волосы под тёмной накидкой. На спокойное лицо. На глаза, в которых было и страх, и упрямство.

– Ладно. Но не отходи.

– Не отойду.

Мы вышли.

Без кареты. Без высокого помоста. Просто на ступени.

Толпа шумела ещё несколько секунд.

Потом начала затихать.

Я поднял руку.

– Кто кричал, что я ненастоящий?

Ответа не было.

– Хорошо. Тогда скажу я. Я не буду просить вас верить мне потому, что на мне корона. Корону можно надеть на любого. Я не буду просить вас любить меня за три дня, за неделю, за месяц. Это тоже глупо.

Люди слушали.

– Но я здесь. Перед вами. Не за стеной. Не за пушками. Я не приехал в Москву брать у неё поклоны. Я приехал сказать: Россия не будет игрушкой для тех, кто хочет снова решать всё заговором, чужими руками и чужой кровью.

Кто-то выкрикнул:

– А Рюриковичи?

Я кивнул.

– Рюриковичи – часть нашей истории. И если есть законный наследник, если есть род, если есть правда – мы разберёмся честно. Не тайным ножом. Не убийствами. Не пулями из-за угла.

Толпа зашевелилась.

– А вы кто? – Крикнул кто-то другой.

Я посмотрел прямо туда, откуда донёсся голос.

– Я тот, кто отвечает за страну сегодня. И я не позволю никому превратить Москву в поле для новой смуты.

Тишина.

Потом вдруг Аня шагнула вперёд.

– А я – его жена. – Сказала она громко. – И я не родилась во дворце. Я знаю, что такое, когда за тебя решают сильные люди. Когда считают, что можно отнять твою жизнь, твою волю, твоё имя. Мы не для того пришли сюда, чтобы вам стало хуже. Но если вы сами отдадите свою судьбу тем, кто прячется в толпе и шепчет ложь, – никто вас не спасёт.

Это было сказано просто.

Без придворной красоты.

И именно поэтому сработало.

Я увидел, как меняются лица.

Сомнение не исчезло мгновенно. Так не бывает. Но оно стало другим. Уже не злым. Уже не готовым к драке.

И тогда где-то сбоку щёлкнул кремень.

Я услышал звук раньше, чем понял.

Человек в сером кафтане поднял пистоль.

– Дан! – Крикнула Аня.

Выстрела не было.

Толпа сама рванулась к нему.

Кто-то ударил по руке. Кто-то сбил с ног. Пистоль упал в снег. И через секунду его уже тащили, били, кричали.

– Стой! – Рявкнул я.

Но было поздно.

Толпа не слушала.

Не потому что была жестокой.

Потому что вдруг поняла, что её хотели использовать.

Поняла, что человек с пистолем не пришёл защищать Москву. Он пришёл убить тех, кто вышел к ней без страха.

Солдаты вытащили стрелка живым. Едва.

Шешковский, появившийся как тень, посмотрел на него и тихо сказал:

– Этот говорить будет.

Я не ответил.

Я смотрел на людей.

На московские лица. На снег. На Кремль. На Аню рядом.

И вдруг почувствовал: поверили.

Не все.

Но достаточно.

Новое время не приходит от указа.

Оно приходит в ту минуту, когда люди перестают ждать, что кто-то решит за них, и сами делают выбор.

Последняя ночь в Москве была тихой.

Мы наконец остались одни.

Без советников. Без охраны в соседней комнате – хотя охрана, конечно, была. Без бумаг на столе. Без карт. Без докладов. Без слов «государь», «приказ», «опасность», «следствие».

За окнами лежала Москва.

Древняя. Тёмная. Огромная.

Вдалеке звонил колокол.

Аня сидела на подоконнике, завернувшись в тёплую шаль. Огонь свечей отражался в её волосах, и они казались почти золотыми.

Я подошёл и встал рядом.

– Устала? – Спросил я.

– Очень.

– Прости.

Она повернула голову.

– За что?

– За всё это. За выстрелы. За толпы. За то, что я втянул тебя в историю, которая всё время пытается нас убить.

Аня долго молчала.

Потом взяла моё лицо ладонями.

– Дан. Ты не втянул меня. Я сама пошла.

– Тогда за то, что не остановил.

– А ты бы смог?

Я попытался улыбнуться.

Не смог.

– Нет.

– Вот и я не смогла бы уйти.

Она поцеловала меня.

Сначала мягко. Почти осторожно.

Потом крепче.

И я вдруг понял, как сильно устал держаться. Как сильно боялся все эти дни. Не за себя даже. За неё. За ребят. За Родиона. За каждого, кто поверил мне и теперь стоял рядом.

Я обнял её.

– Я иногда думаю, что не справлюсь. – Тихо сказал я.

– Справишься.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. – Она улыбнулась. – Но я буду рядом и стану напоминать, что ты не один.

– Это очень сильный довод.

– Я вообще сильная.

– Это правда.

Она прижалась ко мне лбом.

– Только пообещай.

– Что?

– Не станешь холодным. Не превратишься в одного из тех, кто думает, что люди – это просто цифры на бумаге.

Я закрыл глаза.

Передо мной были Сенат. Карты. Полки. Верфи. Княжества. Дороги. Будущие войны. Будущие смерти. Огромная страна, которую нельзя спасти одними добрыми словами.

Но и одними приказами – тоже нельзя.

– Обещаю. – Сказал я. – Если начну забывать, ты мне скажешь.

– Скажу.

– Даже при всём Сенате?

– Особенно при всём Сенате.

Я тихо рассмеялся.

– Бедный Сенат.

– Ничего. Привыкнет.

Мы стояли у окна, пока над Москвой не начал светлеть снег.

Впереди был путь.

Петербург. Армия. Флот. Киев. Чернигов. Польские земли. Крым. Кавказ. И ещё много людей, которые захотят проверить, насколько крепко новый император держит власть.

Но этой ночью я не думал о них.

Этой ночью у меня была Аня.

И этого было достаточно, чтобы утром снова идти дальше.

Глава 14. 1 Последние приготовления

Санкт-Петербург,

Зимний дворец.

20 марта 1762 года

Утро пришло в Зимний дворец серым, холодным и слишком тихим.

За высокими окнами лежал Петербург – белёсый от мартовского снега, тёмный от воды, тяжёлый от ветра с Невы. Во дворце уже просыпались люди: где-то скрипнули двери, вдалеке застучали каблуки караульного, за стеной негромко переговаривались Фрося с Даркой.

Аня ещё лежала, уткнувшись носом мне в плечо. Рыжие волосы рассыпались по подушке таким беспорядком, что любой придворный парикмахер умер бы от ужаса. А мне нравилось.

Очень.

Я лежал, смотрел в потолок и пытался понять простую вещь.

Почему время вдруг понеслось так, словно кто-то поджёг ему хвост.

Ещё недавно мы были на станции. Металл, тишина, звёзды за иллюминаторами, Нэйро, которая считала себя самой умной во Вселенной. Потом Куба, море, пираты, кровь на палубе, рыжая девчонка с саблей в руках и упрямым взглядом.

Потом – века.

Корабли. Переходы. Города. Люди.

А теперь я лежу в Зимнем дворце, мне двадцать, рядом моя жена, а через несколько дней я поведу армию на запад, туда, где ещё спят старые русские города, старые рода и старая память.

– Ты опять не спишь. – Сонно сказала Аня.

– Сплю. Просто очень деятельно.

Она приподнялась на локте, посмотрела на меня одним зелёным глазом и фыркнула.

– Когда ты так говоришь, Дан, я начинаю переживать.

– А я начинаю думать.

– Это ещё хуже.

Я улыбнулся, притянул её к себе.

– Время ускорилось, Ань.

– В смысле?

– В прямом. Будто мы не в тысяча семьсот шестьдесят втором, а где-нибудь на пороге другого века. Люди раньше боялись лишнее слово сказать. А теперь уже спорят, предлагают, требуют, сами думают, куда идти.

– Потому что ты им разрешил.

– Не я.

– Ты. – Упрямо повторила она. – Ты вышел к людям. Ты не спрятался за гвардией. Ты не начал всех вешать после мятежа. Ты собрал вокруг себя тех, кто хочет работать. И ты сам всё время бежишь впереди.

– Ну, это у меня профессиональное.

– У тебя профессиональное – сначала полезть туда, где опасно, а потом объяснять, что иначе было нельзя.

– Иногда действительно нельзя.

Аня помолчала. Потом медленно провела пальцем по старому шраму у меня на боку.

Куба.

Другая жизнь.

Наше начало.

– Я знаю. – Тихо сказала она. – Но иногда мне хочется, чтобы у нас была просто неделя. Без заговоров. Без Сената. Без людей, которым надо объяснять, почему нельзя воровать казённое железо и продавать солдатские сапоги.

– Неделя будет.

– Когда?

– Когда построим нормальную страну.

Она тихо рассмеялась.

– Значит, никогда.

– Вот именно поэтому надо строить быстро.

Аня села, завернулась в одеяло и посмотрела в окно.

– Ты ведь правда решил разбудить всю Россию?

– Да.

– И не боишься?

Я подумал.

Боюсь ли я?

Конечно. Только идиот не боится, когда у него за спиной страна в двадцать миллионов человек, армия, усталая от войны, дворяне, готовые вцепиться друг другу в горло за право сидеть ближе к трону, и соседи, которые уже прикидывают, как бы откусить кусок побольше.

Но страх – это не повод стоять.

– Боюсь. – Честно ответил я. – Просто мне ещё страшнее, что ничего не изменится.

Она посмотрела на меня внимательно, уже совсем без улыбки.

– Тогда вырвем.

– Что?

– Страну из сна. Как ты сказал.

Я приподнялся.

– Вырвем.

– И без глупостей.

– Это уже сложнее.

В дверь осторожно постучали.

– Ваше величество? – Донёсся голос Фроси. – Там Родька говорит, что если вы ещё долго будете завтракать, Сенат сам себя проведёт.

– Вот видишь. – Вздохнула Аня. – Уже начинается.

– Ничего. – Сказал я, вставая. – Сегодня только планы. А дальше…

Я посмотрел на серое небо над Петербургом.

– А дальше поедем будить Русь.

За столом в малой сенатской комнате было почти по-домашнему.

Почти.

Домашним здесь был только запах крепкого чая, свежего хлеба, масла и горячей каши. Всё остальное – тяжёлые дубовые кресла, карты на стенах, папки с докладами, сабли у дверей, молчаливые слуги – напоминало, что разговор пойдёт не о погоде.

За длинным столом сидели Шереметев, Долгоруков, Юсупов, Демидов, Строганов, Бек-Черкасский и Ефремов.

У стен, привычно и спокойно, стояли наши новгородцы.

Родька Ушкуй – чуть впереди. Мирон рядом, широкий как шкаф и такой же невозмутимый. Тихон Леший, который, кажется, умел становиться частью стены. Степан, внимательно следивший за замками, дверьми и всем, что можно было починить или сломать. Яков Сивый с тем выражением лица, словно он заранее подозревал каждого присутствующего.

С другой стороны стояли Фрося, Груня и Дарка – уже не просто девушки из новгородской артели, а личные помощницы императрицы. Правда, Груня всё ещё смотрела на придворных так, словно оценивала, кого из них сможет уронить одним ударом валька.

Шереметев оглядел эту картину, пригладил манжет и усмехнулся.

– Во дворце, государь, теперь говорят не только о волках и волчицах.

– Это плохо? – Спросила Аня.

– Напротив. Теперь говорят ещё и об ушкуйниках, северных девах, казаках, татарах, немцах, греках и людях, которых прежде в этих стенах не слишком-то ждали.

– Хорошо. – Сказал я. – Значит, дворец начинает походить на Россию.

На миг повисла тишина.

Потом Долгоруков медленно кивнул.

– Верно сказано.

– И опасно. – Сухо добавил Строганов. – Россия велика. Но привыкнуть к тому, что она действительно велика, придётся не всем.

– Привыкнут. – Бросил Демидов. – Или жить им станет неудобно.

– Прокофий Акинфиевич, вы предлагаете каждому несогласному выдать молоток и поставить к горну? – Невинно спросил Юсупов.

– А что? – Демидов пожал плечами. – Человеку полезно. После трёх дней у печи он или умнеет, или молчит.

Аня прикрыла улыбку ладонью.

Ефремов хмыкнул.

– На Дону проще. Там человек либо слово держит, либо его быстро перестают считать человеком.

– Вот потому мы и собираемся не на Дону, а в Сенате. – Ответил Шереметев. – Здесь людей надо не переставать считать. Здесь их надо заставить работать.

Я посмотрел на них.

Старые рода. Старые привычки. Старые обиды.

Но уже не старые люди.

Они пришли не просить. Не торговаться. Они пришли строить.

– Господа. – Сказал я. – Всё решим на заседании Сената.

Все кивнули.

Никто не спросил, почему двадцатилетний император говорит это так спокойно.

Наверное, потому что после последних месяцев уже привыкли: если Дан сказал «решим», значит, дело действительно будет решено.

Когда взрослые ушли готовиться к большому заседанию, малая гостиная наполнилась другим шумом.

Молодым.

Наши четырнадцать родов собрались почти сразу, как будто у каждого имелась привычка чувствовать, когда надо быть рядом. Парни спорили у карты Петербурга, девушки сидели у окна, на диванах и креслах, но слушали не менее внимательно.

Волки и волчицы.

Молодые наследники новых времён.

Михаил Долгоруков держал в руках листы с расчётами и говорил так, словно уже завтра собирался управлять половиной губернии.

– Если деревня остаётся на барщине, доход устойчив, но рост почти невозможен. Если переводить часть дворов на оброк, аренду и свободный найм, первые два года будет тяжело. Потом – быстрее.

– Быстрее для кого? – Спросил Борис Шереметев, развалившись в кресле. – Для крестьянина, помещика или твоих бумажек?

– Для всех, если не сделать глупостей.

– То есть для бумажек. – Уверенно заключил Борис.

– Для людей. – Спокойно ответила Евдокия. – Просто Михаил умеет говорить о людях так, будто они строки в ведомости.

Михаил посмотрел на сестру.

– А ты умеешь говорить о строках так, будто они готовы сбежать из ведомости и выйти за тебя замуж.

– Не все. Только самые перспективные.

Все засмеялись.

У другого стола Лев Демидов и Александр Строганов изучали рисунки небольшой мануфактуры, которую им позволили устроить почти у самой столицы.

– Нам нужен не просто ткацкий двор. – Говорил Лев. – Нужны склады, нормальная дорога до пристани, мастерские, жильё для людей. И чтобы зимой не мёрзли.

– И школа. – Добавила Анна Демидова. – Если мы хотим мастеров через десять лет, их надо начинать учить сейчас.

– Школа съест деньги. – Заметил Ян Шнайдер.

– Неграмотный работник съест больше. – Тут же ответила Анна.

Ян замолчал, подумал и улыбнулся.

– Хорошо. Я люблю, когда мне объясняют прибыль понятным языком.

Петер Крайцер склонился над чертежом.

– Пристань надо переносить ниже по течению. Иначе весной лёд разобьёт половину настила.

– Ты уверен? – Спросил Лев.

– Нет. – Невозмутимо сказал Петер. – Я просто хочу, чтобы она развалилась через две весны, а не через одну.

– Это он так шутит. – Пояснила Лизхен, не поднимая глаз от бумаг.

– Я не шучу.

– Вот именно.

Возле камина спорили Ефрем, Николай Черкасский, Георгий Багратиони и Малик Бакиханов.

Спорили горячо, но без злости.

– Караван без охраны – это добыча. – Говорил Ефрем. – На степной дороге его не спасёт никакой красивый договор.

– Добыча – это караван, который идёт без сведений. – Возразил Малик. – Если знать, кто сидит у переправы, кому нужен товар, где враждуют два рода, можно не воевать вовсе.

– Иногда нельзя. – Сказал Георгий.

– Иногда нельзя. – Согласился Малик. – Но сначала надо сделать так, чтобы не пришлось.

Николай Черкасский усмехнулся.

– А я вам скажу проще. Нужны люди, которые умеют и говорить, и стрелять. Небольшие отряды. Быстрые. Свои на дороге. Чтобы купец знал: его охраняют. А разбойник знал: его найдут.

– Вот. – Ефрем хлопнул ладонью по колену. – Наконец-то разумная речь.

– Это почти наёмные дружины. – Задумчиво произнёс Строганов, подходя ближе. – Охрана караванов, складов, пристаней. Люди получают плату, купцы – безопасность, государство – порядок на дорогах.

– И сведения. – Добавил Ян.

– И опыт. – Сказал Николай.

– И проблемы. – Тихо заметила Лейла. – Люди с оружием и деньгами быстро начинают считать себя важнее закона.

Все повернулись к ней.

Лейла спокойно выдержала взгляды.

– Значит, они должны служить по договору Короны. И отвечать перед Короной. Иначе вы создадите себе маленьких ханов на каждой дороге.

Малик медленно кивнул сестре.

– Верно.

Морская пятёрка – Кумани, Иванов, Ким, Шнайдер и Крайцер – уже успела перейти к своей любимой теме.

– Быстроходные торговые суда. – Говорил Дмитрий Кумани, размахивая рукой так, словно прямо сейчас стоял на палубе. – Не толстые барки, которые полгода собираются выйти из гавани. Лёгкие, крепкие, с хорошим парусом. Чтобы товар шёл быстро.

– Быстроходный корабль требует хорошего леса. – Сказал Иван Иванов. – И хорошего мастера. И команды, которая не разбежится в первом шторме.

– И денег. – Добавил Ян.

– У тебя всё заканчивается деньгами. – Сказала Софа.

– Нет. – Ян улыбнулся. – Деньги у меня начинаются. Заканчивается всё обычно тем, что кто-то не умеет считать.

Сергей Ким долго слушал, потом сказал:

– Быстрый корабль хорош. Но если он один – его поймают. Надо ходить парами. Или с конвоем. И порты должны знать друг друга.

Все замолчали.

Сергей редко говорил много. Но когда говорил – слушали.

Я переглянулся с Аней.

Она чуть заметно кивнула.

– Ну что? – Спросил я.

Разговоры стихли.

– Предлагаю партнёрство. В равных долях. Участвуют все рода. Развиваем все направления: хозяйство, мануфактуры, охранные дружины, морскую торговлю. Помогаем деньгами, связями, людьми, знаниями.

– Все? – Уточнил Михаил Долгоруков.

– Все.

– И прибыль тоже поровну? – Немедленно спросил Ян.

– После возврата вложений и создания общего резерва.

Ян задумался.

– Государь, вы совершенно безжалостны к красивым схемам.

– Спасибо.

– Это не была благодарность.

– А всё равно спасибо.

– Согласен. – Сказал Лев.

– Согласна. – Тут же поддержала его Анна Демидова.

– Согласен. – Кивнул Александр Строганов.

– Дон даст людей. – Сказал Ефрем.

– Кавказ даст проводников и охрану. – Добавил Николай.

– А море даст дорогу. – Улыбнулся Дмитрий Кумани.

– И счёт. – Закончил Ян. – Очень подробный счёт.

Шнайдер тут же вытащил бумагу, перо и начал писать.

Крайцер придвинулся, поправил формулировку.

Через четверть часа на столе лежал первый договор.

Товарищество «Русь и К».

Сельское хозяйство под Петербургом.

Мануфактуры в Петербурге.

Охрана караванов, дорог, складов и торговых дворов.

Морская торговля и новое судостроение.

Не империя ещё.

Но уже её маленькое, живое сердце.

Родька, стоявший у двери, вдруг кашлянул.

Все обернулись.

– Государь… – Он почесал затылок. – А можно что-нибудь в Новгороде открыть? Город-то хороший. Жалко. Там народ умеет работать. Да и Волхов рядом. И озеро.

В комнате стало тихо.

Я посмотрел на него.

Новгород.

Древний, упрямый, гордый. Город, который слишком долго помнили только как предупреждение: вот, мол, что бывает с теми, кто не подчиняется Москве.

Неправильно.

Очень неправильно.

– Откроем. – Сказал я. – Обязательно откроем. Чуть позже.

Родька кивнул.

Без лишних слов.

Но я видел, как сжалась его ладонь.

Он поверил.

Все поверили.

А потом в дверь заглянул Тихон.

– Государь, в Сенате уже ждут. И, кажется, там опять хотят решать судьбу мира без нас.

– Не дождутся. – Ответил я.

И мы рванули.

Большой зал Сената встретил нас тишиной.

Она была другой, не утренней.

Собранной.

Здесь сидели люди, привыкшие решать судьбы полков, городов, казённых миллионов, границ и человеческих жизней. Здесь не смеялись слишком громко. Здесь каждое слово оставалось в памяти.

Новгородцы встали у стен.

В коридоре, за дверями, ждали волки и волчицы. Они не лезли на заседание, не пытались изображать взрослых раньше времени. Но все уже понимали: эти молодые люди не просто дети знатных фамилий.

Они – будущее, которое вдруг оказалось рядом.

Шереметев поднялся.

– Господа сенаторы. По воле Его Императорского Величества начинаем заседание.

Я молчал.

Пусть сначала говорят они.

Юсупов докладывал об экономике спокойно, точно и без лишней надежды.

– Казна напряжена. Война съела огромные средства. Поставки идут неровно. В ряде губерний хлеба достаточно, но дороги и посредники делают его дорогим в столицах. Мануфактуры работают, однако многие зависят от привозного оборудования и частного капитала.