Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)

Гвардейцы отвечали, что зато умеют ходить строем там, где лошадь провалится по брюхо.

Иногда возникали споры.

Иногда – драки.

Но Суворов быстро объяснил всем, что спорить о том, кто лучше, можно после победы. А до неё – нужно учиться быть полезными друг другу.

Двадцать дней пути пролетели быстро.

И всё же каждый из них остался в памяти.

Ночёвки у деревень.

Костры.

Пар над котлами.

Карта на коленях в тесной комнате почтовой станции.

Короткие доклады.

Длинные мысли.

Аня, засыпающая рядом в дорожном доме, слишком уставшая, чтобы спорить, и всё равно просыпающаяся раньше меня.

Новые люди, которые приходили просить защиты, жаловаться на приказчиков, спорить о земле, торговле, податях и старых несправедливостях.

Россия была огромна.

И её нельзя было узнать, сидя в столице.

Москва появилась впереди двадцатого апреля.

Сначала – дым.

Потом колокольни.

Потом бесконечные крыши, улицы, заставы и люди.

Она лежала перед нами огромная, неровная, шумная, старая. Не похожая на Петербург. Петербург был выстроен волей, камнем и упрямством. Москва выросла из веков – как лес, который никто не мог посадить по линейке.

Москва встретила нас не так, как встречают чужую армию.

И не так, как встречают очередного государя.

Она смотрела.

Вспоминала.

Сравнивала.

Я чувствовал это кожей.

Когда-то Пётр вышел к людям, не боялся грязи, работы, моря, пушек, ругани и чужого мнения. Его любили не все. Его боялись многие. Но его помнили.

И сейчас Москва видела: этот тоже не боится.

Я ехал во главе колонны. Аня – рядом. За нами – гвардия, кавалерия, орудия, обозы. Не парад. Не угроза.

Сила, которая знает, куда идёт.

Кремль встретил нас камнем, колоколами и московскими боярами.

Они стояли чинно, богато, настороженно. Тяжёлые шубы, меховые шапки, дорогие ткани, старые лица и молодые, гордые взгляды. Древние фамилии. Дома, помнившие времена до Петербурга. Люди, которых слишком долго учили, что столица теперь на Неве, но которые так и не забыли: Москва была сердцем раньше.

Я посмотрел на них.

Потом рассмеялся.

– Поздравляю вас, господа.

Они переглянулись.

– С чем, государь? – Осторожно спросил старший из них.

– Москва снова великая.

Тишина.

Колокола продолжали звонить где-то над площадью, но здесь, между нами, вдруг стало очень тихо.

– Великое княжество Московское, – продолжил я. – В прямом управлении Короны. И больше нам не враг ни Киев, ни Новгород. Мы вместе.

Один из бояр медленно перекрестился.

Другой улыбнулся.

Третий вдруг расправил плечи так, словно ему вернули не титул, а память рода.

– А теперь, господа, поехали со мной в Киев. Посмотрим, вдруг там что важное узнаем.

Они уже слышали.

Петербургская знать готовилась ехать. Южные рода – тоже. Каждый понимал: Киев будет местом, где решают будущее. Не только границы. Не только титулы. Само право говорить, что такое Русь и кому она принадлежит.

Но я не собирался везти их всех армией.

Пусть добираются сами.

Пусть увидят дороги, постоялые дворы, грязь, людей, мосты, цены, страхи и надежды страны, которой хотят управлять.

Пусть попробуют договориться о ночлеге в доме, где протекает крыша.

Пусть увидят деревню, где за зиму умерло трое детей.

Пусть услышат купца, который не может провезти товар через три заставы без потерь.

Пусть заслужат право говорить о России.

Через несколько дней Москва осталась позади.

И я поймал себя на мысли:

– Древние русы просыпаются.

Долго спали.

Слишком долго.

Двадцать шестого апреля мы снова двинулись на запад.

Москва таяла за спиной, будто огромный тёплый костёр, от которого пришлось уйти в холодную ночь.

Впереди лежал Чернигов.

Семьсот вёрст пути.

Дороги, по которым ходили князья, дружины, купцы, беженцы, послы, монахи, разбойники и армии. Земля, по которой столько раз шли свои на своих, русские на русских, потому что каждый считал себя единственным настоящим наследником старой Руси.

А теперь мы шли не забирать.

Мы шли соединять.

Дорога стала другой.

Чем дальше уходили от Москвы, тем сильнее чувствовалось, что страна меняет голос. Иные говоры, иные песни, иные дома. Встречались старые городища, полуразрушенные церкви, забытые дороги, по которым ещё ходили купцы, но уже редко решались идти большие отряды.

Почтовые станции не всегда справлялись.

Мосты приходилось чинить на ходу.

На одном из переходов разлившаяся речка задержала нас почти на сутки. Артиллеристы ругались. Казаки смеялись. Демидовские мастера работали без сна, укрепляя переправу. Аня лично проверяла, чтобы люди, таскавшие брёвна в ледяной воде, получали горячее и сухую одежду.

Суворов наблюдал за всем этим с довольным видом.

– Армия, государь, начинается не там, где солдат идёт в атаку.

– А где?

– Там, где он после речки не заболел, утром получил кашу и знает, что его не забыли.

Вечером, у костра, я сидел рядом с Аней, Суворовым и несколькими ребятами из ближнего круга.

Борис Шереметев жарил хлеб на прутике и утверждал, что это великий походный рецепт.

– Это горелая корка, – сказала Мария.

– Это воинская пища.

– Это преступление против хлеба.

– На войне хлеб не жалуется.

– Потому что не умеет.

Ефрем тихо засмеялся.

Николай Черкасский точил нож. Делал это так сосредоточенно, будто от остроты клинка зависела судьба всей кампании.

– В Чернигове будет спокойно? – Спросил он.

Я посмотрел на огонь.

Языки пламени гнулись под ветром, рассыпались искрами и снова поднимались вверх. За кругом света лежала тёмная дорога. По ней уходили дозоры. По ней приходили гонцы.

– Не знаю.

– Честно, – одобрительно сказал Суворов.

– Там будут Волконские. Старые люди, сильный род. Там будут те, кому не понравится наш приезд. Там будут те, кто уже думает, как остановить нас. И, скорее всего, кто-то попробует.

Борис перестал вертеть свой хлеб.

Николай поднял глаза.

Аня посмотрела на меня.

– Только не говори, что ты опять почувствовал.

– Я не чувствую. Я предполагаю.

– Это почти то же самое.

– Нет. Когда я чувствую, обычно становится хуже.

Суворов поднял глаза.

– Значит, охрану удвоим.

– Уже.

Он улыбнулся.

– Тогда утро будет интересным.

– Вы удивительный человек, Александр Васильевич.

– Благодарю, государь. Мне обычно говорят иначе.

Ночью я долго не спал.

Слышал, как за стенами походного дома меняются караулы. Как фыркают лошади. Как кто-то негромко переговаривается у костра. Аня спала рядом, положив руку поверх одеяла, будто даже во сне не до конца отпускала тревогу.

Я смотрел в темноту и думал о Чернигове.

О Киеве.

О людях, которые ехали к нам со всех сторон.

О тех, кто уже готовил речи.

И о тех, кто готовил не речи.

Но сперва были Брянск и Курск, Трубецкие и Долгоруковы

Глава 16 Брянск – Курск

1 мая 1762 года

Май пришёл сразу.

Не по календарю, не по докладу какого-нибудь важного чиновника, а по запаху. Земля наконец прогрелась, на обочинах стояла молодая трава, в низинах белели черёмуховые кусты, а леса вокруг дороги были такими яркими, свежими и зелёными, будто кто-то вчера заново раскрасил весь мир.

Я ехал впереди колонны рядом с Анной и иногда ловил себя на совершенно глупой мысли: вот оно, счастье.

Впереди – дорога.

Справа – жена, рыжая, сердитая на ветер, который опять пытался растрепать ей волосы.

Сзади – армия.

А впереди – Брянск, Курск, Чернигов, Киев. Земли, где когда-то была Русь. Не книжная, не музейная, не нарисованная на карте чужими руками. Живая. Упрямая. Смешанная с болью, войнами, польскими шляхтичами, казацкой вольницей, старой верой, новыми обидами и памятью, которую так просто не выжечь.

До Брянска оставалось около ста пятидесяти вёрст.

Колонна растянулась по дороге далеко, почти до самого горизонта. Конные пехотные роты двигались ровно, без обычной для больших походов ругани и беспорядка. Люди уже привыкли к новому строю: не тащиться сутками в пыли на собственных ногах, теряя силы ещё до боя, а ехать, беречь сапоги, оружие и здоровье.

У каждой роты были свои телеги, запасные кони, обозные, кузнецы, фельдшера. Вдали тяжело покачивались орудийные повозки. Единороги шли под чехлами, но даже так выглядели внушительно.

Армия не должна быть толпой людей с мушкетами.

Армия – это порядок. Еда. Лошади. Колёса. Порох, который не отсырел. Лекари, которые не сбежали. Офицеры, которые понимают, куда идут и зачем.

И ещё – люди, которые верят, что их не бросят.

– Ты опять думаешь так громко, что даже я слышу, – сказала Анна.

Я повернул голову.

Она ехала в тёмно-синем дорожном кафтане, поверх которого был лёгкий плащ. Сабля висела у седла, пистолет – в кобуре. Вид у неё был вполне воинственный, если не считать нескольких рыжих прядей, вырвавшихся из-под шляпы.

– Я молчу, – заметил я.

– Вот именно. Когда ты молчишь с таким лицом, значит, либо придумываешь реформу, либо собираешься кого-нибудь назначить князем.

– Сегодня я никого не назначаю.

– Неправда. Ты уже мысленно назначил.

– Хорошо. Мысленно – да.

Анна усмехнулась.

– И кто следующий?

– Брянск. Трубецкие.

– Достойны?

Я на секунду задумался.

Вопрос был правильный. Не «древний ли род». Не «сколько у них портретов предков». И даже не «умеют ли они красиво кланяться в Петербурге».

Достойны ли.

– Посмотрим, – ответил я. – Титул – это не награда за то, что прадед однажды вовремя оказался рядом с царём. Это работа. Земля. Люди. Дороги. Школы. Полки. Суд. Торговля. И если князь думает, что ему дали город для дохода и красивой подписи… значит, я ошибся.

– Ты слишком часто говоришь «если я ошибся».

– Потому что могу ошибиться.

– Но не любишь.

– Кто же любит?

Анна чуть наклонилась ко мне, понизила голос:

– А ты не боишься?

Я понял сразу, о чём она.

Не о Брянске.

Не о князьях.

О дороге на запад.

О войне, которая уже висела в воздухе, хотя ещё не началась. О людях в польских землях, которые нас ждали, боялись, ненавидели или надеялись использовать. О тех, кто уже пытался убрать меня в Петербурге. И наверняка не оставил эту мысль.

– Боюсь, – честно ответил я. – Но не за себя.

Анна посмотрела на меня внимательно.

– За нас?

– За всех.

Она ничего не сказала. Только протянула руку и на мгновение коснулась моих пальцев.

Потом впереди раздалась команда, колонна начала сворачивать к опушке, и момент ушёл.

Но тепло её ладони осталось.

_____________________________________________________________________________________

2 мая 1762 года

Утро было тихим.

Лагерь ещё только просыпался: где-то стучали котелками, фыркали кони, ругался обозный, которому ночью опять поставили телегу слишком близко к костру. Над поляной поднимался дым, пахло кашей, мокрой кожей и свежим хлебом.

Я сидел на складном стуле у походного стола и смотрел на карту.

Не потому, что без карты не знал, куда ехать.

Просто карта успокаивает.

На ней всё понятно. Реки – синие. Дороги – тонкие линии. Города – точки. Люди не спорят, лошади не хромают, мосты не проваливаются, а враги не прячутся за чужими улыбками.

Родион подошёл бесшумно, хотя был в сапогах и при сабле.

– Государь.

– Родька.

– Есть дело.

– У тебя всегда есть дело. И обычно оно начинается с того, что кто-то опять решил сделать глупость.

– Нынче нет. Нынче дело хорошее.

Он сел прямо на траву, привычно огляделся. Его новгородцы уже выставили дозоры. Мирон стоял у коновязи, будто просто поправлял ремни, Тихон исчез где-то между обозами, Яков лениво чистил пистолет, но так, чтобы видеть и дорогу, и дальний лес.

Родион кивнул на карту.

– Запад рисуешь?

– Запад сам себя рисует. Я только стараюсь не отстать.

– В Новгород заедешь?

Я поднял глаза.

– В Новгород?

– В Новгород, – упрямо повторил он. – После похода. Не сейчас, ясно. Сейчас у тебя тут и Брянск, и Киев, и поляки, и казаки, которым всё нужно объяснить по три раза. Но потом заедь.

Я усмехнулся.

– Не выгонят? А то у вас, новгородцев, старинная забава была. Не понравился князь – посадили на лодку и отправили искать счастье в другом месте.

Родион не улыбнулся.

– Тебя не выгонят.

Вот теперь я перестал шутить.

Он сказал это тихо, но так, как говорят о вещах, которые давно для себя решили.

– Почему ты так уверен?

Родион пожал плечами.

– Потому что ты не спрашиваешь, как город выжать. Ты спрашиваешь, как ему жить. Это разные вещи.

– Города тоже умеют ошибаться, Родька.

– Умеют. Люди вообще часто ошибаются. Только город помнит дольше одного человека.

Я медленно свернул карту.

– Красиво сказал.

– Не я. Старик один у нас говорил. Рыбак. Бородатый, как леший. Всю жизнь на Волхове прожил. Он ещё говорил: «Не бойся города, государь. Бойся тех, кто хочет, чтобы город боялся тебя».

– Умный был рыбак.

– Утонул.

– Родька…

– В шторм. По делу. Не от политики.

Я не удержался и фыркнул.

Он тоже чуть усмехнулся, но сразу снова стал серьёзным.

– Пообещай, что приедешь.

– Обещаю.

– И во Псков тоже.

– И во Псков.

– И в Смоленск.

– Это если получится, но позже – обязательно. Ты решил мне весь западный край распланировать?

– А кто тебе ещё скажет? Эти твои князья? Они тебе будут кланяться, говорить правильные слова и ждать, куда ветер повернёт. А города… города не кланяются. Они смотрят.

Я встал, подошёл к нему и протянул руку.

Родион посмотрел на неё с лёгким недоумением, потом крепко пожал.

– После похода, – сказал я. – Новгород, Псков, возможно Смоленск. Познакомлюсь с людьми. Не через бумаги. Сам.

Родион кивнул.

– Поверь просто. Новгород станет твоей опорой.

– Моей?

– Твоей. И детей твоих. Если не обманешь.

Анна, стоявшая чуть в стороне, тихо сказала:

– А он не обманет.

Я посмотрел на неё.

– Ты так уверена?

– Нет, – честно ответила она. – Но я за тобой прослежу.

– Вот она, настоящая императрица.

– Поздно понял.

____________________________________________________________________________________________________

3 мая 1762 года

Днём остановились на привал у небольшой речки.

Место оказалось хорошее: вода чистая, берег сухой, рядом берёзовая роща, а чуть дальше – широкое поле. Новгородцы мгновенно взяли периметр под контроль, словно родились не в городе, а в каком-нибудь степном дозоре.

Вдали виднелись люди Бек-Черкасского. Сам Александр Александрович ехал с нами и почти не показывался: то исчезал у авангарда, то разговаривал с офицерами, то возвращался с лицом человека, который уже узнал что-то неприятное, но пока не решил, кому именно от этого станет хуже.

Шешковский держался ещё тише.

Я не всегда видел его в лагере, но почти всегда знал, что он где-то есть.

Юсупов-старший тоже был неподалёку, однако у него неожиданно нашлись знакомые среди брянских помещиков и купцов, и он уже второй час вёл с ними беседу под навесом. Судя по лицам собеседников, разговор шёл не о погоде.

А наша молодёжь расположилась на траве.

Борис Шереметев пытался доказать Ефрему, что его конь быстрее любого донского жеребца.

Ефрем лениво смотрел на него, жуя травинку.

– Борис, твой конь быстрый, спору нет.

– Вот!

– Только он это знает. А ты – нет.

Мария Шереметева засмеялась так звонко, что на неё обернулась даже Анна Демидова, раскладывавшая на полотнище какие-то припасы.

– Ты мне завидуешь, – заявил Борис.

– Конечно, – согласился Ефрем. – Всю жизнь мечтал иметь коня, который любит смотреться в лужу.

– Он не любит смотреться в лужу!

– Тогда почему он всякий раз останавливается?

– Потому что умный. Проверяет воду.

– А ты проверяешь, нет ли там твоего отражения.

– Господа, – вмешался Николай Юсупов, – я готов признать обоих животных выдающимися, если это позволит нам наконец поесть.

– Нужны дрова и мясо, – сказал я.

Анна подняла на меня глаза и загадочно улыбнулась.

Она уже поняла.

– Желательно баранина, – добавил я.

Николай Бек-Черкасский вскочил мгновенно.

– Будет.

– Николай, я не приказывал…

– Государь, вы сказали «баранина». Это уже почти приказ.

– А дрова?

– Дрова тоже будут.

Через четверть часа в лагере действительно появились и дрова, и баранья нога, и несколько красных помидоров, которые кто-то предусмотрительно вёз в запасе.

Молодой Черкасский смотрел на всё это с подозрением.

– Государь, ты решил готовить?

– Решил.

– Сам?

– Руками. Не бойся, мир не рухнет.

– Я не боюсь, – сказал он. – Я пытаюсь понять, почему император Российской империи режет мясо ножом на пне.

– Потому что так удобнее.

– В Петербурге тебе для этого подадут стол.

– А в Петербурге мясо будет хуже. Там его сначала обсудят, потом доложат о нём в Сенате, затем назначат ответственного, а к вечеру окажется, что баранина принадлежит какому-нибудь графу и трогать её нельзя.

Анна прыснула.

– Дан, не пугай людей.

– Я не пугаю. Я объясняю устройство государства.

Я нарезал мясо крупными кусками, добавил лук, соль, чуть уксуса, раздавленные помидоры. Всё это быстро перемешал в глубокой миске.

Лев Демидов, наблюдавший за моими действиями, нахмурился.

– Мариновать надо дольше.

– Надо. Если у тебя есть полдня.

– А если нет?

– Тогда надо знать, что делать.

– И что будет?

– Будет шашлык.

– А что это?

– Сейчас узнаешь.

Над костром поставили несколько длинных железных прутьев. Мясо зашипело почти сразу. Жир закапал на угли, дым стал густым, пахучим, с лёгкой кислой помидорной ноткой.

Первые ароматы поползли по поляне.

Потом по лагерю.

Потом, кажется, дошли до самого Брянска.

Из повозок одна за другой начали появляться девушки. Волчицы, как их уже тихо называли солдаты, ехали не в закрытых каретах и не прятались за занавесками. Они объезжали роты, разговаривали с ранеными, проверяли, есть ли у людей чистая вода, сухие бинты, тёплые плащи.

Гвардейцы сначала смотрели на это с недоверием.

Потом привыкли.

Теперь среди солдат ходил шёпот: если сама императрица спросила тебя, как рана, врать нельзя. Она всё равно поймёт.

Анна подошла к костру, посмотрела на мясо.

– Пахнет так, будто ты опять что-то принёс со своей станции.

– Нэйро, между прочим, научила.

– Нэйро научила тебя резать барана?

– Нэйро сказала, что при тепловой обработке белка…

– Всё, – перебила Анна. – Не смей. Я хочу есть, а не слушать про белок.

К нам подошла Мария Шереметева, за ней – Алина Ефремова и Лидия Кумани.

– Что это? – спросила Мария.

– Мясо, – ответил Борис.

– Борис, я вижу, что мясо. Почему оно пахнет так, что я готова забыть о воспитании?

– Потому что государь опять придумал что-то невозможное, – сказала Анна Демидова.

– Невозможное – это когда невозможно, – заметил я. – А это просто вкусно.

Первый кусок сняли с огня через несколько минут.

Я протянул его Анне.

Она попробовала осторожно, прожевала, замерла.

– Ну?

– Это нечестно.

– Что именно?

– Ты не можешь одновременно быть императором, военным, человеком с непонятным прошлым и ещё готовить лучше моих кухарок.

– Могу.

– Наглый.

– Зато накормленный.

К костру подошли старшие.

Юсупов остановился первым, втянул носом воздух и приподнял бровь.

– Государь, я вижу, государственные дела сегодня приняли весьма… мясной характер.

За ним появился Суворов.

Он посмотрел на шампуры, потом на меня, потом на собравшуюся молодёжь.

– Любопытно, – сказал он. – В походе я видел многое. Солдат, спящих в снегу. Генералов, прячущихся от дождя. Французов, бегущих быстрее собственных коней. Но чтобы государь устраивал пир на привале…

– Не пир, Александр Васильевич. Учебное занятие.

– Чему же учимся?

– Быстрой подготовке продовольствия в полевых условиях.

Суворов кивнул совершенно серьёзно.

– Важная наука. Солдат, который сыт, стреляет метче. А офицер, который умеет кормить солдата, стоит двух штабных мудрецов.

– Вот! – сказал я. – Наконец-то меня понимают.

Юсупов взял кусок мяса, попробовал, прикрыл глаза.

– Признаю, – произнёс он. – Ради такого блюда я готов простить государю даже часть его реформ.

– Только часть?

– Остальные надо сначала обсудить за хорошим вином.

– Вот потому ты и вице-канцлер по хозяйству, – сказал я. – У тебя всё начинается с вина, а заканчивается доходами казны.

– Ошибаетесь, государь. Заканчивается всегда людьми. Если люди довольны, они работают. Если работают – торгуют. Если торгуют – богатеют. А если богатеют…

– Платят налоги, – мрачно закончил Ефрем.

Юсупов улыбнулся.

– Именно. Видите, молодой человек, как легко устроена государственная мудрость?

– Не легко, – вмешалась Анна. – Просто вы оба любите объяснять её через еду.

Суворов посмотрел на неё и вдруг усмехнулся.

– Государыня права. Война, политика, дружба – всё проще понять за общим столом. Лишь бы стол был честный.

На несколько секунд стало тихо.

Я посмотрел на людей вокруг костра.

На молодых, ещё совсем недавно знавших друг друга по балам, семейным ужинам и Петербургским разговорам.

На солдат, которые стояли чуть поодаль, делая вид, что заняты своим делом, но всё равно косились сюда.

На Анну, сидящую рядом со мной.

И вдруг понял: вот это и есть начало.

Не титулы. Не указы. Не парады.

Люди, которые готовы сесть рядом у костра. Посмеяться. Спорить. Есть одно мясо. А потом – идти туда, где будет трудно.

__________________________________________________________________________________________________

4 мая 1762 года

На следующий день мы снова были в седле.

Дорога шла среди лесов и перелесков. Где-то справа шумела невидимая река, птицы орали так, будто им платили за каждую трель, а солнце уже припекало по-летнему.

Ближний круг разлетелся по своим ротам.

Михаил Долгоруков был у штабной команды, проверял карты и донесения. Лев Демидов с Петером Крайцером спорили около артиллерийской колонны о креплении лафетов. Николай Бек-Черкасский ушёл к разведчикам. Дмитрий Кумани, как всегда, умудрился завести разговор с обозными о дорогах, реках и местных пристанях, хотя до моря было очень далеко.

Рядом со мной держались Анна и Суворов.

Новгородцы шли по периметру. Не бросаясь в глаза, не изображая из себя героев. Просто делали работу.

– Киев ждёт нас? – спросил Суворов.

– Киев ждёт перемен, – ответил я. – А вот любит ли он нас – это другой вопрос.

– Любовь государства – вещь ненадёжная.

– Зато уважение надёжнее.

Суворов кивнул.

– Чего ждёте от поляков?

Я помолчал.

– Смотря от каких. Польша – не один человек и не один голос. Есть те, кто хочет сохранить старый порядок, потому что в нём им удобно. Есть те, кто боится России. Есть те, кто боится Пруссии ещё больше. Есть люди, которым просто нужны деньги. И есть те, кто устал от постоянной слабости собственной страны.

– А войско?

– Разное. Шляхетская конница храбра, но не всегда дисциплинирована. Гарнизоны могут сопротивляться. Частные отряды магнатов – отдельная беда. Они привыкли служить не государству, а кошельку и фамилии.

– Значит, разбивать по частям?

– Если придётся – да. Но я не хочу превращать поход в разорение.

Суворов взглянул на меня внимательно.

– Война редко слушает желания государей.

– Знаю.

– Тогда зачем говорите?

– Чтобы вы знали, чего я хочу от своих командиров.

Он выдержал короткую паузу.

– Я понял, государь.

– Мы не идём добивать Польшу. Время Польши как старой шляхетской республики прошло. Но люди там остались. Города остались. Земля осталась. И мы не собираемся выжигать её, чтобы потом десятилетиями держать гарнизоны среди пепла.

– Вернуть своё, – тихо произнёс Суворов.

– Вернуть своё. Русские земли. Города. Дороги. Людей, которых слишком долго учили, что они не имеют права говорить на своём языке и помнить своих предков.

– А дальше?

– Дальше будет порядок. Не сразу. Не красивый. Не удобный всем. Но общий.

Суворов усмехнулся одними уголками губ.

– Порядок – дело скучное.

– Очень. Зато без него приходится много стрелять.

– А стрелять вы не любите.

– Я умею. Но не люблю.

Он кивнул ещё раз.

– Хорошо. Решения императора – дело военных воплощать.

– Александр Васильевич.

– Государь?

– Не превращайте это в красивую фразу. Мне нужны люди живыми. Свои – особенно.

Суворов посмотрел вперёд, на колонну.

– Тогда не давайте мне плохих приказов.

– Вот за это я вас и ценю.

– Ещё не поздно передумать.

– Поздно. Я уже попробовал твой шашлык.

__________________________________________________________________________________________

5 мая 1762 года. Брянск

Брянск встретил нас колокольным звоном.

Город стоял над Десной, старый, деревянный, немного хмурый после дождей, но живой. Над крышами поднимался дым, на холмах темнели монастырские стены, у пристаней возились люди, и река несла свои воды спокойно, будто ей не было дела до императоров, армий и новых порядков.

На площади собралось столько народа, что казалось – весь город вышел посмотреть.

Купцы в добротных кафтанах.

Священники.

Мещане.

Ремесленники.

Крестьяне из окрестных слобод.

Дворяне, которые старались выглядеть спокойно, но слишком часто поправляли воротники и поглядывали друг на друга.

Перед строем местной знати стоял князь Иван Юрьевич Трубецкой.

Он был уже не молод, сухощав, с резкими чертами лица и седыми висками. Не из тех людей, кто производит впечатление громкостью. Его сила была в другом: он смотрел прямо, говорил мало и, судя по донесениям, умел держать хозяйство без привычки разорять всех вокруг.

Рядом стояли несколько представителей рода.

Трубецкие.

Рюриковичи.

Старая кровь. Старая память. Старая привычка считать, что история кому-то что-то должна.

Вот только история никому не должна.

Я поднялся на деревянное возвышение. Анна встала рядом. Чуть позади – Шереметев, Юсупов, Суворов, Бек-Черкасский, Шешковский и молодые.

Площадь затихла.

– Жители Брянска, – начал я. – Люди Десны, лесов и дорог, мастера, купцы, солдаты, дворяне, духовенство. Сегодня я приехал к вам не для того, чтобы взять у города новую клятву и уехать дальше, забыв ваши лица.

Люди слушали молча.

– Брянская земля стоит на дороге между севером и югом, между Москвой, Киевом и западными границами. Здесь будут проходить торговые пути. Здесь будут строиться склады, пристани, мастерские, дороги и школы. Здесь будет сильная власть. Но сильная – не значит чужая.

Я повернулся к Трубецкому.

– По праву государя и по согласию Короны объявляю: отныне Брянская земля учреждается как Брянское княжество в составе Российской империи.

По площади прошёл гул.

Не крик. Не восторг.

Люди переваривали услышанное.

– Роду Трубецких даруется право именоваться Трубецкими-Брянскими. Все члены рода сохраняют княжеское достоинство. Но сам титул не является владением землёй и людьми. Он не даёт права разорять край, вести собственную политику или считать Брянск личным наследством.

Я сделал короткую паузу.

– Титул – это служба.

Теперь площадь молчала совсем.

– Князь Иван Юрьевич Трубецкой назначается первым князем-управляющим Брянского княжества. При нём будет состоять наместник Короны, отвечающий за казну, гарнизон, дороги и исполнение государственных законов. И будет избран земский голова – от города, посадов, купечества и людей земли.

Кто-то в толпе перекрестился.

Кто-то нахмурился.

А один старый купец рядом с деревянной лавкой вдруг выпрямился, будто услышал что-то очень важное.

Я спустился на шаг ниже.

– Князь Иван Юрьевич.

Трубецкой подошёл.

Перед ним вынесли грамоту в красном сафьяновом переплёте. Он не стал сразу брать её. Сначала посмотрел на меня.

– Государь, – сказал он ровно. – Мой род служил Руси давно. Служил удачно и неудачно. Иногда с честью. Иногда так, что потомкам оставалось лишь молчать и исправлять ошибки.

Это было смело.

И правильно.

– Я не стану обещать того, чего не могу исполнить, – продолжил он. – Но от имени рода Трубецких-Брянских клянусь: служить Российской империи, хранить верность императору, защищать землю и людей, не искать для рода власти против Короны и не забывать, что титул дан нам не для гордости, а для дела.

Он положил руку на грамоту.

– Клянусь.

– Принимаю, – ответил я.

Я наклонился к нему и сказал тише, так, чтобы слышали только ближайшие:

– Это аванс, князь.

Он едва заметно напрягся.

– Я понимаю, государь.

– Надо будет отработать. Лояльность. Служба. Дороги. Город. Люди. И ещё одно: это не владение. Это управление.

– Я понял.

– Хорошо. Тогда не подведите меня.

Трубецкой посмотрел прямо мне в глаза.

– Не подведу.

После церемонии ко мне подвели земских представителей.

Старый купец, тот самый, который всё время слушал особенно внимательно, поклонился.

– Савелий Петрович Еремин, государь. Торговый человек. Лесом, железом, пенькой торгуем.

– Хорошо идёт торговля?

Он посмотрел на меня с осторожностью.

– Когда дороги не размыло – хорошо. Когда разбойников на тракте нет – тоже хорошо. Когда приказчики не берут по три раза за один воз – совсем хорошо.

Юсупов за моей спиной тихо кашлянул, скрывая улыбку.

– Значит, начнём с дорог и приказчиков, – сказал я.

– А ещё пристань бы, – быстро добавил Савелий Петрович. – Десна-то рядом. До Киева и дальше товар вести можно. Лес, мёд, воск, кожи…

– Будет пристань. Склад. И школа для навигации и счёта.

Купец растерялся.

– Школа?

– Чтобы вашим сыновьям не приходилось всю жизнь быть зависимыми от чужих приказчиков.

Он медленно поклонился ещё раз.

На этот раз – не формально.

– Спасибо, государь.

И вот за это «спасибо» я, наверное, готов был терпеть все бесконечные бумаги, церемонии и торжественные речи.

Потому что государство начинается не с трона.

Оно начинается с человека, который верит, что завтра его не обдерут на дороге и не обманут в канцелярии.

______________________________________________________________________________________________

11 мая 1762 года

Брянск остался позади.

Семь дней пролетели быстро: встречи, доклады, разговоры с купцами, священниками, мастеровых людьми, военными. Мы успели осмотреть пристани, склады, старые укрепления, больницу при монастыре, где не хватало почти всего, кроме терпения у монахинь.

Анна провела там несколько часов.

Когда я зашёл к ней, она стояла у кровати мальчишки лет десяти, худого, бледного, с перевязанной рукой.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Митька.

– Что случилось, Митька?

– С крыши упал.

– Высоко?

– Не очень.

Анна строго посмотрела на него.

– Высоко. Он себе руку чуть не сломал.

– А зачем на крышу полез?

Мальчишка насупился.

– Голубь там был.

– Голубь стоил того?

Он подумал.

– Красивый.

– Понимаю, – сказал я. – Но в следующий раз бери лестницу.

– У нас лестницы нет.

Вот такие ответы всегда бьют сильнее любых докладов.

Я распорядился, чтобы при больнице оставили лекарства, инструменты и деньги на расширение палат. Демидова сразу начала считать, что нужно для нормального лазарета. Мария Шереметева уже разговаривала с местными женщинами, выясняя, кто умеет шить бинты и ухаживать за ранеными.

Анна потом сказала мне:

– Ты заметил, как они смотрят?

– Кто?

– Женщины. Они не верят, что это надолго.

Я заметил.

И именно поэтому надо было сделать так, чтобы это было надолго.

Теперь дорога на Курск шла через сёла, леса и широкие поля. Люди выходили к дороге, смотрели на войска. Кто-то крестился. Кто-то махал шапкой. Кто-то просто стоял молча, прижимая к себе детей.

Один старик у придорожной избы сказал, когда я остановил коня: