Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

Тышкевич откинулся на спинку кресла. Он думал. Я видел, как он думает – медленно, взвешивая, как человек, который не одну сотню пудов перевалил на этих весах.

– А если я скажу нет? – спросил он. Не дерзко – спокойно, с любопытством.

– Тогда княжество получит другой дом, – сказал я. – Тышкевичи – большой род. Найдётся другая ветвь, которая согласится. Или – другой род. В крайнем случае.

Я не угрожал. Я констатировал. И он это понял.

– А лояльность? – спросил Флемминг. – Что от нас требуется?

– Лояльность – это не клятва на коленях, – сказал я. – Это – служба. Младшее поколение учится и служит в России. В армии, в администрации, при дворе. Ваши сыновья и племянники – не заложники. Они – будущая элита империи. Они учатся, женятся, служат, поднимаются. И через двадцать лет – они не провинциальные паны, а князья одной из сильнейших держав Европы.

Я посмотрел на Эрнста Флемминга. Молодой человек слушал – внимательно, без страха, но и без показного равнодушия. Хороший знак.

– Титулы? – спросил Тышкевич. – Местная шляхта? Что с ними?

– Россия подтверждает все титулы местным магнатам и знати, – сказал я. – В обмен на лояльность. Никто не теряет статус. Наоборот – статус получает имперскую поддержку. Но в случае измены, мятежа, плохих результатов – княжество передаётся другой ветви рода. Или, в крайнем случае – другому роду.

– Гарнизон? – Флемминг снова – коротко.

– Гарнизон выдвигается из Смоленска, – сказал я. – Пройдёт через Минск. По батальону останется в Минске, Полоцке, Витебске, Пинске и Бресте. Центр и управление – в Минске.

– И русские солдаты на улицах моего города, – сказал Флемминг. Не вопрос – констатация.

– На улицах вашего княжества, – поправил я. – Да. Не для того, чтобы давить. Для того, чтобы защищать. В том числе – от тех, кто захочет использовать слабость момента.

Флемминг помолчал. Потом посмотрел на сына. Эрнст едва заметно кивнул.

– Военные части, – продолжил я. – Коронные княжества должны сразу включаться в жизнь империи. На базе местных будут сформированы военные части в составе имперской армии. Не ополчение – регулярные части. С русскими офицерами, русскими стандартами, но – из ваших людей. Местная шляхта служит, крестьяне служат, городские служат. Все – в одной системе.

Тышкевич наклонился вперёд.

– А если – иначе? Если мы откажемся?

– Тогда – иначе, – сказал я. – Без обид, без мести. Но – без княжества. Без статуса. Без защиты. Речь Посполита не даст вам ни того, ни другого, ни третьего. Пруссия – тем более. Османы – не дойдут. Останетесь один на один с перспективой, через десять лет быть поглощёнными кем-то, кто не предложит вам ничего.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

– Наместники? – спросил Тышкевич. – Кто?

– Граф Матвей Фёдорович Апраксин – в Пинске, – сказал я. – Граф Захар Григорьевич Чернышёв – здесь, в Бресте. Оба – опытные, надёжные, не склонные к самоуправству. Они – не ваши начальники. Они – представители Короны. Система балансов.

Юсупов, молчавший до этого, мягко добавил:

– Господа, позвольте сказать от себя. – Он улыбнулся – той своей улыбкой, которая одновременно успокаивала и предупреждала. – Я видел много систем власти. Те, что держатся на одном человеке, – ломаются. Те, что держатся на балансе, – стоят. Император предлагает вам не подчинение, а партнёрство. С ограничениями – да. Но с возможностями, которых у вас сейчас нет.

Тышкевич посмотрел на Юсупова. Оценил. Потом – снова на меня.

– Мой племянник, – он кивнул на Юзефа, – поедет учиться?

– Да. В Россию. Военная школа или гражданская служба – по выбору. Если проявит себя – будет служить, подниматься, и через десять-пятнадцать лет – вернётся не провинциальным паном, а человеком с именем, связями и имперским образованием.

Юзеф Тышкевич смотрел на меня – прямо, без хитрости. Молодой, умный, и – я чувствовал – готовый. Ему было тесно в Пинске. Он хотел большего.

– Мы подумаем, – сказал Тышкевич.

– Конечно, – кивнул я. – Но недолго. Через два дня мы уходим на Минск. К тому времени мне нужен ответ.

Флемминг встал первым. Протянул руку.

– Я согласен, – сказал он. Просто, без театральности. – Мой город устал от неопределённости. Мои люди устали. Если это даст им стабильность – я согласен.

Я пожал руку. Крепкую, сухую, рабочую. Рука человека, который не боится решений.

Тышкевич поднялся медленнее. Посмотрел на меня – долго, изучающе.

– Пинск – моя земля, – сказал он. – Мой род там – четыреста лет. Я не отдам её.

– Я и не прошу отдать, – сказал я. – Я прошу – включить. Четыреста лет – это сила. Сделайте так, чтобы они были не прошлым, а фундаментом.

Он кивнул. Медленно, но – кивнул.

– Я согласен. С условием – я увижу текст договора до подписания.

– Разумеется, – сказал я.

Они ушли. Флемминг – быстро, уверенно, с сыном за спиной. Тышкевич – медленнее, с племянником, уже о чём-то шепчущимся.

Когда дверь закрылась, Юсупов тихо сказал:

– Два из двух.

– Пока – на словах, – ответил я. – Подпишут – будет на деле.

– Подпишут, – сказал Суворов. Коротко, уверенно. – Флемминг – точно. Тышкевич – помается, но подпишет. Ему деваться некуда.

– Ему всегда было некуда, – сказал Шешковский, появляясь из тени. – Просто раньше он мог делать вид, что есть куда. Теперь – не может.

Я посмотрел на него.

– Минск – всё спокойно?

– Всё спокойно, – кивнул он. – Пшездецкие готовы к встрече. Народ – любопытствует. Гарнизон – в пути.

– Хорошо.

Аня тронула меня за руку.

– Ты доволен?

– Нет, – сказал я. – Но я спокоен. А это – лучше.

Глава 25 Новое княжество

После встречи с магнатами – представление местной знати. Не в замке, а в ратуше, где собрался весь цвет брестской и пинской шляхты, городского купечества и духовенства. Человек сто – может, больше. Стоял гул голосов, пахло воском, ладаном и потом.

Я вошёл с Аней. За нами – Юсупов-старший, Флемминг, Тышкевич. Наместники – Апраксин и Чернышёв – по бокам.

Гул стих.

– Господа, – сказал я. Голос – ровный, без надрыва. Не крик, не шёпот. Просто – голос человека, которому не нужно повышать тон. – Сегодня я представляю вам новую реальность. Брестское и Пинское княжества – коронные земли Российской империи. Князь Брестский – Генрих Флемминг. Князь Пинский – Людвик Тышкевич. Наместник императора в Бресте – граф Захар Григорьевич Чернышёв. Наместник в Пинске – граф Матвей Фёдорович Апраксин.

Голоса затыкали. Кто-то зашептался. Кто-то кивнул – те, кто уже знал. Кто-то побледнел – те, кто не знал.

– Система управления – четверичная, – продолжил я. – Князь – наследственный глава территории. Наместник – представитель Короны. Выборный голова – от ваших сословий, от ваших городов, от вашей шляхты. И военный – командир гарнизона. Каждый – в своей компетенции. Все – в одной системе.

Кто-то из шляхты – пожилой, с усами, в старомодном кунтуше – поднял руку.

– Ваше величество… а гарнизон?

– Русский гарнизон прибудет в Брест в течение месяца, – сказал я. – Батальон из Смоленска, через Минск. Он не станет вам помехой. Он станет вам защитой. Солдаты – дисциплинированные, офицеры – обученные. Мародёрство – наказывается. Бесконтрольность – исключена.

– А если… – начал было кто-то.

– Если – что? – спросил я. – Если кто-то из ваших людей попытается помешать? Не советую. Если кто-то попытается поднять мятеж – это будет его последнее решение. Но если кто-то захочет служить – дороги открыты. Местная шляхта может поступать на имперскую службу. Местные ремесленники могут работать на имперские заказы. Местные купцы могут торговать с Россией – на общих основаниях, с имперскими льготами для коронных земель.

Тишина. Потом – гул, уже другой: не испуганный, а – обсуждающий. Кто-то уже прикидывал, кто-то уже считал, кто-то уже злился – но молча, про себя.

Флемминг вышел вперёд и обратился к залу – на местном языке, по-польски, с белорусскими словами вперемешку. Коротко, просто: «Я – ваш князь. Я отвечаю за вас. Россия – не враг. Россия – опора. Будем работать».

Просто и без красоты. И это – сработало лучше любой речи.

Тышкевич – тот говорил дольше. Он знал, как говорить с шляхтой: уважительно, но твёрдо. «Мы – не потеряли. Мы – приобрели. Наш род, наша земля, наша вера – сохранены. Что нового – так это защита, дороги, торговля и будущее. Чего больше нет – так это неопределённости».

Чернышёв – высокий, статный, с лицом военного – молчал, пока его не представили. Потом – коротко: «Я здесь не для того, чтобы командовать. Я здесь для того, чтобы закон работал. Для всех одинаково».

Апраксин – мягче, теплее: «Я знаю этот край. Я знаю, как тут живут. Я буду справедлив. Ко всем – и к князю, и к крестьянину».

После – разговоры. Много. Шумные, настороженные, любопытные. Ко мне подходили по одному, по двое – представлялись, жали руку, пытались понять, что я за человек. Я держался – просто, без дистанции. Рукопожатие, взгляд, пара слов. Не «император на троне», а – человек, который пришёл поговорить.

Аня стояла рядом и разговаривала с женщинами – с жёнами шляхтичей, с горожанками. Она не пыталась быть «императрицей» – она просто говорила, слушала, улыбалась. И женщины тянулись к ней, потому что она – рыжая, маленькая, живая – не пугала их. Она была – как они, только – с властью.

Одна из шляхтянок, молодая, лет двадцати, с тёмными глазами и заплетённой косой, подошла ко мне и тихо спросила:

– Ваше величество… а правда, что крепостных отпустят?

Я посмотрел на неё. Девочка – или почти девочка. Но спросила – без страха, с надеждой.

– Не сразу, – сказал я. – Но – да. Это – вопрос времени и подготовки. Мы не можем отпустить людей в нищету. Сначала – земля, работа, школа. Потом – свобода. Но свобода – будет.

Она кивнула. Быстро, серьёзно. И ушла. А я подумал: вот оно. Вот зачем всё это. Не для Флемминга, не для Тышкевича, не для титулов и карт. Для неё. Для той, у прилавка с луком. Для этой девочки с тёмными глазами и заплетённой косой.

– Всё получится, – сказал я сам себе. – Медленно, трудно, с ошибками. Но – получится.

Днём – прогулка по городу. Без охраны, без церемоний. Ну, почти без охраны – Новгородцы шли за нами на почтительном расстоянии, а Родька – чуть ближе, чем почтительном. Но без формы, без оружия напоказ. Просто – люди, которые гуляют.

С нами – ближний круг. Молодёжь всех четырнадцати родов. Не все – но многие. Михаил Долгоруков, ровный и собранный, шёл рядом, молча наблюдая. Борис Шереметев – рыжий, подвижный, уже успел заговорить с тремя местными девушками и получил от одной такое предложение, от которого покраснел. Николай Юсупов – ироничный, элегантный, в своём элементе: он читал вывески, разбирая языки – польский, белорусский, идиш, латинский – и комментировал их мне с тонкой усмешкой. Николай Черкасский – быстрый, темноголосый, ходил по краям, как на разведке, и я видел, что он запоминает каждую улицу, каждый поворот, каждый двор.

Лев Демидов – высокий, светловолосый, мощный – шёл посередине и разглядывал кузницу. Зашёл – буквально на пять минут – и вышел с информацией о качестве местной стали, состоянии горнов и цене на железо. Его отец был бы доволен.

Девушки – отдельной группой, с Аней в центре. Мария Шереметева – рыжая, смешливая – уже успела подружиться с местной повитухой и расспрашивала её о травах. Лизхен Крайцер – светловолосая, собранная – шла рядом, изучая городскую инфраструктуру с видом инженера на инспекции. Лидия Кумани – яркая, темноволосая – ловила на себе взгляды местных мужчин и не делала вида, что не замечает. Алина Ефремова – высокая, гибкая – шла чуть в стороне, с независимым видом степной всадницы в городском лабиринте.

Мы шли по узким улицам, мимо домов – деревянных и каменных, мимо лавок и мастерских, мимо костёла и православной церкви, мимо рынка, где пахло рыбой и хлебом.

– Чистый город, – заметил Александр Строганов, глядя по сторонам с тем своим спокойным, аналитическим взглядом. – Не по-европейски чистый, но по-местному – старательный. Мощёные улицы – не везде, но есть. Водостоки – примитивные, но работают. Кто-то за этим следит.

– Флемминги следят, – сказал я. – Сто лет – следят.

– Хорошо, – кивнул Строганов. – Значит, инфрастура есть. Можно строить дальше.

Михаил Долгоруков, шедший рядом, тихо добавил:

– Заметили? Костёл – новый, но церковь – старше. И вокруг церкви – торговые ряды, а вокруг костёла – дома знати. Разделение – по конфессиональному признаку. Город живёт в двух мирах одновременно.

– И в третьем, – добавил Юсупов, кивнув в сторону узкой улочки, где виднелась синагога. – Три мира в одном городе. Не редкость для этого края.

– Не редкость, – согласился я. – Но и не просто. Три мира – это три группы интересов, три сети связей, три набора страха. Управлять таким – не давить, а балансировать.

Георгий Багратиони, шедший чуть позади, кивнул – он знал, что такое три мира в одном городе. В Тифлисе их было больше.

Мы вышли к реке. Буг – широкий, спокойный, с барками на якорях и лодками у берега. Солнце било в воду, и река блестела, как старое серебро.

– Красиво, – сказала Аня. Просто, без пафоса.

– Красиво, – согласилась Тамара Багратиони. – Похоже на Куру, в Тбилиси. Широкая, спокойная, и за ней – другой берег.

– За этим берегом – другая страна, – сказал я. – Пока – другая. Потом – наша.

Их тихо гуляли, разговаривали, шутили. Борис Шереметев уже подрался с местным парнем – не всерьёз, из-за девушки, и его оттащил Ефрем Ефремов, степенно и без лишних слов. Малик Бакиханов стоял у воды и молча смотрел на барки – его, наверное, тянуло к морю, даже если это была всего река. Сергей Ким – невысокий, плотный, с русскими чертами и азиатской скулой – сидел на парапете и курил, глядя вдаль. Иван Иванов-младший, высокий и светловолосый, как северный клён, стоял рядом и молчал – но не так, как Ким, а по-своему, по-северному: спокойно, устойчиво, надёжно.

Я смотрел на них и думал: вот она – новая Россия. Не та, что в грамотах и указах. А – вот эта. Рыжая, тёмная, светлая, горская, степная, морская, северная. Четырнадцать родов. Четырнадцать лиц. Одна страна.

И Аня – в центре. Рыжая, маленькая, моя.

– Пойдём, – сказала она. – Пора на площадь.

К вечеру город собрался на площади. Не все – но многие. Брест был не велик, и площадь – не петербургская, но – полная. Люди стояли, смотрели, ждали.

На возвышении – я, Аня, Юсупов-старший. Новые князья – Флемминг и Тышкевич. Наместники – Чернышёв и Апраксин. Суворов – чуть в стороне, но в поле зрения.

Я вышел вперёд.

– Люди брестские. – Голос – ровный, громкий, но без крика. – Сегодня я говорю вам: Брест – коронное княжество Российской империи. Ваш князь – Генрих Флемминг. Ваш наместник – граф Захар Григорьевич Чернышёв. Они – ваши. Мы – с вами.

Гул. Не испуганный – жадный. Люди хотели слышать.

– Россия не пришла забирать. Россия пришла – остаться. Гарнизон – будет. Но он – для защиты. Дороги – будут. Но они – для торговли. Школы – будут. Но они – для ваших детей. Законы – будут. Но они – для всех. Для князя и для крестьянина. Один закон.

Флемминг встал рядом. Коротко сказал – на местном языке: «Я – с вами. Я – ваш».

Тышкевич – из Пинска, но тоже – для здешних: «Мы – одна земля. Теперь – одна империя».

Чернышёв – просто: «Закон – для всех. Без исключений».

И – Юсупов. Он вышел и сказал – тихо, но так, что было слышно на всей площади: «Империя – это не одно лицо. Империя – это все вместе. Вы – часть. Не подданные – часть».

Люди слушали. Не аплодировали – не тот народ, не тот момент. Но – слушали. И я видел, как менялись лица: от настороженности – к вниманию. От внимания – к чему-то, что ещё не было доверием, но уже было – не страхом.

– Завтра мы уходим на Минск, – сказал я. – Но Брест – остаётся. Брест – теперь навсегда.

Аня, стоявшая рядом, тихо добавила – так, чтобы слышали только ближние:

– Навсегда – это надолго. Ты же понимаешь?

– Понимаю, – сказал я. – Надолго – это нормально.

Вечер. Совещание. Комната в доме, где мы остановились. Тесно, но – для дела. Новогородцы – в коридоре, за дверью. Родька – у входа, с лицом, на котором написано: «Я всё слышу, но не ваше дело».

За столом: я, Аня, Юсупов-старший, Суворов, Бек-Черкасский, Шешковский.

Шешковский – первый. Тонкий, тихий, с лицом, на котором никогда не отражалось ничего лишнего. Разведчик – до мозга костей.

– Минск – спокойно, – сказал он. – Пшездецкие готовы к встрече. Город – лоялен, насколько может быть лоялен город, который не знает, чего ждать. Слухи идут впереди нас – уже три дня. Основной слух: «Идёт молодой император с армией, и он не ломает, а строит». Это – хорошо.

– Настроения? – спросил я.

– Осторожные. Пшездецкие – умный род, они не сопротивляются, они – присматриваются. Местная шляхта – та же картина: ждут, считают, решают, на какую сторону встать. Народ – равнодушен. Пока – равнодушен. Но если увидят, что мы – не просто солдаты, а – порядок, дороги, суд – оттают.

– Покушения? – спросил я. Прямо.

– В Минске – нет данных. По маршруту – тоже чисто. Но… – Он помолчал. – Но это не значит, что нет. Это значит – я не вижу. А то, чего я не вижу, – опаснее того, что я вижу.

Я кивнул. Шешковский никогда не говорил «всё спокойно» без этой добавки. И это было правильно.

Бек-Черкасский – следующий. Невысокий, подвижный, с быстрыми глазами горца.

– Дороги – в порядке, – доложил он. – От Бреста до Минска – триста вёрст. Мосты – целы, переправы – работают. Грунтовые дороги – сухие, лето было тёплое. Колонна пройдёт за десять дней, без задержек.

– Привал? – спросил Суворов.

– Один. На середине пути. Село Барановичи – есть постоялые дворы, вода, корм для лошадей.

– Подойдёт, – кивнул Суворов. Он уже всё посчитал – я видел по его глазам.

Суворов встал – он всегда говорил стоя, даже когда сидеть было удобнее. Энергия била из него, как из ключа.

– Выдвижение – тремя группами, – начал он. Чётко, без лишних слов. – На правом фланге – дивизия. На левом – дивизия. В центре – имперская бригада. Конная гвардия – в авангарде, впереди центра. Второй эшелон – приданные части: пехотный полк, гусары, драгуны. Тыл – обоз, артиллерия, госпиталь.

– Скорость? – спросил я.

– Фланги – медленнее, по обстановке. Центр – в графике. Расстояние между группами – полдня пути. Если фланг прижмут – центр подойдёт за полдня. Если центр прижмут – фланги обойдут за полдня. Взаимная поддержка – на каждом этапе.

– Разведка?

– Казаки – ближняя. Впереди колонны, по сторонам, в радиусе пяти-восьми вёрст. Степняки – дальняя. Калмыки и ногайцы – вперёд на двадцать-тридцать вёрст. Если кто-то есть – мы узнаем раньше, чем они узнают о нас.

– Гарнизон? – спросил Юсупов.

– Один батальон – остаётся в Бресте, – сказал Суворов. – До прибытия смоленского гарнизона. Потом – присоединится к нам или останется, по обстоятельствам.

– Когда смоленский гарнизон подойдёт? – спросил я.

– По расчётам – через две недели, – ответил Шешковский. – Они вышли пять дней назад. Идут через Минск. По пути оставят батальоны в Полоцке и Витебске. В Минске – штаб и управление. В Пинске и Бресте – по батальону.

– Хорошо, – кивнул я. – Дальше.

– Дальше – Минск, – продолжил Суворов. – Приходим, встаём лагерем у города. Не в городе – у города. Дисциплина – строгая. Мародёрство – расстрел. Контакты с населением – разрешённые, через офицеров. Торговля – разрешённая, через рынок. Питьё – запрет. На первый день – может, простим. На второй – нет.

– Пшездецкие, – сказал Юсупов. – Они – наши?

– Пока – да, – сказал Шешковский. – Но «пока» – это не «навсегда». С ними – так же, как с Тышкевичами и Флеммингами. Предложение, условия, договор.

– Понимаю, – кивнул я.

Аня, молчавшая весь разговор, вдруг спросила:

– А люди? Не князья, не наместники – люди. В Минске – то же, что в Бресте?

– То же, – сказал Шешковский. – Только больше. Минск – больше Бреста. И проблем – больше.

– Значит, и сделать надо – больше, – сказала она.

Я посмотрел на неё. Потом – на всех.

– Всё. – Встал. – Завтра выступаем.

Никто не сказал «есть» или «как прикажете». Просто – кивнули. Все. Юсупов – с лёгкой улыбкой. Суворов – с блеском в глазах. Бек-Черкасский – коротко. Шешковский – без выражения, но – кивнул.

В коридоре, за дверью, ждали. Я вышел – и увидел их. Ближний круг. Все. Молодые, неспокойные, готовые. Михаил Долгоруков, прислонившийся к стене с видом человека, который всё слышал и всё понял. Борис Шереметев, теребящий рукоять сабли. Лев Демидов, задумчиво глядящий в пол. Николай Юсупов, с лёгкой полуулыбкой. Николай Черкасский, подавшийся вперёд, как собака на поводке. Ефрем Ефремов, спокойный, как степь. Ян Шнайдер, уже что-то считающий в уме. Петер Крайцер, стоящий по стойке смирно из чистой привычки. Дмитрий Кумани, с морским прищуром. Георгий Багратиони, гордый и собранный. Малик Бакиханов, тихий и внимательный. Сергей Ким, молчаливый и надёжный. Иван Иванов, ровный, как северный горизонт.

И девушки – за ними. Не все, но – многие. Мария Шереметева, с глазами, в которых – и страх, и готовность. Лизхен Крайцер, спокойная и собранная. Лидия Кумани, с южным огоньком. Инга Ким, с северной тишиной.

Родька стоял у стены и смотрел на всех с выражением: «Я этих ребят знаю. Они – нормальные».

– Ну что? – спросил Борис Шереметев. – Завтра?

– Завтра, – кивнул я.

– На Минск?

– На Минск.

Он вдруг – широко, по-мальчишески, с той своей рыжей яростью, которая не знала страха.

– Наконец-то.

Я посмотрел на них всех. Четырнадцать родов. Четырнадцать лиц. Молодые, умные, разные – и все – здесь. Все – мои.

– Спать, – сказал я. – Завтра – рано.

Они зашумели, зашевелились, пошли – кто к себе, кто к товарищам, кто к девушкам. Борис Шереметев, конечно, задержался – ему нужно было кому-то что-то рассказать. Ефрем Ефремов хлопнул его по плечу и поволок прочь.

Аня взяла меня за руку.

– Пойдём, – сказала она.

– Пойдём, – согласился я.

И мы пошли. Мимо Новгородцев, мимо Родьки, мимо охраны – в нашу комнату, где было тихо, и пахло мёдом, и за окном Брест засыпал, не зная, что завтра мы уйдём, а он – останется. Навсегда. В новой реальности, в новой империи, в новом мире.

– Аня.

– Что?

– Всё будет хорошо.

– Я знаю, – сказала она. – Я всегда знаю.

И мы легли. И она уснула – быстро, как всегда, как кошка. А я лежал и смотрел в потолок, и думал: Минск. Пшездецкие. Ещё один город. Ещё один род. Ещё один шаг.

Шаг за шагом. Город за городом. Род за родом. И – в конце – империя. Не та, что была. Новая. Наша.

– Завтра, – прошептал я в темноту.

И закрыл глаза.