Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)

Только о том, что она жива.

Что я жив.

Что мы снова нашли друг друга.

А завтра можно будет спасать империю.

Глава 4. Ближний круг и снова проверка

10 Сентябрь 1761 года.

Санкт-Петербург.

Дворец Шереметевых

Неделя в Петербурге пролетела так, будто её и не было.

Сначала – обустройство, бесконечные визиты лекарей, которым очень хотелось понять, как смертельно больная девушка вдруг начала ходить, смеяться, есть за двоих и спорить с мужем. Потом – письма, разговоры, осторожные приглашения, взгляды, в которых читалось всё сразу: любопытство, недоверие, надежда.

А ещё была столица.

Сырая, ветреная, величественная и пока ещё молодая. Петербург пах Невой, мокрым камнем, дегтем, конским потом, дорогими духами и дымом тысяч печей. Он не был похож на город, который можно полюбить с первого взгляда. Слишком правильный, слишком холодный, слишком построенный наперекор земле, воде, морозу и человеческому здравому смыслу.

Но в этом было что-то настоящее.

Город стоял на болоте и говорил Европе:

– А вот теперь попробуй не считаться со мной.

Мне такие города нравились.

Особенно когда я понимал, что однажды придётся делать их ещё сильнее.

– Ты опять думаешь о государстве? – спросила Аня, стоя перед большим овальным зеркалом.

Она была в светлом платье с золотистой вышивкой по рукавам. Рыжие волосы собрали высоко, оставив у висков несколько непослушных прядей. Выглядела она так, что я на несколько секунд действительно перестал думать и о государстве, и о гвардии, и о престоле, и даже о том, сколько у нас осталось времени до зимы.

– Нет, – честно ответил я.

Она поймала мой взгляд в зеркале и улыбнулась.

– Врёшь.

– Сейчас – нет.

– Дан.

– Ань.

Она фыркнула, повернулась ко мне и медленно поправила кружево на перчатке.

– Нас сегодня будут рассматривать.

– Нас уже неделю рассматривают.

– Сегодня – по-настоящему. Это не случайные люди, не любопытные дамы и не доктора, которые думают, что я обязана сообщить им рецепт собственного чудесного исцеления.

– Его я и сам не знаю. – Я усмехнулся. – Хотя Нэйро наверняка составила бы такой список лекарств, от которого половина Петербурга умерла бы от зависти, а вторая – от несварения.

– Она опять вчера ругалась?

– Она не ругается. Она выражает высокоорганизованное недовольство качеством доступной ей реальности.

– Бедная Нэйро.

– Не жалей её. Она в этот момент наверняка считает, сколько раз я нарушил технику безопасности за последние сутки.

– И сколько?

– Много.

– Вот видишь.

Я подошёл ближе, взял Аню за руки.

– Волнуешься?

Она чуть пожала плечами.

– Немного. Я ведь знаю, кто они. Вернее, знаю, кем станут. Но пока это просто люди. Семьи. Старики, молодые, дети, слуги, привычки, гордость, обиды… И мы должны войти к ним так, чтобы они захотели идти с нами дальше.

– Не сразу все захотят.

– Я знаю.

– И не все будут верны.

– Это тоже знаю.

Она посмотрела прямо мне в глаза. Спокойно. Без лишних слов. Именно так она смотрела всегда, когда речь заходила о чём-то по-настоящему важном.

– Но сегодня мы увидим первых, – сказала Аня. – Тех, на кого можно будет опереться.

Я кивнул.

– Семерых старших. И четырнадцать молодых.

– Волков и волчиц?

– Пока ещё щенков.

– Дан!

– Что? Я же любя.

Она рассмеялась, но тут же покачала головой.

– Ты невозможен.

– Это не недостаток. Это природное свойство.

За дверью негромко кашлянул камердинер.

– Господин Латин, пора.

Я взглянул на Аню.

– Ну что, госпожа Латина? Пойдём знакомиться с будущей Империей?

Она чуть крепче сжала мою ладонь.

– Пойдём, муж мой.

Дворец Шереметевых светился уже издалека...

Вечер только начинался, над Невой лежала влажная сизая мгла, на мостовых поблёскивали лужи после дневного дождя, а окна большого дома горели ровным золотом. У парадного подъезда стояли кареты – одни богаче других. Лакеи в ливреях помогали гостям выйти, принимали меховые плащи, шляпы, трости.

Слуги двигались бесшумно, уверенно, как хорошо отлаженный механизм.

Дом был старый, богатый, уверенный в себе. Не кричащий богатством, как иной дворец выскочки, а спокойный. Здесь не пытались доказать, что Шереметевы велики. Здесь это и так знали.

– Неплохо устроились, – тихо заметил я.

– Завидуешь? – шепнула Аня.

– Оцениваю.

– Конечно. Ты у меня исключительно практичный человек.

– Я ещё и очень скромный.

– Это я уже заметила.

Нас встретил сам хозяин.

Пётр Борисович Шереметев был в тёмно-зелёном кафтане с золотым шитьём, высокий, крепкий, с лицом человека, который слишком много видел в жизни, чтобы легко доверять чужим словам. Но при виде Ани его строгие черты сразу смягчились.

– Анна Петровна, – сказал он, беря её руку. – Рад видеть вас в добром здравии.

– Благодарю, Пётр Борисович.

– Мы все рады. Дом без смеха молодых становится слишком похож на казарму. А казарма, поверьте старому солдату, хороша только тогда, когда в ней живут солдаты.

Аня улыбнулась.

– В таком случае я постараюсь не дать вашему дому превратиться в казарму.

– Вот и прекрасно. – Он перевёл взгляд на меня. – Даниил Петрович.

– Пётр Борисович.

– Надеюсь, Петербург не успел вам наскучить.

– Пока нет. Он слишком занятный город.

– Осторожнее с этим словом. В Петербурге всё занятное обычно кончается либо карточным долгом, либо дуэлью, либо службой.

– Значит, будем держаться подальше от карт.

Шереметев посмотрел на меня внимательнее. Не холодно. Просто оценивающе.

– Это разумно.

– Иногда я бываю разумен.

– Иногда? – тихо переспросила Аня.

Я едва заметно поклонился ей.

– Моя жена склонна преуменьшать мои достоинства.

– Это полезное качество для жены, – заметил Шереметев. – Иначе мужчины совершенно перестают видеть берега.

– Пётр Борисович! – послышался от дверей женский голос. – Вы держите молодых на пороге, как рекрутов перед смотром.

К нам быстро подошла Варвара Алексеевна Шереметева.

Маленькая, рыжеволосая, живая, с таким выражением лица, будто она уже знала про каждого гостя что-нибудь забавное и, возможно, опасное. В ней было столько движения, что рядом с ней даже неподвижные предметы начинали казаться недостаточно бодрыми.

– Анна, дорогая моя! – Она обняла Аню, не обращая внимания на этикет ровно настолько, насколько позволяла хозяйка дома. – Дай я посмотрю на тебя. Ну вот. Глаза живые, щёки есть, упрямство на месте. Значит, всё хорошо.

– Почти, – сказала Аня.

– Почти – это уже лучше, чем было неделю назад. А вы, Даниил Петрович, – Варвара Алексеевна повернулась ко мне, – будьте добры, не стойте с таким видом, будто собираетесь захватить мой дом и устроить здесь штаб.

– Я просто пытаюсь понять, где у вас выходы.

– Пётр Борисович, вы слышите? Он признался!

– Это военная привычка, – невозмутимо сказал я.

– Молодой человек, – Варвара Алексеевна прищурилась, – военные привычки редко бывают безобидны. Но вы мне нравитесь. Пока.

– Это уже много.

– Не обольщайтесь. Мне многие нравятся. Недолго.

Она увела Аню в гостиную, а Шереметев задержал меня на мгновение.

– Сегодня здесь будут люди, которым я верю, – сказал он тихо. – Не во всём, не всегда, но верю. Они знают, что произошло с моей дочерью. И знают, что это не простая болезнь и не простое исцеление.

– Понимаю.

– Тогда не тратьте времени зря.

– Не собираюсь.

Он кивнул. Коротко, по-военному.

И пропустил меня в дом.

__________________________________________________________________________________________________

Гостиная была полна света, голосов и движения.

Горели свечи в высоких канделябрах, на стенах блестели зеркала, старые портреты Шереметевых смотрели сверху с выражением семейного превосходства. Где-то в углу тихо играли скрипка и клавесин, но музыка не мешала разговорам – только связывала их, как тонкая золотая нить.

Я заметил Долгоруковых почти сразу.

Василий Михайлович стоял у камина, прямой, светловолосый, с лицом спокойным и сухим. Он не производил впечатления человека, который умеет очаровывать. Он производил впечатление человека, который умеет побеждать, потому что не считает нужным тратить силы на лишнее.

Рядом с ним была его супруга, Анастасия Васильевна. Мягкая, светлая, почти спокойная на первый взгляд. Но я слишком часто видел таких женщин в разных мирах и эпохах.

Обычно именно они замечали, кто лжёт, кто боится, а кто уже решил предать, но ещё не нашёл подходящего случая.

Юсуповы держались чуть в стороне, как люди, привыкшие выбирать место в комнате так, чтобы видеть всех. Борис Григорьевич был одет без излишней яркости, но каждая деталь его костюма стоила больше, чем половина деревень вокруг Петербурга. Он улыбался мягко, разговаривал тихо, слушал внимательно.

Таких людей опасно недооценивать.

Черкасские – наоборот, будто не могли стоять спокойно. Александр Александрович Бекович-Черкасский двигался быстро, резко, с лёгкой хищной энергией. Казалось, он и в гостиной видел не люстры и картины, а фланги, расстояния, укрытия и возможные пути атаки.

Прокофий Демидов был огромен.

Не просто высок – именно велик телом, голосом, размахом руки, тяжёлым смехом. Он говорил с кем-то о заводских печах так горячо, словно речь шла о победе в войне. Возможно, для него это и было одно и то же.

Григорий Строганов выглядел спокойнее всех. Светловолосый, сдержанный, внимательный. Он слушал, почти не вмешиваясь, но я сразу понял: этот человек привык думать не сегодняшним ужином и не завтрашним приказом. Он мыслил дорогами, складами, землями, потоками товара, поколениями.

И наконец – Степан Данилович Ефремов.

Высокий, гибкий, черноволосый. Он держался просто, даже нарочито просто, но простота эта была не от незнания света. Нет. Он просто не считал нужным играть в чужие игры.

Атаман.

Человек, которого признают не потому, что у него есть бумага с печатью, а потому, что за ним идут.

– Даниил Петрович, – произнёс Шереметев достаточно громко, чтобы гости обернулись. – Позвольте представить вас тем, кого я считаю своими друзьями.

Ну вот.

Началось.

– Князь Василий Михайлович Долгоруков, – сказал Шереметев.

Я поклонился.

– Для меня честь познакомиться с человеком, чьё имя в армии произносят с уважением.

Долгоруков посмотрел прямо на меня.

– Уважение армии, молодой человек, получают не за имя.

– Я согласен.

– Хорошо. Значит, у нас уже есть первая общая мысль.

– Это неплохое начало.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

– Возможно.

Анастасия Васильевна чуть наклонила голову.

– Мы рады видеть Анну Петровну здоровой. В Петербурге о ней говорили много.

– Петербург вообще любит говорить, – ответила Аня.

– Особенно о том, чего не понимает, – согласилась Долгорукова.

Юсупов подошёл следующим.

– Борис Григорьевич Юсупов, – представился он сам, с мягким поклоном. – Ваше выздоровление уже стало предметом нескольких весьма разных бесед.

– Надеюсь, хотя бы часть из них была доброжелательной.

– О, безусловно. – Юсупов улыбнулся. – Но доброжелательность при дворе – вещь сложная. Её, как хорошее вино, следует проверять не по цвету, а по последствиям.

– Мудрый совет.

– Я люблю советы, которые можно применить до того, как станет поздно.

Его жена, Ирина Михайловна, была строже. В её взгляде чувствовались вера, достоинство и привычка не принимать лёгких ответов на важные вопросы.

– Господь сохранил вас обоих, – сказала она Ане. – Значит, для чего-то вы нужны.

Аня на мгновение стала серьёзной.

– Я тоже так думаю.

– Тогда не забывайте: дар не делает человека выше других. Он делает его ответственнее.

– Не забуду.

Черкасский пожал мне руку крепко и быстро.

– Даниил Петрович, – сказал он. – О вас уже ходит много слухов.

– Это опасно?

– Пока нет. Но слухи – как кавказские тропы. Если не знаешь, куда идут, можешь оказаться над пропастью.

– Тогда буду смотреть под ноги.

– Смотрите не только под ноги. Иногда опасность летит сверху.

– Приму к сведению.

Наталья Петровна Черкасская улыбнулась Ане спокойно и тепло.

– Не слушайте мужчин, дитя. Они всюду видят пропасти и заговоры. Иногда человек просто хочет выпить чаю.

– Я люблю чай, – сказала Аня.

– Вот и чудесно. Значит, мы с вами точно найдём общий язык.

Прокофий Демидов рассмеялся так, что несколько дам невольно обернулись.

– Вот это я понимаю! Молодой муж, молодая жена, чудесное исцеление, столица, званый ужин. Только не вздумайте тут все слишком серьёзными сделаться, а то Петербург от тоски провалится в Неву!

– Город жалко, – сказал я. – Придётся постараться.

– Правильно говоришь! – Демидов хлопнул меня по плечу так, что я чуть не сделал шаг вперёд. – А ты крепкий. Это хорошо. Худых я не люблю. Худой человек много рассуждает, а когда надо бревно поднять – сразу вспоминает о тонкости души.

– Прокофий Акинфиевич, – мягко заметила его жена Матрёна Антиповна, – не все государственные дела решаются брёвнами.

– Плохие дела – да. Хорошие – часто.

Она посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.

– Не слушайте его во всём. Но если он заговорит о железе, мастерах, заводах или снабжении – слушайте внимательно. В этих вещах он редко ошибается.

– А в людях? – спросил я.

Демидов хмыкнул.

– В людях ошибаются все. Просто одни признают, а другие строят дворцы вокруг своей ошибки.

Строганов говорил тише.

– Даниил Петрович, – произнёс он. – Рад знакомству. Пётр Борисович писал о вас с редким для него теплом.

– Значит, он умеет писать тепло?

– Иногда. Если считает, что это необходимо.

– Тогда я польщён.

– Не торопитесь. – Григорий Николаевич едва заметно улыбнулся. – Тёплые слова старого солдата часто означают, что он намерен внимательно смотреть, что вы сделаете дальше.

– Это честно.

– Да. Честность – удобная вещь. Она экономит годы недоверия.

Ефремов подошёл последним. Не потому, что колебался. Просто не спешил.

– Степан Данилович Ефремов, – сказал он. – Донской атаман.

– Даниил Петрович Латин.

– Слыхал.

– Надеюсь, не только плохое.

– Плохое люди обычно рассказывают охотнее. Но я не люблю судить по чужим словам.

Он посмотрел на меня внимательно, без придворной улыбки, без игры.

– Ты жену любишь?

В гостиной на мгновение стало тише.

Вопрос был простой. И очень неслучайный.

Я повернулся к Ане. Она стояла рядом, не опуская глаз.

– Больше жизни, – ответил я.

Ефремов кивнул.

– Тогда, может, и выйдет из тебя толк.

– А если бы ответил иначе?

– Не понравился бы ты мне.

– Справедливо.

– У нас на Дону с этим просто. Кто своих не бережёт – тот и чужих не сбережёт.

Я запомнил эти слова.

Потому что в них было больше будущей политики, чем в половине столичных трактатов.

Ужин оказался долгим.

И хорошим.

На столе было всё, чем могла гордиться богатая русская усадьба: стерлядь, дичь, пироги, грибы, соленья, сыры, жаркое, фрукты, вина. Аня особенно оживилась, когда увидела большие блюда с пирогами.

– Я говорила, что русская еда лучше кубинской, – шепнула она.

– Ты говорила, что русская еда лучше любой еды на свете.

– Потому что это правда.

– А как же сыр с нашей станции?

Она задумалась.

– Хорошо. Почти любой.

– Предательница.

– Я жена. Мне можно.

Взрослые говорили о войне осторожно, но постоянно.

О Кольберге. О пруссаках. О том, что русская армия держит Восточную Пруссию, что Фридрих почти загнан в угол, что Австрия ждёт своего, Франция проигрывает англичанам море, а в Петербурге все понимают – смерть императрицы может изменить всё.

– Империя слишком велика, чтобы зависеть от одного больного человека, – заметил Демидов, разрезая ножом мясо с таким видом, словно разделывал проблему государственной важности.

– Однако зависела и будет зависеть, – сухо ответил Долгоруков. – Вопрос престола никогда не бывает только семейным.

– Семья и государство у нас слишком часто путаются, – тихо сказал Юсупов.

– Потому что государство строят люди, – заметила Анастасия Долгорукова. – А люди всегда приносят с собой семью, страхи, обиды и память.

– И долги, – добавил Юсупов.

– И заводы, – буркнул Демидов.

– И лошадей, – сказал Ефремов.

– И дороги, – заметил Строганов.

Все на мгновение посмотрели друг на друга.

Я не удержался и улыбнулся.

– А ведь почти готовая Империя получается.

Шереметев поднял бровь.

– Что вы имеете в виду, Даниил Петрович?

Я чуть откинулся на спинку стула.

– Только то, что государство не может держаться на одном дворце, одном роде, одной армии или одной вере в счастливый случай. Нужны люди, которые отвечают не за честь своей фамилии на словах, а за дело.

– Красиво сказано, – заметил Юсупов.

– И опасно, – добавил Долгоруков.

– Почему?

– Потому что, если спрашивать с людей за дело, многим станет неудобно.

– Значит, тем более стоит спрашивать.

Шереметев смотрел на меня долго.

Потом медленно кивнул.

– Молодость, – сказал он. – Уверенность, что всё можно исправить.

– А разве нельзя?

– Можно многое. Но за каждое исправление кто-то заплатит.

– Я знаю.

– Нет, – спокойно ответил он. – Пока ещё не знаете. Но, может быть, узнаете и не сломаетесь.

За столом стало тихо.

Аня положила свою ладонь поверх моей.

И этого было достаточно.

После ужина взрослые постепенно переместились в большую гостиную. Там уже ждали карты, вино, кресла и неизбежные разговоры, которые начинаются как светская беседа, а заканчиваются вопросом, кому достанется власть.

Молодёжь же потянулась в зимний сад.

Туда же отправились и мы с Аней.

Я сделал несколько шагов, потом обернулся.

Семь старших родов.

Шереметевы. Долгоруковы. Юсуповы. Черкасские. Демидовы. Строгановы. Ефремовы.

Семь старых русских линий.

Не просто фамилии.

Армия. Право. Восток. Кавказ. Заводы. Сибирь. Дон.

Если собрать их правильно, не дать им перегрызться, не позволить превратить будущую власть в кормушку для родственников и ленивых наследников…

Можно будет строить.

По-настоящему.

– О чём думаешь? – спросила Аня.

– О том, что у нас появились первые камни в фундаменте.

– Камни?

– Хорошие. Крепкие. Но каждый со своим характером.

– Как и мы?

– Особенно как мы.

Она улыбнулась.

– Тогда пошли знакомиться с нашими будущими волками.

– И волчицами.

– Не забудь про волчиц.

– Я бы не рискнул.

В зимнем саду пахло влажной землёй, лимонными деревьями и цветами.

После тяжёлого парадного блеска гостиных здесь было легче дышать. Молодые люди стояли небольшими группами, говорили, смеялись, рассматривали редкие растения, которые кто-то из Шереметевых привёз издалека.

И все, конечно, уже знали, кто мы.

Не в подробностях. Но достаточно.

*********************************************************************************************

Исцелённая дочь Шереметева.

Её загадочный муж.

Прибалтийский дворянин Даниил Латин, чья женитьба на самой богатой невесте России вызвала в свое время столько пересудов, а они взяли и исчезли в имении, потом появились и почти умерли.

И вот они снова тут, эта парочка...

*********************************************************************************************

Я едва не усмехнулся.

Латин.

Фамилия, которую носили мои аватары в стольких мирах, что она давно стала почти личной шуткой судьбы. Иногда казалось, сама реальность лениво подмигивает мне:

– Ну что, Дан? Опять ты?

И вот теперь – опять.

Первым к нам подошёл Михаил Долгоруков.

Светловолосый, собранный, в тёмно-синем кафтане. Он выглядел старше своих лет – не лицом, а взглядом. Взглядом человека, который в любой комнате уже знает, где сидят важные люди, кто с кем говорит и кто пытается выглядеть спокойнее, чем есть.

– Михаил Васильевич Долгоруков, – представился он. – Рад знакомству.

– Даниил Латин. Анна.

– Мы знакомы заочно, – сказал Михаил.

– Это неудобный вид знакомства. Там обычно слишком много ошибок.

– Или слишком много правды.

– Посмотрим.

Михаил чуть улыбнулся.

– Вы любите спорить?

– Только когда собеседник интересный.

– Тогда я постараюсь не разочаровать.

Рядом появилась Евдокия Долгорукова.

Она была спокойнее брата внешне, но её глаза замечали всё. Даже сейчас она успела посмотреть на Аню, на меня, на Михаила, на стоящих поодаль Шереметевых – и наверняка уже сделала несколько выводов.

– Евдокия Васильевна, – сказала она. – Анна Петровна, я очень рада, что вы поправились.

– Спасибо.

– Петербург уже придумал десяток объяснений вашему выздоровлению.

– И какие самые красивые?

– Самые красивые обычно самые глупые. – Евдокия чуть улыбнулась. – Говорят, что вас спасла любовь.

Аня покосилась на меня.

– Хорошая версия.

– Да, – тихо сказала Евдокия. – Хорошая.

К нам подлетел Борис Шереметев.

Рыжий, невысокий, быстрый. Весь в движении. Он сначала хотел поклониться чинно, потом будто передумал и просто широко улыбнулся.

– Борис-Порфирий Шереметев. Но лучше Борис. А то полное имя звучит так, будто меня собираются награждать или ругать.

– Буду иметь в виду.

– Отец сказал, что вы хорошо держитесь в седле.

– Иногда.

– Иногда? – Борис подозрительно прищурился. – Это значит, что хорошо?

– Это значит, что я не падаю без причины.

– Отлично! Значит, надо будет устроить выезд.

– Борис, – строго произнесла его сестра Мария, подходя к нам, – не начинай знакомство с того, чтобы немедленно утащить гостей куда-нибудь на лошадях.

– А что плохого в лошадях?

– Ничего. Но люди обычно сначала разговаривают.

– Это долго.

Мария Шереметева была похожа на брата – тоже рыжая, тоже невысокая, с живыми глазами. Но в ней не было его опасной поспешности. В ней было тепло.

Такое редкое, настоящее тепло, от которого человек рядом вдруг начинает говорить честнее, чем собирался.

– Не слушайте его, – сказала она Ане. – Он готов скакать в любую погоду и уверен, что весь мир создан для кавалерии.

– А разве нет? – возмутился Борис.

– Нет.

– Тогда мир плохо устроен.

– Может быть, – сказала Аня. – Но я тоже люблю лошадей.

Борис просиял.

– Вот! Я же говорил, что разумные люди есть.

– Я сказала, что люблю лошадей, а не тебя.

– Это уже начало.

– Борис!

Он рассмеялся.

Юсуповы подошли почти бесшумно.

Николай Борисович был темноволос, красиво одет, держался легко. Но за этой лёгкостью чувствовался ум. Он словно играл в разговор, но никогда не забывал, что игра может стать серьёзной.

– Николай Юсупов, – сказал он. – Ваше появление стало главным украшением нынешней недели.

– Вот это уже звучит опасно.

– Почему?

– Украшения обычно ставят на полку и любуются. А я не люблю стоять на полках.

– Тогда вы, вероятно, больше похожи на редкую книгу.

– Которую пытаются прочитать?

– Или запретить.

– Это ещё хуже.

Николай улыбнулся.

– Значит, мы понимаем друг друга.

Его сестра Елизавета была совсем другой. Тёмноволосая, тихая, с мягкими движениями. Она не пыталась привлечь внимание, но рядом с ней оно само задерживалось.

– Анна Петровна, – сказала она. – Я слышала, вы любите музыку.

– Люблю. Хотя на станции… – Аня осеклась.

Я едва заметно сжал её пальцы.

Елизавета не подала виду, что заметила странность.

– Музыка умеет хранить то, что люди не всегда могут сказать, – произнесла она. – У нас дома есть старый итальянский клавесин. Если захотите, приезжайте. Я сыграю вам кое-что.

– С удовольствием, – ответила Аня.

Черкасские не стали ждать приглашения.

Николай Бекович-Черкасский двигался так же быстро, как его отец. Невысокий, темноволосый, с острым взглядом. В нём чувствовалась горная пружина.

– Николай Александрович, – сказал он. – Вы правда были на Кубе?

– Был.

– И сражались с пиратами?

– Пришлось.

– Сколько их было?

– Достаточно.

– Это не ответ.

– Хороший ответ. Когда людей слишком много, их перестают считать. Когда слишком мало – тоже.

Николай хмыкнул.

– Неплохая мысль.

– Пользуйся.

– А вы фехтуете?

– Иногда.

– Опять иногда? – вмешался Борис. – Дан, ты самый подозрительный человек, которого я встречал.

– Спасибо.

– Это не похвала.

– Всё равно спасибо.

Елизавета Черкасская подошла к Ане и сразу заговорила не о слухах, не о болезни, не о Петербурге.

– Вам здесь не слишком тяжело?

Аня посмотрела на неё внимательнее.

– Почему вы спросили?

– Потому что в больших домах иногда труднее дышать, чем в маленьких.

– Бывает.

– Если захотите уйти от шума – скажите. Я знаю в этом доме тихую галерею. Там старые карты и никого нет после ужина.

– Спасибо.

Елизавета кивнула. Просто. Без лишней нежности.

Но Аня потом шепнула мне:

– Она хорошая.

Я тоже так подумал.

Демидовы появились основательно.

Лев Демидов был высоким, светловолосым, могучим. Рядом с ним я неожиданно почувствовал себя почти изящным. Но лицо у него было не грубое – внимательное. Он смотрел на людей так, как мастер смотрит на сложный механизм: не ради того, чтобы разобрать, а чтобы понять, как он работает.

– Лев Прокофьевич Демидов, – сказал он.

– Даниил.

– Вы моряк?

– Немного.

– Корабли строить умеете?

– Немного.

Он посмотрел на меня с заметным сомнением.

– Всё у вас немного.

– Это полезное слово.

– Нет. – Лев покачал головой. – Если делать дело, надо понимать точно: умеешь или нет.

– Согласен. Тогда скажу так: корабли я люблю. И понимаю, что они должны быть крепкими, быстрыми и не тонуть.

Лев вдруг улыбнулся.

– Это уже похоже на правду.

Анна Демидова была высокой, красивой, с прямым взглядом. Она не теряла времени на пустые любезности.

– Анна Петровна, – сказала она Ане. – Я слышала, вы хорошо переносите лечение.

– Я его почти не заметила.

– Тогда вам повезло.

– Почему?

– Потому что обычно люди замечают лечение только тогда, когда оно плохо организовано.

Аня рассмеялась.

– Вы любите всё организовывать?

– Люблю, когда люди не умирают из-за того, что кто-то забыл вовремя привезти чистую воду, бинты или дрова.

На секунду её голос стал жёстче.

И я понял: вот эта девушка однажды будет держать на себе госпитали, склады, обозы, целые города. Не потому, что ей нравится власть. А потому, что ей не всё равно.

Строгановы подошли позже остальных.

Александр Строганов был спокоен. В нём не было броской яркости Бориса, лёгкой иронии Николая Юсупова или колючей опасности Черкасского. Но рядом с ним сразу становилось понятнее, что делать дальше.

Опасное качество.

– Александр Николаевич Строганов.

– Даниил Латин.

– Я слышал, вы интересуетесь морем, дорогами и торговлей.

– А ещё армией, заводами, школами, городами и тем, почему люди каждый раз умудряются ломать хорошо работающие вещи.

– Значит, вам будет скучно в России.

– Наоборот. Здесь столько работы, что скучать некогда.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Работа – хорошее лекарство от лишней уверенности.

– А уверенность – хорошее лекарство от лишней осторожности.

– Не всегда.

– Не всегда.

Варвара Строганова, младшая из всех, держалась сначала чуть в стороне. Но глаза у неё горели любопытством.

– Вы правда видели другие страны? – спросила она.

– Видел.

– А карты там другие?

– Карты почти везде врут одинаково.

Она моргнула.

– Как это?

– На карте всё выглядит просто. Провёл линию – и будто дорога есть. Поставил город – и будто там уже живут люди. А на самом деле между точками бывают болота, горы, разбойники, снег, голод, чиновники и очень плохие мосты.

Варвара серьёзно кивнула.

– Значит, надо рисовать не только дороги.

– А что ещё?

– Время.

Я посмотрел на неё.

Вот это было неожиданно.

– Умная мысль, Варвара Григорьевна.

Она чуть покраснела, но глаза не отвела.

Ефремовы вошли в разговор так, словно давно здесь были.

Ефрем Степанович был высок, гибок, с насмешливым выражением лица. В нём чувствовалась та же свобода, что и в отце, только ещё не обтёсанная годами.

– Ефрем Ефремов, – сказал он. – Да, имя у меня такое. Отец считает, что это удобно.

– Удобно. Никогда не забудешь.

– Ага. Особенно когда тебя зовут дважды подряд.

– Ефрем!

Из-за его плеча появилась Алина. Высокая, темноволосая, быстрая. Она посмотрела на брата так, что он сразу сделал вид, будто ничего не говорил.

– Не слушайте его, – сказала она. – Он любит казаться умнее, чем есть.

– Алина, ты разбиваешь мне сердце.

– Оно у тебя крепкое. Донское.

– Вот видите? – Ефрем развёл руками. – В семье меня совершенно не ценят.

– Тебя ценят, – ответила Алина. – Поэтому и не дают испортиться.

Аня улыбнулась.

– Вы ездите верхом?

– Конечно.

– И фехтуете?

– Немного.

Я закрыл глаза.

– Теперь и она.

Алина прищурилась.

– Что?

– Ничего. Просто это слово сегодня преследует меня.

– А вы много фехтуете? – спросила она.

– Немного.

Борис застонал.

– Всё. Я больше не могу. Мы должны это проверить.

– Вот и проверите, – спокойно сказала Аня.

И почему-то посмотрела на меня так, что я сразу понял: вечер становится интереснее.