Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)

Мария Шереметева была быстрой, искренней и совершенно не умела смотреть, как кто-то страдает. Когда на тренировке Борис рассёк ладонь о рукоять учебной сабли, она первая бросилась к нему с тканью и водой.

– Ничего страшного, – бодро сказал брат.

– Конечно, ничего. Ты только кровь по полу не разливай. А то Анна Демидова тебя заставит самому всё вытирать.

– Я заставлю. – Невозмутимо подтвердила Анна Демидова.

Борис побледнел сильнее, чем от раны.

Елизавета Юсупова стреляла не хуже многих парней. Не быстро, не резко – зато спокойно. Она долго смотрела на мишень, потом поднимала пистолет, делала вдох, выдох и почти всегда попадала туда, куда хотела.

– Вы не боитесь выстрела? – спросил у неё наставник.

– Боюсь. – Ответила она. – Но я не хочу, чтобы страх решал вместо меня.

Елизавета Бекович-Черкасская была похожа на брата только гордостью. В остальном – совсем другая. Там, где Николай шёл напролом, она сперва смотрела, слушала, искала слова. Но если её пытались задеть или унизить, в её голосе появлялся такой холод, что даже Борис Шереметев предпочитал не шутить.

Анна Демидова умела организовывать всё.

Через три дня после начала занятий она уже знала, сколько учебных сабель требует ремонта, сколько ткани ушло на перевязки, где в саду после дождя скользко, сколько пороха осталось для стрельбы и почему кухарка недовольна тем, что молодые дворяне едят вдвое больше прежнего.

– Потому что вы тренируетесь вдвое больше прежнего, – сказал я.

– Это не ответ, Дан. Это причина.

– А разница?

– Причина объясняет. Ответ решает.

Я покосился на Аню.

– У нас тут опасная компания собирается.

– Ты только сейчас это понял?

Алина Ефремова скакала так, будто родилась в седле. Она была прямая, резкая, живая. На балу она могла выглядеть как настоящая барышня, но стоило выехать за город – и вся её душа уходила в ветер, траву, лошадиный бег.

Варвара Строганова, младшая среди нас, сначала старалась не показывать, как ей тяжело. Но после первого занятия по стрельбе руки у неё дрожали от отдачи.

Я заметил это и хотел предложить отдохнуть.

Но она подняла на меня упрямые глаза.

– Я ещё раз попробую.

– Варя, никто не требует…

– Я знаю. Поэтому и попробую.

Она выстрелила второй раз.

Пуля ушла ниже мишени, но уже не так далеко.

Варя медленно выдохнула.

– Вот теперь лучше.

Я улыбнулся.

– Вот теперь – да.

Через две недели стало ясно: просто учиться мало.

Нужна проверка.

Не для того, чтобы унизить кого-то. Не чтобы расставить отметки и решить, кто умнее. А чтобы каждый понял: знания – это не красивые слова на бумаге. Это то, что остаётся с тобой, когда времени мало, руки грязные, рядом люди ждут решения, а ошибка может стоить дорого.

Я предложил устроить тесты.

Старшие заинтересовались сразу.

Молодые – не все.

– Тесты? – переспросил Борис. – Это что, опять бумага?

– Будет и бумага.

– Дан, у тебя талант превращать хорошее утро в плохое.

– А ещё будут клинки, лошади, пистолеты и задания на скорость.

Борис оживился.

– Вот. С этого и надо было начинать.

– Но сначала бумага.

– Ты безнадёжен.

Тесты начались на рассвете.

Нас разбудили раньше обычного. Завтрак был коротким: хлеб, масло, сыр, яйца, чай. Потом всех развели по комнатам.

Первым шёл блок точных наук.

На столах лежали листы с задачами: рассчитать расход пороха, определить, сколько телег потребуется для перевозки продовольствия, понять, выдержит ли мост заданную нагрузку, выбрать угол для простейшего артиллерийского выстрела.

Лев Демидов работал спокойно, не торопясь. Михаил быстро писал, потом перечитывал, хмурился и снова исправлял. Александр Строганов сперва составил план решения, и только потом начал считать.

Борис Шереметев первые пять минут смотрел на задачу про мост так, словно мост лично его оскорбил.

Потом вдруг наклонился над листом, задвигал пером и через четверть часа поднял глаза.

– Дан.

– Что?

– Если я правильно понял, то этот мост рухнет.

– Почему?

– Потому что тот, кто его строил, решил сэкономить на опорах.

Я посмотрел на расчёт.

Он был прав.

– Видишь? – сказал я.

– Не радуйся. Я всё равно не люблю мосты.

Потом были история и география.

Нужно было не только назвать даты, границы, реки и города. Нужно было объяснить, почему Пруссия держится так долго, хотя уже истощена войной. Почему Кольберг важен. Почему Балтика – не просто море, а дорога, деньги, армия и политика одновременно. Почему Крым нельзя брать одним ударом, не имея флота, дорог, припасов и договорённостей с людьми, живущими по ту сторону степи.

Николай Юсупов написал целую страницу о том, что южная политика невозможна без уважения к местным элитам и вере.

– Мечом можно открыть ворота, – сказал он, когда мы потом разбирали ответы. – Но если ты не знаешь, кто будет жить в городе после штурма, значит, ты не победил. Ты просто вошёл в чужой дом и разбил мебель.

– Красиво сказал, – заметил Ефрем.

– Я стараюсь.

– А я бы сказал проще.

– Не сомневаюсь.

– Если ты взял город и не знаешь, чем его кормить, то город возьмёт тебя.

Николай задумался.

– Знаешь, Ефрем, иногда твоя простота почти пугает.

– Это потому, что она настоящая.

Потом начались задания по управлению.

Каждому дали условную ситуацию.

Где-то в уезде не хватает хлеба. Где-то спорят дворяне и купцы. Где-то полк требует обуви, а обоз застрял на размытых дорогах. Где-то вспыхнуло недовольство среди крестьян. Где-то местный начальник ворует, но связан родственными узами с влиятельным сановником.

Михаил сразу начал строить цепочку: кто принимает решение, какие документы нужны, кого можно привлечь, где искать доказательства.

Александр считал последствия на несколько лет вперёд.

Анна Демидова первым делом спрашивала: сколько есть запасов, сколько людей, какие дороги, кто отвечает за склад.

Евдокия Долгорукова замечала то, что остальные иногда пропускали.

– А кто распространяет слухи? – спросила она, читая условие о хлебном бунте.

– В задаче об этом не сказано, – ответил наставник.

– Тогда задача неполная. Если люди уже вышли на площадь, значит, кто-то объяснил им, что виноват не голод, а конкретный человек.

Наставник помолчал.

– Верно.

Турецкий оказался испытанием для многих.

Ефрем честно признался, что некоторые слова звучат так, словно человек пытается говорить с полным ртом орехов. Борис выучил несколько выражений, которые счёл особенно полезными для будущих переговоров, но наставник быстро объяснил, что это не совсем те выражения, с которых следует начинать знакомство.

Николай Юсупов и Елизавета Бекович-Черкасская держались уверенно.

Аня Шереметева сначала сердилась на окончания и произношение, а потом вдруг поймала ритм языка.

– Он красивый, – сказала она. – Словно ткань переливается.

– Ты и язык умудряешься увидеть как платье, – заметил я.

– А ты всё умудряешься увидеть как походный план.

– Неправда.

– Правда.

– Ну… иногда.

Военная часть тестов шла уже во дворе.

Нам дали карту условного поля, несколько деревянных флажков, фигурки пехоты, конницы, пушек и обозов. Нужно было за короткое время развернуть взвод, провести его через деревню, прикрыть отход раненых, выбрать место для наблюдательного поста, организовать оборону моста.

Петер Крайцер тогда ещё не приехал, и я невольно подумал, что, когда он появится, такие задачи будут его стихией.

Но и без него группа работала хорошо.

Михаил командовал спокойно и чётко.

Борис порывался кинуть конницу туда, где можно было красиво прорваться.

– Нет, – сказал я. – У тебя там болото.

– В воображаемом бою?

– В настоящем болоте никто не предупредит, что оно воображаемое.

– Всё равно подло.

Николай Черкасский предложил обойти противника через лес.

– В лесу у тебя три десятка стрелков, – напомнил Александр.

– А у них?

– Мы не знаем.

– Вот именно. Значит, надо узнать.

И это был хороший ответ.

Ефрем не строил длинных схем. Он просто смотрел на карту, выбирал направление и говорил:

– Людей надо выводить вот сюда. Тут овраг, тут лес. Конницу пустить сбоку. Главное, чтобы пехота не запаниковала.

– Почему не запаникует? – спросил я.

– Потому что командир будет впереди.

Я ничего не ответил.

Но запомнил.

Клинки и ножи стали отдельной историей.

Мы переоделись в новую форму, которую по моей просьбе сшили в мастерских Шереметевых: плотные светлые рубахи, свободные тёмные брюки, широкие пояса, мягкие сапоги. Не совсем военная одежда, не совсем домашняя. Удобная. Простая. Такая, в которой можно двигаться, падать, бегать, садиться на лошадь и не думать каждую секунду, что дорогая ткань порвётся.

Сначала старшие смотрели на нас с изумлением.

Потом Варвара Алексеевна Шереметева попросила пошить ей такую же рубаху для прогулок.

Прокофий Демидов увидел образцы, покрутил ткань в пальцах и сказал:

– А это ведь можно выпускать.

Анна Демидова подняла глаза.

– Конечно можно.

– Прочно?

– Если делать по уму – прочно.

– Красиво?

– Если не мешать швеям – красиво.

Прокофий Акинфиевич усмехнулся.

– Вот за это я тебя и уважаю.

На поединках все раскрылись иначе.

Борис был быстрым, яростным, иногда слишком открытым. Он любил идти вперёд, давить, навязывать темп. С ним было трудно, потому что он не боялся удара.

Николай Черкасский двигался ниже, легче, резче. Он не любил стоять напротив противника – он искал угол, момент, короткий рывок.

Лев Демидов не суетился. Его удары были тяжёлыми, и если он закрывал линию, пробить его защиту становилось почти невозможно.

Михаил держался аккуратно, расчётливо. Он не был лучшим фехтовальщиком, но умел заставить противника ошибиться.

Ефрем дрался так, словно бой был разговором без лишних слов. Быстро, жёстко, с неожиданными сменами темпа.

Николай Юсупов сначала проигрывал слишком часто. Потом перестал пытаться быть похожим на остальных и начал использовать свою сильную сторону – наблюдение. Он замечал привычки соперника. Через несколько поединков уже знал, где Борис любит делать ложный выпад, когда Михаил отступает на полшага, почему Черкасский всегда смотрит на плечо, а не на кисть.

Аня Шереметева дралась молча.

И это всегда настораживало.

Она была ниже многих, легче, но двигалась быстро. Не пыталась мериться силой. Уходила с линии, меняла дистанцию, работала коротко и точно.

Однажды Борис, проиграв ей тренировочный бой, снял маску и возмущённо сказал:

– Это нечестно.

– Почему? – удивилась Аня.

– Ты маленькая.

– И что?

– Ты должна быть… не знаю… медленнее.

– Ты тоже не очень большой, Борис.

Все вокруг замолчали.

Борис посмотрел на неё.

Потом на меня.

Потом сказал:

– Дан, твоя жена опасная.

– Я знаю.

– И ты ничего не делаешь?

– А что я могу?

Аня улыбнулась так, что Борис махнул рукой и ушёл искать воды.

Стрельба из пистолетов и штуцеров оказалась серьёзнее, чем многим представлялось.

Грохот выстрела бил в грудь. Пороховой дым щипал глаза. После нескольких попыток плечи начинали ныть, пальцы уставали, а мишень вдруг превращалась не в круг на доске, а в далёкую, упрямую точку.

Я следил за всеми.

Не как судья.

Как человек, который уже начал чувствовать: эти люди могут стать не просто друзьями. Они могут стать опорой. Не мне одному – стране, которую мы собирались менять.

И от того, насколько хорошо они научатся думать, держаться, доверять друг другу, зависело слишком многое.

По итогам тестов не было победителей и проигравших.

Были сильные стороны.

И слабые.

У Бориса – порыв, храбрость, конница, люди. Но нужно терпение.

У Михаила – порядок, право, расчёт. Но нужно учиться видеть не только схему, но и сердце человека.

У Николая Юсупова – языки, дипломатия, понимание мира. Но иногда решение надо принимать до того, как все слова будут подобраны.

У Черкасского – скорость и интуиция. Но без дисциплины даже самый смелый рейд заканчивается могилой.

У Льва – техника, прочность, снабжение. Но хитрый враг редко приходит туда, где его ждут.

У Александра – дальний взгляд. Но иногда надо уметь действовать сегодня, а не после трёх подготовленных докладов.

У Ефрема – личная верность и сила. Но люди идут за командиром не только в атаку, им ещё нужно объяснить, зачем они идут.

У девушек всё было так же: каждая сильна по-своему. И каждая должна была стать ещё сильнее.

Вечером, когда мы сидели в малой столовой Шереметевых, усталые, голодные и довольные, я смотрел на них и думал:

– Вот они. Первые.

Пока ещё молодые.

Пока ещё не до конца понимающие, во что ввязались.

Но уже свои.

И это было важнее любой оценки.

Глава 7. Новый вызов

20 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дворец Шереметевых

Через несколько дней после тестов я пришёл к Петру Борисовичу Шереметеву с просьбой, которая ещё недавно показалась бы мне безумной.

Хотя, если честно, после космической станции, порталов, Кубы шестнадцатого века, пиратов и разговоров с Локи у меня давно сбилась шкала того, что считать безумным.

В кабинете Шереметева пахло деревом, табаком, бумагой и холодным осенним воздухом. У окна стоял сам хозяин дома. Рядом сидели Василий Михайлович Долгоруков, Борис Григорьевич Юсупов, Александр Александрович Бекович-Черкасский, Прокофий Демидов, Григорий Строганов и Степан Ефремов.

Собрались все семеро.

Аня сидела чуть в стороне, рядом с матерью. Варвара Алексеевна Шереметева смотрела на меня внимательно и, кажется, уже заранее знала: сейчас я скажу нечто такое, от чего взрослым придётся перестать считать нашу затею детской забавой.

Я положил на стол семь небольших половинок старых серебряных монет.

Они легли тихо.

Но в комнате стало ещё тише.

Каждая половинка была разной. На одной – след старого герба. На другой – едва различимый корабль. На третьей – край двуглавого орла. На четвёртой – буквы, стёртые временем.

Когда-то эти монеты были разломаны надвое.

Одна половина оставалась у того, кто обещал.

Вторая – у того, кому обещали.

Я выдохнул.

– Мне нужно найти людей. Есть вероятность, что сейчас они в Петербурге или неподалёку.

Пётр Борисович медленно сел за стол.

– Кого именно?

– Багратионов из Грузии. Бакихановых из Баку. Крайцеров из Кёнигсберга. Шнайдеров из Риги. Кумани из Керчи. Ивановых из Архангельска. Кимов из Охотска.

Прокофий Демидов поднял брови.

– Широко берёшь, Дан Петрович.

– Не я. Жизнь.

– И зачем они тебе?

Я взглянул на Аню.

Она кивнула едва заметно.

– Если найдёте их, передайте каждому половину монеты. И скажите два слова.

Я провёл пальцем по холодному серебру.

– Рус вернулся.

Никто не переспросил.

Вот это и было самое важное.

Они не понимали всего. Не могли понимать. Но уже видели слишком много странного: смерть почти, воскресение, нашу подготовку, наши знания, то, как Аня иногда говорила вещи, которые не должна была знать, то, как я смотрел на карты будущей России не как на мечту, а как на работу.

И всё-таки они сделали выбор.

Не потому, что им обещали золото.

Не потому, что они были наивны.

А потому, что Россия стояла на краю перемен. И люди такого масштаба всегда чувствуют, когда история начинает двигаться быстрее обычного.

Василий Долгоруков первым взял одну из половинок монет.

– Выясним.

Пётр Борисович кивнул.

– Найдём, если они здесь.

– А если не здесь? – спросил Юсупов.

– Значит, найдём там, где они есть.

Степан Ефремов усмехнулся.

– Хороший ответ.

Я помолчал и добавил:

– И ещё одно.

Теперь смотрели все.

– Нужны люди. Верные. Не слуги – или не только слуги. Для начала по три человека к каждому из нас. Парням и девушкам. Не слишком старые. Не дети. Те, кто умеет молчать, держать слово, работать руками и не бросит, если станет трудно.

Прокофий Демидов хмыкнул.

– Маленькие дружины, значит.

– Да.

– И что, тоже учить будешь?

– Будем.

– Чему?

– Думать. Стрелять. Слушать. Не бояться. И не лезть вперёд без нужды.

Степан Ефремов посмотрел на меня с одобрением.

– Вот последнее особенно трудно.

– Я знаю.

Пётр Борисович долго смотрел на меня.

Потом сказал тихо:

– Ты ведь понимаешь, Дан, что после такого назад уже не вернуться?

Я встретил его взгляд.

– Понимаю.

– Это будет уже не игра молодых людей.

– Я знаю.

– И опасность придёт настоящая.

Я вдруг почувствовал, как за спиной выпрямилась Аня.

– Она уже пришла, Пётр Борисович.

Старшие обменялись взглядами.

А я подумал:

– Локи, старый рыжий хитрец. Надеюсь, ты действительно сделал то, что обещал.

***************************************************************************************************

Где-то за пределами Петербурга, вне нашего дома, вне наших планов, вне видимой человеческой логики, бог усмехнулся бы, наверное, и ответил:

– Я всегда делаю то, что обещаю. Просто не всегда так, как от меня ждут.

***************************************************************************************************

Через неделю в доме Шереметевых снова собрались гости.

День был холодный, дождливый. Петербургская мостовая блестела под колёсами карет. Ветер с Невы гнал по улицам мокрые листья, и даже дворцовые фасады казались чуть темнее обычного.

В большом зале горели камины.

С одной стороны стояли старшие семи русских родов.

Шереметев.

Долгоруков.

Юсупов.

Бекович-Черкасский.

Демидов.

Строганов.

Ефремов.

С другой – люди, которых мы ждали.

Андрей Кумани был темноволос, строен, с быстрыми внимательными глазами человека, привыкшего видеть и море, и берег, и опасность между ними. Рядом с ним стояла его жена Лариса – яркая, гордая, с южной улыбкой, за которой чувствовался характер.

Иван Иванов выглядел так, будто его вырезали из северного леса: высокий, мощный, светловолосый, с тяжёлыми руками и спокойным взглядом. Его жена Ирина держалась прямо, с той сдержанной северной уверенностью, которую не спрячешь ни под какими столичными манерами.

Вольфганг Крайцер был безупречно собран. Светлые волосы, прямая спина, точные движения. Он словно заранее составил внутренний план комнаты и расставил в нём всех присутствующих по местам.

Арон Шнайдер выглядел скромнее, почти незаметнее других. Но его тёмные глаза ничего не пропускали. Рядом стояла Ребекка, живая, смешливая, с хитринкой, которая появлялась даже тогда, когда она молчала.

Игорь Ким был невысок, плотен, немногословен. Он не пытался казаться важнее, чем есть. Просто смотрел на людей так, как смотрят мореходы на погоду: спокойно, внимательно и без лишней доверчивости.

От Баку прибыл доверенный человек Мирзы Мухаммад-хана Бакиханова – пожилой, очень вежливый азербайджанец в дорогом, но неброском кафтане.

От грузинского царского дома – князь Давид Чавчавадзе, дальний родственник и доверенный Ираклия Багратиони.

Молодые Багратионы, Бакихановы, Крайцеры, Шнайдеры, Кумани, Ивановы и Кимы уже были в городе или ехали сюда. Но пока речь шла со старшими.

Я стоял между двумя кругами.

Аня – рядом.

И вдруг мне стало ясно, насколько странно выглядит всё это со стороны.

Двадцатилетний парень в доме старого русского рода. Перед ним – генерал, сенатор, атаман, промышленники, торговцы, морские люди, представители царского грузинского дома и каспийского хана.

И этот парень сейчас должен говорить так, чтобы ему поверили.

Не потому, что у него есть титул.

Не потому, что он может приказать.

А потому, что другого пути нет.

Я шагнул вперёд.

– Благодарю, что прибыли.

Андрей Кумани чуть наклонил голову.

– Люди вашего дома передали старые слова. Такие слова не оставляют без ответа.

– Вам однажды сказали: будет шанс, будет предложение.

Кумани посмотрел на меня внимательнее.

– Сказали.

– Я делаю это предложение от имени того, кто вам это сказал.

В зале стало тихо.

Я чувствовал взгляды взрослых. Тяжёлые. Осторожные. Заинтересованные.

– Я не могу открыть вам всего. Пока не могу. Но грядут большие изменения. В России. На Балтике. На юге. На Кавказе. На Каспии. На востоке, куда от Петербурга слишком долго смотрели как на далёкую пустоту. Во всей стране – Рус возвращается.

Игорь Ким чуть сузил глаза.

Я продолжил:

– Страна велика. Но величина ещё не сила. Сила – это дороги, корабли, заводы, школы, честные договоры, верные люди и умение держать слово. Сила – это когда Архангельск не забывает про Петербург, Петербург – про Охотск, а Охотск знает, что за горизонтом тоже начинается Россия.

Иван Иванов медленно кивнул.

– Верно.

– Мы хотим собрать круг людей, которые будут думать не о том, как урвать себе кусок в смутное время. А о том, как сделать так, чтобы смута не пришла вовсе. Или, если придёт, чтобы Россия пережила её сильнее, чем была.

Арон Шнайдер улыбнулся уголком рта.

– Молодой господин говорит о вещах, о которых обычно думают люди старше его лет на сорок.

– Мне не повезло с возрастом, – ответил я.

Ребекка Шнайдер тихо рассмеялась.

Вольфганг Крайцер спросил прямо:

– Что именно требуется от нас?

– Пока – согласие быть рядом. Познакомиться. Дать вашим детям и наследникам учиться вместе. Тренироваться вместе. Понять, что они не чужие друг другу.

– А потом? – спросил князь Давид.

– Потом будет работа. Большая. У каждого своя. Но одна страна.

Представитель Бакиханова посмотрел на половинку монеты, которую держал в ладони.

– А если ваши перемены окажутся опасны для тех, кто вам поверит?

Я не стал отвечать красиво.

– Они будут опасны. Я не могу обещать обратного. Но я могу обещать, что мы не станем использовать людей как расходный материал. И не предадим тех, кто встанет рядом.

Игорь Ким впервые заговорил:

– Море не любит громких обещаний.

– Я знаю.

– Тогда посмотрим по делам.

– Это честно.

Первым кивнул Андрей Кумани.

– Мы с вами.

Потом Иван Иванов.

– Север умеет ждать. Но если дело настоящее – поможет.

Вольфганг Крайцер произнёс:

– Порядок начинается с доверия. Попробуем его построить.

Арон Шнайдер пожал плечами.

– Если все эти серьёзные люди собрались в одном доме ради слов двадцатилетнего юноши, значит, либо мир сошёл с ума, либо слова стоят внимания. Я предпочитаю проверить второе.

Представитель Бакиханова поклонился.

– Баку услышал.

Князь Давид медленно приложил руку к груди.

– Грузия помнит друзей. И помнит обещания.

Я выдохнул.

– Значит, начинаем.

_______________________________________________________________________________________

Знакомство продолжалось несколько часов.

Сначала – официальные слова, поклоны, представления, осторожные вопросы.

Потом – обед.

И вот за столом всё стало проще.

Прокофий Демидов неожиданно долго говорил с Вольфгангом Крайцером о железе, пушках, древесине для кораблей и о том, почему русские мастера способны сделать всё, если им не мешать начальством.

Крайцер слушал с редкой серьёзностью.

– Хорошее железо, – сказал он, – требует порядка.

– Хорошее железо требует руды, печи и мастера, – отрезал Демидов. – А порядок уже потом.

– Без порядка печь взорвётся.

– Без мастера она не загорится.

Они посмотрели друг на друга.

Потом оба усмехнулись.

Кажется, нашли общий язык.

Степан Ефремов разговаривал с Иваном Ивановым. Двое мужчин были слишком разными: донской атаман и северный корабельщик. Но оба быстро поняли, что ценят одно и то же – прямоту, дело и людей, которые не бегут, когда тяжело.

Юсупов беседовал с представителем Бакиханова так тихо, что никто не слышал слов. Но по выражениям лиц было ясно: они уже обсуждают не просто знакомство, а торговые пути, Каспий, Персию, будущие договоры и цену каждого обещания.

Варвара Алексеевна Шереметева сидела рядом с Ларисой Кумани и Ребеккой Шнайдер. Через четверть часа они уже смеялись так, будто знакомы много лет.

А Пётр Борисович Шереметев всё чаще смотрел на меня.

Не с тревогой.

С интересом.

Он будто заново видел мальчишку, которого знал с детства. И понимал: этот парень уже собрал вокруг себя не просто приятелей.

Почти полуроту молодых мужчин.

Столько же девушек.

Будущие дружины.

Старые рода.

Новые связи.

Север, запад, юг, Кавказ, Каспий, Дальний Восток.

И это было только начало.

Через три дня приехали молодые.

Дом Шереметевых снова ожил.

Во двор въезжали кареты, слуги носили сундуки, лошади били копытами, кто-то кричал, что багаж надо отнести в левое крыло, кто-то уже успел потерять перчатки, а кто-то спорил с кучером на смеси русского, немецкого и французского.

Я стоял у лестницы рядом с Аней.

– Готова? – спросил я.

– Нет.

– Отлично. Значит, всё правильно.

Первым из кареты выпрыгнул Ян Шнайдер.

Невысокий, темноволосый, быстрый, с живыми глазами. Он оглядел двор, дом, нас с Аней и сразу улыбнулся.

– Так. Значит, это и есть знаменитая шереметевская школа, где молодых людей заставляют считать овёс, бегать с саблями и учить турецкий?

– А ещё вставать рано, – сказал я.

Ян помрачнел.

– Вот это уже жестокость.

Следом появилась Софа Шнайдер – спокойная, красивая, с лёгкой насмешкой во взгляде.

– Не слушайте его, – сказала она. – Ян может спорить с восходом солнца, если восход мешает ему спать.

– Я спорю не с солнцем. Я спорю с непродуманным расписанием.

– Прекрасно, – сказала Аня. – У нас как раз есть Александр Строганов. Он любит расписания.

Ян посмотрел на меня.

– Это угроза?

– Предупреждение.

Петер Крайцер приехал следующим. Высокий, светловолосый, спокойный. Он не прыгал из кареты, не оглядывался с любопытством. Просто вышел, проверил, всё ли в порядке с вещами сестры, и подошёл к нам.

– Петер Крайцер.

– Дан Петрович Латин.

Он пожал мне руку крепко, без лишних слов.

– Я слышал, у вас есть занятия по фортификации.

– Будут.

– Хорошо.

– Это всё, что ты хочешь узнать?

– Пока – да.

За его спиной Лизхен Крайцер улыбнулась Ане.

– Я слышала, у вас здесь девушки тоже занимаются верховой ездой и стрельбой.

– Занимаются.

– Тогда я не зря ехала.

Дмитрий Кумани появился так, будто не приехал в Петербург, а вышел на палубу собственного корабля. Улыбчивый, быстрый, с южной лёгкостью движений.

– Дан! – сказал он, словно мы давно знакомы. – Это правда, что здесь запрещают опаздывать?

– Правда.

– Ужасное место.

– Ты ещё не видел расписание.

– Я уже начинаю скучать по Керчи.

Лидия Кумани, яркая, темноволосая, тут же толкнула брата локтем.

– Не слушайте его. Он скучает по Керчи, только когда там есть повод не работать.

– Лида, ты разрушаешь мой образ.

– Я его спасаю.

Георгий Багратиони был высоким, гибким, гордым. Он посмотрел на меня прямо, без поклона, но с уважением.

– Георгий Багратиони.

– Дан.

– Я знаю.

– Тогда проще.

– Так и думал.

Тамара Багратиони держалась спокойнее брата. В ней было что-то величавое, хотя она была ещё совсем молода. Она поклонилась Ане.

– Благодарю за приглашение.

Аня ответила так же ровно:

– Благодарю, что приехали.

Между ними на секунду возникло молчание двух девушек, которые уже поняли: обе не любят, когда за них решают.

Малик Бакиханов говорил мало. Он внимательно смотрел, слушал, словно каждую фразу мысленно взвешивал.

– Малик, – представился он.

– Дан.

– О вас говорят разное.

– Надеюсь, не всё плохое.

– Пока не решил.

Я усмехнулся.

– Честный ответ.

Лейла Бакиханова была тихой, красивой, с глубокими тёмными глазами. Она почти не говорила, но я сразу заметил: она запоминает всё. Кто с кем поздоровался первым. Кто отвёл глаза. Кто слишком громко смеётся. Кто кого перебивает.

Сергей Ким приехал без лишнего шума.

Вышел из кареты, сам взял часть вещей, хотя слуги уже бросились помогать, оглядел двор и спросил:

– Конюшня где?

Я показал.

Он кивнул.

– Хорошо. Лошади есть?

– Есть.

– Лодка?

– На Неве найдём.

– Тогда жить можно.

Инга Ким была совсем другой. Светловолосая, мягкая в лице, но с такой спокойной стойкостью, которая появляется только у людей, выросших там, где зима длиннее разговоров.

– Петербург большой, – сказала она Ане.

– Иногда слишком.

– А люди здесь всегда так спешат?

– Обычно да.

Инга задумалась.

– У нас на востоке спешить опасно. Можно не заметить, как лёд треснул.

Аня посмотрела на неё внимательно.

– Здесь тоже. Просто лёд другой.

Иван Иванов-младший оказался похож на отца: высокий, мощный, светловолосый, с лицом человека, который не любит пустых слов.

– Иван.

– Дан.

– Говорят, у тебя планы на флот.

– Есть.

– Корабли строить умеешь?

– Пока учусь.

– Хорошо. Кто не учится – тот потом тонет.

Мария Иванова вошла следом за братом. Она держалась спокойно, чуть в стороне, но в её взгляде было столько внимания к окружающим, что я сразу понял: если кто-то здесь заболеет, устанет, поссорится или будет молча переживать беду, она заметит одной из первых.

К вечеру все четырнадцать родов были связаны уже не только словами старших.

Молодые сидели за общим столом.

Кто-то спорил.

Кто-то шутил.

Кто-то присматривался.

Кто-то уже пытался понять, с кем можно говорить прямо, а с кем лучше не торопиться.

Борис Шереметев быстро нашёл общий язык с Дмитрием Кумани и Георгием Багратиони. Через полчаса они уже обсуждали лошадей, дуэли, море и то, можно ли на спор переплыть Неву осенью.

– Нельзя, – сказал я.

– Почему? – спросил Борис.

– Потому что ты потом заболеешь.

– Но я выиграю.

– Ты выиграешь воспаление лёгких.

– Дан, ты умеешь испортить любую красивую идею.

– Это называется забота.

Ефрем сел рядом с Сергеем Кимом.

Некоторое время они молчали.

Потом Ефрем спросил:

– На Охотске холодно?

– Бывает.

– А рыба есть?

– Есть.

– Хорошо.

Сергей посмотрел на него.

– На Дону лошади быстрые?

– Бывают.

– Хорошо.

Они кивнули друг другу.

Вот и познакомились.

Ян Шнайдер почти сразу начал спорить с Александром Строгановым о том, можно ли считать деньги частью стратегии.

– Конечно можно, – говорил Ян. – Без денег ваша стратегия будет сидеть в красивой папке и ждать милости от казны.

– Деньги без стратегии исчезают быстрее, чем появляются.

– Зато если их нет, стратегия не начнётся вовсе.

– Начнётся, если есть люди, материалы и цель.

– И кто за всё это заплатит?

– Государство.

Ян рассмеялся.

– Вот теперь я вижу, что тебя надо срочно учить финансам.

– А тебя – терпению.

– Невозможное требование.

Петер Крайцер и Лев Демидов уже склонились над каким-то чертежом. Лев показывал устройство тележки для перевозки снарядов, Петер задавал короткие вопросы, что-то исправлял карандашом.

Черкасский наблюдал за Георгием Багратиони. Георгий – за Черкасским.

Два гордых, быстрых, опасных человека.

Я заранее почувствовал: когда-нибудь они либо станут братьями по оружию, либо устроят такой спор, что придётся разнимать половиной дома.

Девушки знакомились не менее внимательно.

Евдокия Долгорукова разговаривала с Лейлой Бакихановой тихо и уважительно. Они обе любили слушать больше, чем говорить, и потому быстро поняли друг друга.

Мария Шереметева увела Ингу Ким к окну и расспрашивала об Охотске, море, травах, зимах и женщинах, которые умеют принимать роды в дороге.

Елизавета Юсупова говорила с Лидией Кумани о музыке, портах, греческих песнях и петербургских вечерах.

Елизавета Бекович-Черкасская познакомилась с Тамарой Багратиони. Разговор у них был спокойный, но обе держались с тем достоинством, которое нельзя сыграть.

Анна Демидова уже спрашивала Лизхен Крайцер, умеет ли та вести учёт медикаментов и хозяйства.