Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)

Ещё один удар по линии.

1741-й....Тайный наследник Пётр Алексеевич Младший. Отравление. Смерть его жены, Аграфены Долгоруковой.

И младенец, которого успели спрятать.

Даниил Петрович.

Потом – 1761-й.

Отравление.

Он и его Анна Шереметьева при смерти.

Кто-то, уже 43 года, уничтожает линию Петра Великого, не останавливаясь не перед чем.

И в этот момент вмешиваются боги.

Локи, как всегда, появляется тогда, когда ситуация уже настолько плоха, что нормальному человеку остаётся только лечь и умереть.

Демиург, осколок которого сидит во мне, вытаскивает тело из смерти.

А настоящие Даниил и Анна из этого мира уходят туда, где для них приготовлена другая жизнь.

Не худшая.

Я знал это.

Чувствовал.

И всё равно было странно.

Я занял место человека, который должен был жить.

И теперь должен был жить так, чтобы это не стало кражей.

*******************************************************************************************

– Дан, – тихо сказала Анна.

Я моргнул.

– Да.

– Ты далеко ушёл.

– Немного.

– Вернись.

Я сжал её пальцы.

– Я здесь.

Юсупов отложил бумаги.

– Государь, если вы правы, то наши противники не ограничатся Шуваловыми.

– Не ограничатся, – сказал я. – Шуваловы умеют делать многое. Деньги, двор, бумаги, людей. Но они не могли убить Алексея Петровича в 1718-м. Не могли управлять событиями 1730-го. И отравления… почерк другой.

– Какой? – спросил Долгоруков.

Я задумался.

– Слишком точный. Не вспышка ненависти. Не борьба одной партии. Кто-то десятилетиями выбивает одну линию. Терпеливо. По одному человеку.

Шереметев нахмурился.

– Для чего?

– Чтобы на русском престоле не осталось прямого потомка Петра.

– Но зачем?

– Вот это мы и узнаем.

Суворов до этого молчал. Теперь он откашлялся.

– Простите, государь. У нас ещё есть дело более близкое.

– Гвардия.

– Так точно.

Я посмотрел на него.

– Говори.

– Старые полки нельзя просто распустить. Это будет принято как унижение. А униженная гвардия – плохая гвардия и ещё худший враг.

Шереметев кивнул.

– Верно.

– Но оставить всё как было тоже нельзя, – продолжил Суворов. – Они привыкли считать себя не войском государя, а государевыми делателями. Сегодня это должно кончиться.

Долгоруков медленно провёл пальцем по карте.

– Что предлагаете?

Суворов посмотрел на меня.

– Собрать из оставшихся верных людей новую гвардейскую ударную дивизию. Не дворцовый караул. Не игрушку столицы. Настоящее войско.

Я улыбнулся.

– Продолжай.

– Преображенский, Семёновский и Измайловский полки сохранить по именам и чести. Но для начала, сократить до двух батальонов каждый. Верных людей оставить. Остальных – распределить в линейные части, гарнизоны, новые полки, а потом надбрать заново, до штатной численности...

– И сделать их драгунами, – сказал я.

Суворов чуть прищурился.

– Именно так, государь.

– Почему драгуны? – спросил Юсупов.

– Потому что гвардия должна быстро быть там, где решается дело, – ответил я. – И уметь драться и верхом, и пешими. Не жить в казармах Петербурга, ожидая, кого бы ещё посадить на трон.

Шереметев посмотрел на меня внимательно.

– Вы уже думали об этом.

– Я много о чём думал. У меня была длинная дорога к этому утру.

Анна тихо усмехнулась.

Если бы они знали, насколько длинная.

Космическая станция.

Мир шестнадцатого века.

Куба.

Пираты.

Корабли, собранные роботами.

Порталы.

Семь лет подготовки.

Архангельск. Рига. Кёнигсберг. Керчь. Сухуми. Баку. Решт. Охотск. Сахалин.

И вот теперь – Петербург.

Трон.

Кровь на снегу.

Россия.

– Дивизия будет гвардейской, – сказал я. – Полки сохранят старшие звания и старшинство. Но служить будут не только в столице. Учиться. Маневрировать. Воевать. Быть примером для всей армии. И быстро, очень быстро. Конная пехота, легкая конница, конная гвардия, конная артилерия.

– Командир? – спросил Долгоруков.

Я посмотрел на карту.

– По традиции – император.

Шереметев поднял бровь.

– Ваше величество…

– Генерал-майор гвардейской дивизии, – продолжил я. – Формально. Не переживайте, я не собираюсь ежедневно водить батальоны в атаку.

Анна выразительно посмотрела на меня.

– Почти не собираюсь, – поправился я.

– А фактически? – спросил Юсупов.

Я повернулся к Суворову.

– Фактически – бригадир Суворов. Заместитель командира дивизии.

Александр Васильевич не сразу ответил.

– Государь, я…

– Не спорь.

– Я не спорю. Я думаю, как объяснить вам, что это безумно высокая честь.

– А я думаю, как объяснить тебе, что это безумно большая работа.

Он встал.

Поклонился.

– Приму.

– Вот и хорошо.

Шереметев медленно кивнул.

– Решение верное. Гвардия должна остаться гвардией. Но перестать быть отдельным государством внутри государства.

– Именно, – сказал я.

За окном ударил колокол.

Один раз.

Потом другой.

Петербург начинал узнавать, что у него новый император.

Я подошёл к окну.

Снег всё ещё шёл.

На площади стояли солдаты. Уставшие. Грязные. Живые.

Вдалеке кто-то крикнул:

– Да здравствует государь Даниил Петрович!

Ему ответили другие голоса.

Сначала неуверенно.

Потом громче.

Я стоял и слушал.

– Ну что, государь? – тихо спросила Анна за моей спиной.

Я обернулся.

Она была рядом.

Рыжая. Упрямая. Моя.

И вдруг я понял, что скуки больше нет.

Совсем.

– Кажется, Аня, – сказал я, – мы снова нашли себе дело.

Она подошла ближе.

– Только попробуй теперь сказать, что тебе скучно.

– Не скажу.

– Обещаешь?

Я посмотрел на карту России.

На Петербург.

На дороги, которые ещё предстояло пройти.

На войну, которую надо было закончить.

На старые дома, которые надо было сделать опорой, а не угрозой.

На врага, которого мы пока не знали.

– Нет, – честно ответил я. – Но обещаю, что пройду это вместе с тобой.

Анна кивнула.

И за окнами, над холодным городом, всё громче поднимался крик:

– Да здравствует император!

Глава 3. День Рождения?

3 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дом Шереметевых

Я проснулся не сразу.

Сперва пришёл запах – тёплый, густой, чужой и одновременно почему-то правильный: воск, старое дерево, дым от камина, лёгкая горечь лекарственных трав. Потом – тяжесть одеяла, непривычно грубого, сшитого из плотного полотна. Потом – тишина.

Не станционная.

На станции тишина всегда была другой. Там она состояла из едва слышного гула вентиляции, ровного дыхания энергетических контуров, далёких щелчков автоматики и почти неслышного присутствия Нэйро, которая даже молча умудрялась производить впечатление, будто стоит за твоей спиной, смотрит и уже приготовила ехидное замечание.

Здесь тишина была живая.

За стеной кто-то прошёл. Внизу, далеко, скрипнула дверь. Где-то в доме кашлянули. В камине тихо осел уголёк.

И рядом со мной дышала Аня.

Я открыл глаза.

Белёный потолок с тонкой лепниной. Высокое окно, затянутое выпавшим инеем. Тяжёлые занавеси, тёмно-зелёные, с золотой тесьмой. На стене – икона в серебряном окладе, лампада перед ней едва теплилась. Возле окна – резной стол, на нём таз для умывания, кувшин, медный подсвечник, пара оплывших свечей.

Санкт-Петербург.

Шереметевский дом.

Сентябрь тысяча семьсот шестьдесят первого года.

Холодный сентябрь...

Я медленно повернул голову.

Рядом, укрывшись почти до подбородка, лежала девушка с рыжими волосами. Волосы были другими. Короче, тяжелее, не такими яркими в полумраке. Лицо – тоже чуть иное: моложе, тоньше, с мягкими щеками и упрямой складкой у губ, которую я знал лучше собственной ладони.

Она спала тревожно. Хмурилась, будто даже во сне с кем-то спорила.

Я смотрел на неё, и внутри медленно, не сразу, собиралось настоящее понимание.

Это она.

Моя Аня.

И всё же – не совсем.

– Ну, здравствуй, жена, – едва слышно сказал я.

Её ресницы дрогнули.

Аня открыла глаза резко, мгновенно. Сначала посмотрела на потолок. Потом на меня.

И замерла.

Я тоже.

Несколько долгих секунд мы просто лежали рядом и смотрели друг на друга так, словно нас обоих подменили очень старательные, но всё-таки не слишком умные люди.

– Дан? – спросила она наконец.

Голос оказался ниже, чем я помнил. И с той старинной мягкостью, которая уже успела поселиться в её речи за эти месяцы.

– Надеюсь, – ответил я. – Если нет, то у нас тут очень странная ситуация.

Она моргнула.

Потом приподнялась на локте, оглядела меня с головы до ног, нахмурилась ещё сильнее и неожиданно ткнула пальцем мне в плечо.

– Ты меньше.

– Спасибо. Очень поддержала мужчину с утра.

– Не ростом, балбес. – Она снова внимательно посмотрела на меня. – Ты… другой. Не совсем другой. Но плечи уже. И руки.

Я поднял ладонь перед лицом.

Рука была моей. Длинные пальцы, знакомый шрам у большого пальца – тот самый, что остался после кубинской истории, только здесь он был тонкой белой ниткой, словно тело получило его когда-то давно и почти забыло. Но мышцы под кожей ощущались иначе.

Молодое тело. Сильное. Здоровое.

Но не моё, привычное.

Не выстроенное годами тренировок, аварий, боёв, беготни по палубам, абордажей, фехтования и бесконечных попыток Нэйро сделать из меня «биологически оптимальную единицу».

Я сел на кровати, свесил ноги на пол.

Холодный.

Настоящий.

– Так, – сказал я. – Проверяем факты. Мы живы.

– Живы, – тихо ответила Аня.

– Мы в России.

– В России.

– В тысяча семьсот шестьдесят первом.

Она посмотрела в окно, где за замёрзшим стеклом серел питерский рассвет.

– И, кажется, в чужих телах.

– В очень родных по документам и совершенно чужих по ощущениям телах.

Аня натянула одеяло выше, вдруг смутилась. Не по-девичьи жеманно – она таким никогда не страдала. Просто посмотрела на меня так, будто увидела старого любимого человека в чужом платье.

Наверное, я смотрел так же.

Странное чувство.

Будто ты вернулся домой, а в доме переставили стены, поменяли окна, но оставили на месте тот самый стол, за которым вы когда-то смеялись до ночи.

– Мне это не нравится, – честно сказала она.

– Мне тоже.

– Нет, ты не понял. – Она покосилась на меня. – Ты – это ты. Я знаю. По глазам. По тому, как ты сейчас сидишь и думаешь, что надо немедленно составить план, проверить оружие, выйти на связь с Нэйро, осмотреть дом и желательно ещё захватить мир до завтрака.

Я усмехнулся.

– Неплохой план.

– Но ты всё равно… не совсем ты.

– А ты не совсем ты.

– Вот именно.

Мы помолчали.

Потом Аня вдруг фыркнула.

– Словно мы друг другу изменили.

Я повернул к ней голову.

Она смотрела серьёзно. Ровно две секунды.

А потом не выдержала и рассмеялась.

Тихо, чтобы не разбудить дом. Но так искренне, что я тоже расхохотался. Напряжение лопнуло сразу, как тонкая ледяная корка под каблуком.

– Ну, спасибо, – сказал я, вытирая глаза. – Теперь я вообще не знаю, как с тобой разговаривать.

– А ты попробуй как обычно.

– Любимая, в топку смущение.

Она подняла бровь.

– О, вот теперь узнаю.

Я вскочил на ноги, тут же почувствовал, как тело отозвалось не так, как привыкло. Равновесие хорошее, связки крепкие, дыхание ровное – но силы меньше. Резкости меньше. Всё надо возвращать.

И делать это быстро.

– Подъём, – скомандовал я. – Базовый разминочный комплекс. Медленно. Без геройства.

– Это ты мне говоришь?

– Я говорю это нам обоим. Пока не поймём, что получили, не будем считать, что умеем хоть что-нибудь.

– А я думала, ты первым делом полезешь искать шпагу.

– Вторым. После разминки.

– Вот теперь точно мой Дан.

Одеяла полетели в сторону, одежда – следом. Холодный воздух тут же заставил Аню зашипеть и подскочить на ноги.

– В этой эпохе совершенно не умеют топить комнаты, – заявила она.

– В этой эпохе ещё не знают, что ты придёшь и объяснишь им устройство нормального отопления.

– Я объясню. Очень громко.

Мы встали друг против друга посреди просторной горницы.

Пол скрипнул под босыми ногами. За окнами светлело. В камине лениво потрескивали дрова.

Я начал с самого простого: плечи, шея, руки, корпус, дыхание. Аня повторяла. В первые минуты мы оба двигались неловко, постоянно прислушиваясь к себе. Она пару раз потеряла равновесие, я один раз слишком резко ушёл в поворот и едва не задел плечом резную спинку кресла.

– Осторожнее, великий воин, – усмехнулась она.

– Молчи. Я изучаю особенности местной мебели.

– Конечно. И это кресло почти победило.

Потом движения пошли легче.

Шаг. Поворот. Уход. Присед. Выпад. Перехват воображаемой руки. Пружина в ногах. Дыхание.

Мы не говорили. Не сразу.

Тела запоминали.

Аня, как всегда, быстрее привыкла к ритму. В ней вообще было что-то кошачье: маленькая, быстрая, рыжая, упрямая, и совершенно бесполезно пытаться объяснить ей, что чего-то делать не следует.

Я сделал выпад – медленный, учебный.

Она ушла в сторону, поймала моё запястье, развернула, попыталась провести подсечку.

Я удержался.

– Неплохо, – сказал я.

– «Неплохо»? – возмутилась она. – Я тебя почти уронила.

– Почти – главное слово.

– Ах вот как?

В следующий миг она налетела на меня уже всерьёз.

Мы закружились по комнате – тихо, быстро, босыми ногами по гладким доскам. Я перехватил её руку, Аня вывернулась, толкнула меня плечом, я поймал её за талию.

И в этот самый момент в дверь тихонько постучали.

Мы не услышали.

Дверь приоткрылась.

На пороге застыла молоденькая служанка с подносом. На подносе стояли кувшин, таз, чистые полотенца и маленькая коробочка с душистым мылом.

Девушка увидела нас.

Я – босой, взъерошенный, в одной рубахе, которую успел кое-как накинуть на плечи.

Аня – раскрасневшаяся, с рассыпавшимися по спине волосами, в лёгкой нижней сорочке, причём сидит у меня на руках и явно собирается в следующий миг либо смеяться, либо бить меня локтем.

Служанка стала цвета свёклы.

Я, не выпуская Аню, спокойно кивнул.

– Спасибо. Поставьте там.

Она не двинулась.

– И на будущее, – добавил я всё тем же ровным голосом, – не входите, пока не позволим.

Девушка торопливо присела в поклоне, поставила поднос так резко, что чуть не расплескала воду, и исчезла за дверью.

Мы с Аней молчали.

Потом она уткнулась мне лбом в плечо.

Плечи у неё задрожали.

– Даже не начинай, – предупредил я.

Она подняла голову.

– Ты сказал это таким голосом.

– Каким?

– Будто принимаешь доклад о передвижении прусской армии.

– А что мне надо было сказать?

– Не знаю. Может, «простите, мы тут случайно воюем с мебелью»?

Я представил лицо служанки и всё-таки рассмеялся.

Аня смеялась вместе со мной. Долго. Без удержу. До слёз.

А потом вдруг всё стало тихо.

Она обняла меня за шею, уже не смеясь.

Я сел на край кровати, и она устроилась рядом, прижавшись боком. Так мы и сидели, глядя на комнату, на тяжёлую мебель, на холодный рассвет за окнами, на пламя в камине.

– Красиво, – сказала Аня.

– Красиво.

– И страшно.

– Да.

Это был не наш привычный отсек. Не станция. Не каюта на корабле. Не дом на острове, который мы однажды отстроили почти с нуля. Здесь всё было старше нас, тяжелее, медленнее. Каждый предмет словно жил долгой жизнью до нашего появления и не собирался объяснять, как именно в неё вписаться.

Россия восемнадцатого века.

Империя с армией в сотни тысяч человек, с победами над Пруссией, с Сенатом, Синодом, гвардейскими полками, дворцовыми родами, крепостными деревнями, дымными заводами, ледяными портами и бесконечными дорогами.

Империя, которую можно было поднять выше.

Или окончательно сломать.

– Ты думаешь о делах, – тихо сказала Аня.

– Да.

– Ещё минуту назад ты говорил, что в топку смущение. Теперь отправишь туда весь мир?

– Нет. Мир оставим. Он нам пригодится.

Она ткнула меня пальцем в грудь.

– Дан.

Я посмотрел на неё.

– Мы вместе, – сказала она. – Слышишь? Не ты в своей великой исторической авантюре, а мы.

– Слышу.

– И не смей опять пытаться одному решать, кто будет жить, кто куда пойдёт и где нужно спасать империю.

– Я никогда…

Она посмотрела так, что я осёкся.

– Ладно. Иногда пытался.

– Иногда?

– Часто. Но с благими намерениями.

– Вот это у тебя и опаснее всего.

Я накрыл её ладонь своей.

– Принято, госпожа Шереметева.

Она на секунду застыла.

Это имя ещё не стало привычным. Не до конца.

Анна Петровна Шереметева.

Моя жена в этом мире.

Дочь Петра Борисовича.

И, если всё пойдёт так, как должно, однажды – женщина, рядом с которой будет стоять император.

– Звучит странно, – призналась она.

– Мне нравится.

– Тебе всё нравится, если в этом есть риск, заговор и возможность кого-нибудь поставить на место.

– Неправда.

– А ещё я.

– Особенно ты.

В дверь постучали снова. На этот раз громче и осторожнее.

– Войдите, – сказал я.

Появилась уже другая служанка – старше, спокойнее. Она низко поклонилась.

– Сударь, сударыня… Пётр Борисович изволят просить вас к столу, когда будете готовы.

– Передайте: будем, – кивнул я.

Она ушла без поспешного бегства. Но дверь закрыла особенно аккуратно.

Аня проводила её взглядом и снова тихо рассмеялась.

– Кажется, о нас уже знают.

– В доме Шереметевых? Через четверть часа будет знать весь Невский.

– Дан!

– Что? Большой дом. Хорошая связь.

К обеду мы спустились почти вовремя.

Почти – потому что Аня минут десять воевала с непривычным платьем, а я пытался понять, сколько пуговиц на камзоле человек должен застегнуть, чтобы выглядеть достойно, но не умереть от удушья.

– В твоём времени было проще, – проворчал я, глядя на своё отражение в высоком мутноватом зеркале.

– В моём времени мужчины хотя бы не жаловались на одежду.

– В твоём времени мужчины носили сапоги, рубаху, пояс и шпагу. Это честная экипировка. А тут на мне половина лавки галантерейщика.

Аня подошла, поправила мне шейный платок.

– Не дёргайся.

– Я не дёргаюсь.

– Ты воюешь с кружевом.

– Оно первое начало.

Она улыбнулась.

На ней было платье цвета тёмного мёда – не слишком пышное, домашнее, но явно дорогое. Рыжие волосы собрали лентой, оставив у висков несколько прядей. Она выглядела младше, чем моя привычная Аня со станции. И одновременно – удивительно взрослой.

Красивой.

Очень.

– Что? – спросила она, заметив мой взгляд.

– Ничего.

– Врёшь.

– Думаю, что мне невероятно повезло.

Она на секунду смутилась. Потом вздёрнула подбородок.

– Да. Повезло.

– Скромность украшает женщину.

– А меня и без того есть чем украшать.

– Тут не поспоришь.

Столовая Шереметевых встретила нас светом, запахом еды и внимательными взглядами.

Длинный стол был накрыт без дворцовой чрезмерности, но богато: белая скатерть, серебряные приборы, фарфор, высокие свечи. На блюдах лежали стерлядь под соусом, жареный гусь с яблоками, телятина, пироги с грибами и рыбой, каплуны, соленья, мочёная брусника, тёмный хлеб. В отдельной посуде – густая уха, от которой поднимался прозрачный, пряный пар.

Во главе стола сидел Пётр Борисович Шереметев.

Он был именно таким, каким я успел его запомнить по нескольким прежним встречам, из прошлой памяти: высокий, светловолосый, уже с тяжёлой сединой у висков, прямой, спокойный. Человек, который мог не повышать голоса, но всё равно заставлял остальных слушать.

Рядом с ним – Варвара Алексеевна. Маленькая, рыжая, живая, с быстрыми глазами. Аня была похожа на неё куда сильнее, чем хотела бы признавать.

Напротив сидели Борис-Порфирий и Мария – я вспоминал...

Боря – невысокий, рыжий, быстрый даже за столом: он всё время то тянулся за хлебом, то барабанил пальцами по скатерти, то пытался поймать взгляд сестры, чтобы обменяться какой-то тайной шуткой.

Маша – тоже рыжая, но мягче лицом, внимательнее. Она сразу посмотрела на Аню так, словно не видела её год, а не всего несколько дней.

Мы вошли.

Пётр Борисович поднялся.

– Анна.

В его голосе не было показной нежности. Только сдержанное облегчение человека, который слишком долго боялся за дочь.

Аня остановилась.

– Батюшка.

Он подошёл, взял её за плечи, внимательно посмотрел в лицо.

– Как ты?

– Хорошо.

– Не лги отцу.

Она хотела ответить сразу, привычно и упрямо. Но вдруг сдалась, опустила взгляд.

– Страшно было.

Пётр Борисович кивнул.

– Верю.

И обнял её.

Коротко. Крепко.

Потом повернулся ко мне.

Мы с ним несколько секунд смотрели друг на друга.

Тесть.

Слово было странным. Особенно для человека, который успел быть кем угодно: солдатом, капитаном, наследником, магом, бродягой, владельцем компаний, правителем городов… Но вот зятем Петра Шереметева я ещё не был.

– Даниил Петрович, – сказал он наконец. – Рад видеть вас на ногах.

– Благодарю, Пётр Борисович.

– Вы были близки к смерти.

– Был.

– И всё же вы здесь.

– Видимо, у смерти нашлись дела важнее.

Варвара Алексеевна тихо фыркнула.

– Вот теперь я вижу, что он действительно очнулся. Прежний Даня лежал бы бледный, молчаливый и смотрел так, будто просит прощения за то, что всех напугал. А этот уже дерзит смерти.

– Матушка, – укоризненно сказала Аня.

– Что «матушка»? Я правду говорю.

Она подошла, взяла меня за руку.

– Садитесь оба. И ешьте. Молодые люди после болезни всегда либо хотят умереть, либо требуют три обеда сразу. Вы, судя по виду, из вторых.

– Я с утра уже понял, что это очень разумный дом, – сказал я.

Боря усмехнулся.

– А я думал, ты скажешь: «очень опасный».

– Почему?

– Потому что у нас матушка главнокомандующая.

– Борис, – спокойно произнёс Пётр Борисович.

– Молчу, батюшка.

Он действительно замолчал. На целых полминуты.

Обед пошёл сначала неровно.

Все старались говорить о простом: о погоде, о том, что Нева рано схватилась ледком у берега, о новостях из армии, о столичных слухах. Но под каждым словом лежало другое.

Болезнь.

Покушение.

Смерть, которая прошла рядом.

Аня держалась спокойно, но я чувствовал, как она иногда замирает. Особенно, когда Пётр Борисович упоминал, что в доме усилили охрану, а возле ворот теперь дежурят проверенные люди.

– Проверенные кем? – спросил я.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Мною.

– Тогда хорошо.

– Не вполне, – ответил он. – Потому что нынче даже проверенные люди имеют привычку принадлежать не одному господину.

За столом стало тише.

Вот она, Россия.

Не сказочная, не готовая лечь к ногам и ждать реформ. Здесь каждый род помнил старые обиды, каждый гвардейский офицер видел себя вершителем судеб, каждый иностранный посол считал русскую смуту удобным товаром.

А над всем этим – умирающая императрица.

И законный наследник, которого слишком долго прятали.

Я положил вилку.

– Пётр Борисович.

Он поднял глаза.

– Надо заново познакомиться со всеми.

– Со всеми?

– С теми, кого вы считаете нужным. С роднёй. С друзьями. С людьми, которым доверяете. С теми, кому не доверяете тоже. – Я помедлил. – Я был почти при смерти. После такого на многое смотришь иначе.

Варвара Алексеевна перестала улыбаться.

Боря подался вперёд.

Маша посмотрела на Аню.

А Пётр Борисович медленно кивнул.

– Верно говорите.

– Я хочу знать, кто рядом с нами. Не по титулу. Не по словам. По делам.

– Это желание взрослого человека, – сказал он.

– Мне пришлось им стать.

В его лице что-то дрогнуло. Почти незаметно.

– Хорошо, Даниил Петрович. Сделаем. Пригласим.

– Не всех сразу, – добавил я. – И без лишнего шума.

– Разумеется.

Боря вдруг оживился.

– А можно и меня?

– Куда? – спросил отец.

– Знакомиться. Смотреть. Слушать. Я не ребёнок.

– Ты именно ребёнок, – невозмутимо сказал Пётр Борисович.

– Мне восемнадцать!

– Вот и веди себя хотя бы на семнадцать.

Маша прикрыла улыбку ладонью.

Аня, сидевшая рядом со мной, тихо шепнула:

– Это у них всегда так.

– Прекрасно, – ответил я. – Значит, дома всё в порядке.

Она посмотрела на меня с теплом.

И впервые за это утро мне стало по-настоящему спокойно.

После обеда нас почти силой отправили отдыхать.

«После болезни», как сказала Варвара Алексеевна таким тоном, что спорить с ней не решился даже я.

Мы вернулись в свою комнату. За окнами уже сгущался ранний питерский вечер. Снег медленно летел над двором, ложился на крыши, на чёрные ветви деревьев, на плечи часовых у ворот.

Аня сидела на широком подоконнике, завернувшись в шерстяную шаль. Я устроился рядом, и она привычно положила голову мне на плечо.

– Тебе понравился Боря? – спросила она.

– Понравился. Он из тех, кто сначала бросается в драку, потом вспоминает, что можно было подумать.

– Да.

– Но сердце у него правильное.

– Да.

– А Маша…

– Маша всех спасает. Даже тех, кто её не просил.

– Опасное качество.

– У нас с тобой много опасных качеств.

– Поэтому мы и сошлись.

Она тихо хмыкнула.

Мы сидели молча. За окном падал снег.

И вдруг Аня сказала:

– Помнишь, как всё началось?

Я закрыл глаза.

Помнил.

****************************************************************************************************

Не просто помнил – иногда мне казалось, что станция всё ещё вокруг нас. Что стоит протянуть руку, и пальцы коснутся гладкой стены коридора, тёплого металла, панели связи.

Что Нэйро вот-вот скажет:

– «Ваше бездействие, командир, статистически опаснее большинства известных мне аварий».

Станция тогда жила своей новой, невозможной жизнью.

Когда-то она была научным объектом. Большой, сложной, почти безлюдной уже к моменту, когда я очнулся в теле последнего умирающего человека. Эпидемия прошла по секторам быстро и безжалостно. Люди умирали. Системы работали. Лаборатории ждали исследователей. Оранжереи росли. Реакторы гудели.

И только один человек оставался жив.

Я.

Потом появилась Нэйро.

Потом – Аня.

Потом были корабли, моря, шестнадцатый век, Куба, пираты, колонии, странствия, бесконечные прыжки по мирам, роботы-матросы, смешные роботы-пастухи, сыр, который Нэйро считала «неоправданным расходом биоресурсов», и колбаски, ради которых я был готов спорить с искусственным интеллектом до победного конца.

А потом станция нашла окно.

Россия.

Восемнадцатый век.

Время, когда судьба огромной страны держалась на нескольких именах, нескольких полках, одном умирающем теле императрицы – и одной тайне, которую слишком долго пытались похоронить.

Тогда мы сидели в центральном зале станции.

Я, Аня и Нэйро, которая, как обычно, разговаривала с нами через голографический образ рыжеволосой девушки. Она утверждала, что выбрала этот облик «исключительно для более эффективного раздражения командного состава».

– Я не раздражаюсь, – сказал я тогда.

– Вы раздражаетесь уже семь минут и сорок две секунды, – ответила Нэйро.

– Он раздражается, когда думает, – заметила Аня.

– Значит, я очень много думаю.

– Это заметно, – хором ответили они.

Портал вспыхнул без предупреждения.

Не станционный. Не наш.

Воздух в зале дрогнул, свернулся серебристой лентой. Свет ударил по глазам.

Из него вышел Локи.

Рыжий, как пожар в сухом лесу. В тёмном дорожном плаще, с той своей ухмылкой, от которой никогда не знаешь: он сейчас спасёт тебя или аккуратно подтолкнёт в новую катастрофу, чтобы потом посмотреть, как выкрутишься.

– Готовы? – спросил он вместо приветствия.

Я встал.

– К чему?

Улыбка исчезла.

– Времени мало. Всё зашло слишком далеко. Там умирают. Есть один шанс.

Ещё два хлопка воздуха.

И перед нами появились Аня и Эйза.

Две рыжие, маленькие, невозможные. Одна – Судьба, первая любовь Демиурга, сестра и вечная защита всех моих отражений. Вторая – Эйза, богиня, правнучка Локи, вечно спокойная до тех пор, пока не становилось по-настоящему опасно.

Они смотрели на нас.

На Локи.

На светящийся портал.

Аня – та, что Судьба, – первой нарушила молчание.

– Только чтобы в живых остались.

Локи кивнул.

Без шутки.

– Сделаю всё, что могу.

И вот тогда я понял, насколько всё серьёзно.

Потому что Локи мог смеяться над королями, войнами, смертью, мирами, богами и мной самим.

Но когда он обещал без улыбки – значит, цена была настоящей.

– Нэйро, – подумал я.

И Локи тут же повернул ко мне голову.

– Уже читаете мысли? – спросил я.

– Нет. Просто ты всегда думаешь об одном и том же. О жене, о друзьях и о том, как не оставить свой корабль.

– Станция – не корабль.

– Не начинай. – Он достал из кармана два кулона. Простые, на тонких цепочках, будто старинные: потемневший металл, круглая оправа, в центре – тёмный камень с едва заметной искрой. – Нэйро будет там. Одна сразу в обоих.

– Это возможно? – спросила Аня.

– Для неё – да. Для вас – лучше не пытайтесь понять. Головы поберегите.

Голограмма Нэйро подошла к нам ближе.

На этот раз она не язвила.

– Я сохраню устойчивый канал наблюдения, – сказала она. – Связь будет ограниченной. Функционал – ещё более ограниченным. Прошу не погибать без крайней необходимости.

– Ты умеешь волноваться, – заметила Аня.

– Я умею оценивать стоимость замены экипажа.

– Нэйро.

– Хорошо. – Она отвела взгляд. – Я буду ждать.

Локи коротко объяснил время, куда нас отправляли, людей, которых следовало найти, опасность, которая уже подбиралась к наследнику. Слова были простыми.

Россия.

Семь лет подготовки.

Пять направлений.

Семь городов.

Найти своих.

Не дать старой линии исчезнуть.

А потом – сделать выбор.

Мы с Аней переглянулись.

И оба кивнули.

*****************************************************************************************

Потому что иногда выбор уже сделан задолго до того, как ты произносишь его вслух.

Я открыл глаза.

Снег за окном всё так же падал.

Аня сидела рядом, задумчивая, тихая.

– Нэйро нас слышит? – спросила она.

Я коснулся кулона под рубахой.

Тот был тёплым.

Едва заметно.

– Думаю, да.

– И молчит?

– Копит язвительность.

Внутри сознания словно щёлкнуло.

Потом раздался знакомый голос.

– Я не коплю язвительность. Я систематизирую наблюдения.

Я замер.

Аня резко выдохнула.

– Нэйро?

– На связи. Частично. С перебоями. И сразу предупреждаю: местные условия отвратительны, энергетический фон нестабилен, ваш организм имеет ряд досадных биологических ограничений, а господин Дан уже успел нарушить три моих базовых рекомендации.

– Какие? – спросил я.

– Не перегружать новое тело. Не привлекать внимания прислуги. Не делать вид, что вы бессмертны.

Аня медленно повернула ко мне голову.

– Три за одно утро?

– Это был насыщенный день, – сказал я.

– Он неисправим, – сухо заключила Нэйро.

Мы с Аней переглянулись.

И рассмеялись.

Тихо.

Счастливо.

А потом она придвинулась ближе и спросила:

– Ну что, привык?

Я посмотрел на неё.

На её новые, знакомые глаза. На рыжую прядь, выбившуюся из ленты. На тонкую ладонь, лежащую поверх моей.

– Привыкаю, – признался я. – Но есть кое-что, что не меняется.

– Что же?

Я наклонился к ней.

– Я тебя люблю. И ты всё равно узнала меня. Сквозь этот облик. Сквозь время. Сквозь весь этот безумный мир.

Аня несколько секунд смотрела молча.

Потом гордо вскинула подбородок.

– Конечно узнала. Я же такая.

– Какая?

– Твоя.

Сказала – и тут же смутилась от собственной прямоты. Совсем чуть-чуть.

А потом улыбнулась.

– Ну что, будем дальше привыкать?

– К России?

– К этому тоже.

Она поцеловала меня первой.

За стенами большого дома жили своей жизнью слуги и охрана. По Петербургу ехали кареты. В зимнем воздухе звонили колокола. Во дворцах шептались люди, ещё не знавшие, что совсем скоро их привычный мир начнёт рушиться.

А здесь, в маленькой тёплой комнате, среди тяжёлых занавесей, старинной мебели и снега за окном, были только мы.

Я обнял её крепче.

И на короткое, драгоценное мгновение позволил себе не думать ни о престоле, ни о гвардии, ни о войне, ни о врагах.