Правнук Петра (СИ)

Текст добавлен: 27 сентября 2026, 12:31

Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

Жанры:

Попаданцы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)

Назад к карточке книги

Алексей Лапышев
Правнук Петра.

Глава 1. Наследник? Император!

Утро пришло в Петербург без света.

Над Невой лежал сизый морозный туман, и дворцовые окна, высокие, тяжёлые, в белёсых ледяных узорах, казались слепыми. В коридорах Зимнего говорили вполголоса. Где-то далеко скрипели сапоги караула, звякало оружие, торопливо шуршала бумага под руками писцов.

Елизавета Петровна умерла ночью.

И вместе с нею умерла привычная всем ясность.

Я стоял перед высоким зеркалом в небольшой комнате, которую ещё вчера называли гостевой, а нынче уже, видимо, не решались назвать никак. На мне был тёмно-зелёный кафтан без лишнего золота, белая рубаха, высокие сапоги. Шпага висела у левого бедра. Не парадная, не украшенная камнями. Обычная хорошая сталь, удобная рукоять, правильный баланс.

Анна стояла позади меня и молча поправляла перевязь.

– Ты слишком сильно затянула, – говорю я.

– Чтобы ты не потерял шпагу.

– Я её, между прочим, уже не первый день ношу.

– Вот именно. А сегодня, чувствую, ты решишь ею размахивать.

Я повернулся к ней.

Рыжие волосы Анны были собраны строго и просто, под тёмным покрывалом. На ней было тёмно-синее платье, совсем не похожее на придворное. Без кружевной пены, без тяжёлых украшений, без всего того, что должно было бы обозначать жену наследника престола.

Только тонкая серебряная цепь на шее.

И малый кинжал в ножнах у пояса.

Она заметила, куда я смотрю, и чуть приподняла бровь.

– Не смотри так.

– Как?

– Будто хочешь сказать: «Аня, зачем тебе кинжал?»

– Нет. Я хочу спросить, когда ты успела его туда спрятать.

– Вчера.

– И почему я не заметил?

– Потому что ты вчера был занят тем, что спорил с Нэйро, можно ли считать дворцовые стены пригодными для установки скрытых наблюдателей.

– Между прочим, можно.

– Дан.

– Что?

– Не начинай.

Я усмехнулся. На секунду стало легче.

Потом из-за двери донёсся негромкий стук.

– Ваше высочество, – сказал голос Шереметева. – Время.

Вот и всё.

Не высочество. Не Дан. Не молодой господин. Не человек, который однажды проснулся на пустой космической станции, посмотрел на мёртвые коридоры, на роботов-уборщиков, на Нэйро, ехидно сообщившую, что еды на двоих хватит лет на семь, и подумал:

– Ну, замечательно. Снова Дан. Снова скучно. Где моя рыжая Мечта?

Теперь я был Даниилом Алексеевичем Романовым.

Последним сыном тайной линии.

Внуком Алексея Петровича.

Правнуком Петра Великого.

И, если всё пойдёт как задумано, через несколько часов – русским императором.

– Ну что? – тихо спросила Анна.

Я посмотрел на неё.

– Пойдём брать Россию.

– Очень скромно.

– Я старался.

Она вдруг быстро коснулась пальцами моей щеки.

– Только вернись ко мне живым, государь.

– Куда я денусь?

– Ты? Найдёшь куда. Ты талантливый.

И открыла дверь первой.

_________________________________________________________________________________________

25 Декабря 1761 г.

Санкт-Петербург.

Зимний дворец

Тронный зал был полон.

Не толпой – именно собранием. Здесь не было случайных лиц, праздных придворных, любопытных иностранцев, любителей шептаться по углам и потом продавать слухи послам.

В зале сидели те, кто мог решить судьбу России.

Сенаторы.

Архиереи.

Генералы.

Командиры гвардии.

Старшие чиновники коллегий.

Главы древних домов.

Голицыны, Трубецкие, Репнины, Куракины, Черкасские, Нарышкины, Салтыковы, Разумовские, Барятинские, Одоевские.

Шуваловы.

Пётр Фёдорович.

Екатерина Алексеевна.

Я увидел их сразу.

Пётр стоял у правой стены, возле высоких окон, в тёмном мундире. Худой, бледный, с напряжённым лицом. Он явно не понимал, почему его не ведут в церковь, не собирают для присяги, не объявляют императором.

Он ещё надеялся.

Екатерина стояла рядом с ним. Спокойная. Слишком спокойная.

Её глаза встретились с моими – и я понял: вот она уже всё считает.

Не эмоции. Не обиду. Не право.

Силы.

Кто здесь за кого.

Где караул.

Кто держит руку близко к шпаге.

Кто смотрит на Петра, а кто уже смотрит на меня.

Умная женщина.

Опасная.

Но сейчас она молчала.

У дверей стояла дворцовая стража. Не показно, без лишнего блеска. Вдоль стен – офицеры Шереметева и Долгорукова. У дальней арки – люди Бековича-Черкасского. Лица спокойные. Руки свободны. Пистоли под кафтанами, шпаги на поясах.

А за дверями дворца стояла настоящая сила.

Астраханский полк Суворова.

Сводные дружины старых домов.

Верные части гвардии.

И, если верить последнему докладу, артиллерийская команда у Дворцовой площади.

И мысли, мысли, мысли летят в моём беспокойном разуме:

****************************************************

И ещё, моя команда, те, кого уже называли в наших домах молодыми волками наследника, теперь уже Императора?

И почти увидел их:

…Миша Долгоруков, блондин и стратег, запутает кого угодно..

…Боря Шереметев, рыжий, подвижный, буйный и очень умный…

…Коля Юсупов, наш темноволосый эстет… он и убивать будет так, если потребуется.

…Ещё один Коля, теперь Бекович-Черкасский, горец, горячий и взрывной…

…Лева Демидов, блондин и богатырь, согнет ведь в бараний рог…

…Саша Строганов, а это просто умница, такое придумает этот блондин, что…

…Ефрем Ефремов, казак и этим все сказано, темноволосый, гибкий и так рубит и саблей, и правду -матку.

…А ведь там еще и почти цари и ханы:

…Вон Георгий Багратион, будущий царь и в этом всё…

…А рядом еще один жгучий брюнет – Малик Бакиханов, совсем не типичный для востока, умный и осторожный, но ничего не боится…

…И тут же, Ян Шнайдер, умный, из тех самых, который продаст и еще раз продаст, но он свой и он верный…

…И, его дружок, Петер Крайцер, совсем не похожи они, один маленький, да удаленький, второй – истинный ариец, а вместе такая пара…

…А вот и Дима Кумани, авантюрист, грек, почти контрабандист…

…И Сергей Ким, такой квадратный и не совсем русский, но такой надежный…

…И наконец наш викинг, Иван Иванов, я просто уверен и сейчас немало дам поглядывают на него, а он непробиваем, кажется ледяной глыбой, но сорвётся и пиши пропало, берсерк..

Да, это моя команда, они рядом, и я могу на них положится, я уже это знаю…

А внизу, на улице, полторы сотни человек наших дружин, готовые ко всему.

И это и правда волки, мои волки…

************************************************

В Петербурге иногда всё решалось словами.

Но слова всегда звучали убедительнее, когда за ними стояли солдаты.

Пётр Борисович Шереметев медленно вышел вперёд.

Он был без шлема, без генеральского плаща, в строгом мундире. Светлые волосы тронула седина. Лицо оставалось тяжёлым и неподвижным, будто вырубленным из старого камня.

– Господа, – сказал он.

Голос его не был громким.

Но в зале сразу стало тихо.

– Её императорское величество Елизавета Петровна скончалась этой ночью, примирённая с Богом и исполнившая долг перед Россией.

Несколько человек перекрестились.

Кто-то опустил голову.

Шереметев выдержал паузу.

– По смерти государя первое дело верных подданных – не спор о выгоде, не поиск милости, не суета при дворе. Первое дело – сохранить престол, закон и мир в земле русской.

Он посмотрел на двери.

– Господа, двери дворца закрыты не против вас, а против смуты. Пока Российскому престолу не дан законный государь, никто из нас не вправе разносить по столице слухи, страх и раздоры. Решим дело здесь, перед Богом, Сенатом и честью наших домов.

Вот теперь все всё поняли.

Никого не заперли.

Никому не угрожали.

Просто каждому дали выбор.

И если кто-то решит выйти отсюда против принятого решения – он выйдет не как свободный дворянин, а как человек, выбравший смуту.

Шереметев кивнул.

Вперёд вышел протоиерей Дубянский.

Старый духовник Елизаветы держал в руках небольшой запечатанный пакет. Его лицо было усталым, почти серым, но руки не дрожали.

– Сие письмо, – произнёс он, – вручено мне покойной императрицей с повелением открыть в день её смерти, в присутствии Святейшего Синода, Правительствующего Сената и чинов, призванных хранить Российское государство.

Он сломал печать.

Писец принял лист.

И начал читать.

Слова Елизаветы были составлены осторожно, тяжело, по-государственному. Она говорила о грехах прошлого, о тайне, которую приняла на себя ради жизни ребёнка, о вине перед домом Петра, о сыне царевича Алексея, спасённом от гибели, скрытом под чужим именем, по воле отца, великого Петра Алексеевича.

О Петре Алексеевиче Младшем, сыне царевича Алексея и внуке Петра великого.

О его жене, княжне Аграфене Михайловне Долгоруковой.

О сыне их, Данииле Петровиче.

О том, что наследник должен быть явлен России лишь тогда, когда придёт его час.

И этот час пришёл.

В зале не было шума.

Но тишина изменилась.

Она стала плотной.

Тревожной.

Кто-то дышал слишком громко.

Кто-то смотрел на меня так, будто видел впервые.

Кто-то – будто давно ждал.

Когда чтение закончилось, Дубянский поднял голову.

– Мне известно сие дело по исповеди, по воле покойной государыни и по церковному свидетельству, – сказал он. – Представленный ныне Даниил – не самозванец, не сокрытый авантюрист, но законно рождённый и крещёный наследник, о котором государыня знала и которого повелела явить в час нужды.

Он перекрестился.

– Да будет воля Божия исполнена не в страхе, но в правде.

После него вперёд вышел князь Юсупов.

Борис Григорьевич держал другой пакет.

– Здесь письмо Петра Алексеевича, – сказал он. – Написанное незадолго до его смерти. И свидетельства, собранные его верными людьми. Метрические записи Петра Алексеевича младшего и Даниила Петровича. Тайное крещение наследника. Росписи лиц, державших мальчика в безопасности. Завещание его родителей, Петра Алексеевича Романова младшего и княжны Аграфены Долгоруковой.

Он положил бумаги на стол перед сенаторами.

– Я не прошу верить мне на слово. Бумаги перед вами. Печати перед вами. Свидетели перед вами.

Граф Воронцов медленно взял один лист, посмотрел на печать. Передал Трубецкому. Тот – Бестужеву-Рюмину.

Старый канцлер долго смотрел на письмо.

Потом поднял глаза.

– Почерк Петра Алексеевича я видел прежде, – сухо произнёс он. – И печать его дома мне известна. Подделать возможно многое. Но не всё сразу, не спустя десятилетия и не перед лицом стольких свидетелей.

Пётр Шувалов резко поднялся с места.

– Господа! – голос его прозвучал хрипло. – Мы собрались здесь не для того, чтобы поверить в сказку, извлечённую из старых сундуков в час смерти государыни. Россия знает наследника. Великий князь Пётр Фёдорович – законный преемник престола!

– Россия знает то, что ей позволяли знать, – ответил Юсупов.

– А теперь, стало быть, Россия должна принять мальчика, которого вчера не существовало?

– Ему двадцать лет, граф, – сказал я.

Все повернулись ко мне.

Я сделал несколько шагов вперёд.

Шпага тихо ударила по сапогу.

Анна пошла рядом, на полшага позади. Не пряталась, не опускала головы. Я чувствовал её присутствие так же ясно, как рукоять оружия под ладонью.

Иным в тот миг, наверное, почудилось, что рядом со мной стоит не молодая женщина, а одна из тех древних северных жён, о которых рассказывали в старых сказаниях: не плачут за мужьями в бою – идут рядом.

Я остановился перед собранием.

– Меня зовут Даниил Петрович Романов, – сказал я. – Я не просил рождения в тайне. Не просил смерти родителей. Не просил, чтобы одни люди прятали меня, а другие искали, не понимая даже, кого именно ищут.

Я посмотрел на Петра Шувалова.

– Но раз вы решили вынести дело на свет – решим его до конца.

Он усмехнулся.

– Смело для человека, чьи права держатся на бумаге.

– Права Рюрикова дома держатся не на бумаге. Бумага лишь подтверждает то, что уже было дано кровью, законом и памятью.

Я обвёл взглядом зал.

– Рюрик дал начало Руси. Пётр Великий возвёл Россию в число держав. Их кровь не может быть игрушкой в руках придворных партий. Я не требую от вас любви. Не прошу милости. Не обещаю каждому удобства.

Голос мой стал твёрже.

– Я требую решения.

Где-то за спиной тихо скрипнул стул.

– Или вы признаёте законного наследника дома Петра. Или прямо, перед Богом и Россией, объявляете, что престол отныне принадлежит не праву, а тому, кто успеет первым собрать вокруг себя гвардейцев, золото и иностранных советчиков.

Воронцов медленно отвёл взгляд.

Трубецкой сжал губы.

Пётр Фёдорович побледнел ещё сильнее.

Я повернулся к нему.

– Пётр Фёдорович, я не ищу вашей смерти и не отнимаю вашей чести. Но престол не место для двух государей. Перед вами – свидетельства крови, воли покойной государыни, Церкви и государства. Признайте право – и Россия не станет вашей тюрьмой. Отвергните его – и вы сами выберете путь против России.

Пётр шагнул вперёд.

Лицо его исказилось.

– Вы хотите, чтобы я… чтобы я поклонился неизвестному человеку?

– Нет, – ответил я. – Я хочу, чтобы вы не втянули страну в кровь ради трона, который вам не принадлежит.

– Я – наследник!

– Вы были им, пока Россия не знала правды.

Он рванулся рукой к шпаге.

Екатерина мгновенно схватила его за запястье.

– Пётр Фёдорович, – сказала она тихо.

Но в этой тишине было больше приказа, чем в крике.

Он повернулся к ней.

– Отпусти!

– Не здесь.

– Они…

– Не здесь, – повторила она.

Он выдернул руку, но шпагу не обнажил.

И тогда поднялся генерал-фельдмаршал Бутурлин.

Он был стар. Старше почти всех в зале. Его лицо испещрили морщины, рука опиралась на трость, но стоял он прямо.

Он долго смотрел на бумаги.

Потом на меня.

Потом на знамёна у стен.

– Я служил при государях, – начал он. – И видел, как гибнут царства не от слабости врага, а от нерешительности своих.

Он снял с пояса шпагу.

Медленно обнажил её.

Сталь блеснула в холодном свете окон.

– Бумаги я видел. Церковь свидетельствовала. Кровь его названа. Гвардия стоит.

Он повернулся ко мне.

– Мне не нужен государь удобный. Мне нужен государь законный и способный держать Россию.

Фельдмаршал склонил шпагу.

– Я, Александр Борисович Бутурлин, признаю Даниила Петровича Романова законным императором Всероссийским. И присягаю ему – перед Богом, армией и собственной честью.

В зале стало тихо так, что я услышал, как где-то за стеной глухо ударил барабан.

Первым после Бутурлина поднялся Долгоруков.

– Дом Долгоруковых признаёт государя, – сказал он. – Не ради милости, а ради права и России.

Юсупов склонил голову.

– Я воспитывал его не для тихой жизни. Я свидетельствую за его кровь, разум и честь. Перед вами – государь.

Шереметев ничего не сказал.

Просто шагнул ко мне.

И опустился на одно колено.

Это было сильнее любой речи.

Хозяин дворца. Генерал. Один из богатейших людей России. Человек, который мог бы попытаться сделать из меня удобную фигуру.

Он не сделал.

Он признал государя.

– Да здравствует император Даниил Петрович! – первым выкрикнул кто-то из офицеров.

– Да здравствует государь!

– Слава России!

Крик поднялся в зале, ударился в высокие потолки, вылетел в распахнутые двери.

И почти сразу его подхватили снаружи.

Гвардейцы.

Солдаты.

Люди на площади.

– Да здравствует император!

Вот теперь решение действительно стало необратимым.

И именно тогда Пётр Шувалов выпрямился.

– Нет, – сказал он.

Шум оборвался.

Граф стоял бледный, но глаза его были холодными.

– Нет. Я не признаю самозванца. И не признаю собрания, собранного под караулом.

– Осторожнее, граф, – заметил Долгоруков.

– Мне нечего терять от осторожности, князь.

– Ошибаетесь. У вас ещё есть честь.

Шувалов посмотрел на меня.

– Если ты называешь себя наследником древней крови, докажи хотя бы то, что умеешь отвечать за свои слова как мужчина.

Он обернулся.

– Иван!

Из ряда Шуваловых вышел Иван Иванович.

Молодой, красивый, безукоризненно одетый. Тот самый, кого при дворе любили за мягкие речи, книги, театр, меценатство и умение никого не раздражать.

Сейчас он не улыбался.

– От имени Петра Фёдоровича, – сказал он, – я не признаю твоего права. И вызываю тебя на суд чести.

Я посмотрел на него.

– На поединок?

– На поединок.

– Прямо здесь?

– Если ты не боишься.

– Я боюсь, – честно сказал я. – Но не тебя.

Анна тихо выдохнула.

Я почувствовал, как её пальцы на секунду сжали мою ладонь.

– Дан, – сказала она почти неслышно.

– Всё нормально.

– Ты всегда так говоришь перед тем, как становится совсем не нормально.

Я шагнул вперёд.

Шереметев хотел остановить меня.

– Государь…

– Нет, Пётр Борисович. Если я сейчас спрячусь за ваших людей, завтра каждый второй дворянин решит, что престол взял трус.

– А если вы погибнете?

– Тогда у вас будет очень плохое утро.

В старом зале быстро отодвинули кресла и столы. Никто не протестовал. Даже архиереи молчали.

В такие минуты старые традиции становились сильнее любых законов.

Шереметев протянул мне шпагу.

Я покачал головой.

– Свою.

Анна поправила перевязь.

– Не вздумай красиво умереть, – прошептала она.

– А если некрасиво?

– Тем более нельзя.

Иван Шувалов поклонился.

Я ответил.

Потом он атаковал.

Быстро.

Чище, чем я ожидал.

Он умел фехтовать. Не как придворный щёголь. Как человек, который долго и серьёзно готовился к такому дню.

Первый выпад я отвёл в сторону.

Второй едва не задел плечо.

– Неплохо, – думаю я. – Вот же культурный человек. Стихи, театр, меценатство и желание заколоть нового императора в тронном зале.

Он снова пошёл вперёд.

Я отступил.

Не потому, что испугался.

Просто смотрел.

Руки. Плечи. Перенос веса. Дыхание.

У каждого бойца есть момент, когда он начинает верить в свою победу. И именно тогда начинает открываться.

Шувалов сделал ложный выпад сверху, перевёл клинок вниз.

Я ушёл в сторону.

Он просчитал это.

Умный.

Его шпага скользнула по моей, почти выбила рукоять из пальцев.

В зале ахнули.

Анна не издала ни звука.

Только стала очень бледной.

– Хорошо, – думаю я. – Теперь моя очередь.

Я пошёл вперёд.

Быстро.

Без красивых движений.

Первый удар – связать клинок.

Второй – заставить его отступить.

Третий – заставить развернуть плечо.

И когда он попытался снова перейти в атаку, я сделал шаг ближе, чем он ждал.

Слишком близко для его длинного выпада.

Моя шпага вошла ему под ключицу.

Иван Шувалов замер.

Посмотрел на меня.

Будто хотел что-то сказать.

Потом медленно опустился на колени.

Я успел подхватить его, чтобы он не ударился о мрамор.

– Лекаря, – сказал я.

Но по его лицу уже всё было понятно.

Он умер быстро.

Пётр Шувалов смотрел на брата так, словно мир на секунду перестал существовать.

Александр Шувалов сделал шаг к телу.

Потом резко поднял глаза на меня.

– Это не кончено.

– Для вашего брата – кончено, – ответил я.

Он стиснул зубы.

– Вы заплатите.

– Возможно. Но не сегодня.

Шереметев поднял руку.

Люди коалиции двинулись вперёд.

Шуваловы не стали сопротивляться.

Пётр Шувалов наклонился над телом брата, закрыл ему глаза. Потом выпрямился.

– Мы уходим, – сказал он.

– Идите, – ответил я. – Но запомните: если вернётесь против России, я встречу вас уже не как дворянин дворянина.

Они ушли.

Двое.

Их сапоги глухо стучали по мрамору.

Через несколько минут Сенат начал оформлять акт признания.

Чернила ложились на бумагу.

Подписи появлялись одна за другой.

Трубецкой.

Воронцов.

Бестужев.

Разумовский.

Голицын.

Черкасский.

Демидов.

Строганов.

Нарышкин.

Салтыков.

Многие.

Слишком многие, чтобы это можно было потом назвать заговором одного дома.

А потом двери распахнулись.

Вбежал молодой адъютант в мундире Астраханского полка. Лицо его было в снежной крупе, на сапогах – грязь.

Он остановился, тяжело дыша.

– Государь…

– Докладывай.

– В гвардии мятеж. Преображенцы и часть Семёновского полка подняты людьми Шуваловых. Измайловцы раскололись. На Литейной уже стрельба.

На секунду в зале стало совсем тихо.

Потом я посмотрел на Шереметева.

– Ну вот. А я надеялся, что первый день на престоле будет скучным.

Анна закрыла глаза.

– Дан.

– Я знаю.

Я повернулся к Бутурлину, Долгорукову, Шереметеву.

– Собрание продолжает работу. Сенат – указ о сохранении порядка в столице. Синод – молитвы и объявление народу. Воронцов – иностранные посольства под наблюдение. Никого не выпускать без проверки.

– А вы? – спросил Шереметев.

Я застегнул перчатку.

– А я поеду объяснять гвардии, что она сейчас очень неправильно выбрала утро для мятежа.

Глава 2. Мятеж, который почти получился

25 Декабря 1761 года

Санкт-Петербург

Гвардия

Снег хрустел под сапогами.

Петербург встретил нас дымом.

Не густым, не пожарным пока – пороховым. Горьким. Знакомым. Таким, который не спутать ни с чем.

На улицах стояли люди. Кто-то крестился. Кто-то прятался в подворотнях. Кто-то смотрел на проходившие колонны так, будто уже понимал: сегодня решается не только вопрос о том, кто будет сидеть на троне.

Сегодня решалось, останется ли столица столицей или снова превратится в город, где власть берут барабанным боем и пьяным криком.

Впереди шёл Астраханский полк.

Не весь, конечно. Полк был растянут, роты двигались разными улицами, перекрывали подходы к мостам и площадям. Суворов не любил, когда люди сбивались в красивую бесполезную массу.

Он вообще много чего не любил.

Например, глупость.

Особенно вооружённую.

Сам Александр Васильевич ехал рядом со мной на серой лошади. Молодой ещё, худой, быстрый, с живыми глазами. На нём был мундир, поверх которого наброшен тёплый плащ.

– Ваше величество, – сказал он, – если позволите совет…

– Позволяю.

– Не ехать впереди колонны.

– Это совет или приказ?

– Совет.

– Тогда не позволяю.

Он вздохнул.

– Я так и думал.

– Но я не собираюсь лезть под первую пулю. Видишь, какой я разумный?

– Вижу. Потому и тревожно.

Справа от меня ехали люди четырнадцати домов.

Небольшая личная дружина. По десять человек от каждого рода.

Сто сорок бойцов.

Не армия.

Но это были не случайные дворяне, согнанные в строй. Каждый пришёл за честь своего дома. Каждый знал, что если молодой государь сегодня устоит, их роды станут частью новой России. А если падёт – их будут искать по домам, имениям, семьям.

Впереди, на перекрёстке, показался Борис-Порфирий Шереметев.

Рыжий, злой, с перевязанной кистью.

– Государь! – крикнул он. – Там Орловы держат угол у казарм. Против них – преображенцы Шувалова. У тех две пушки.

– Настоящие?

– Увы.

– Заряжены?

– Судя по тому, что один дом уже без крыши, да.

– Понятно. А где старшие офицеры?

– Кто с Орловыми. Кто заперся. Кто ждёт, чем кончится.

– То есть, как обычно, самые осторожные люди в России ждут, пока кто-нибудь другой спасёт им честь.

Борис хмыкнул.

– Очень похоже на то.

Мы подъехали ближе.

Бой шёл у длинного здания казарм. С одной стороны улицу держали солдаты Преображенского полка, построенные за баррикадой из телег, бочек и разобранных ворот. У них развевалось знамя, но стояли они неровно. Видно было, что половина людей не понимает, за кого именно сейчас воюет.

С другой стороны, у каменных домов, держались орловцы. Братья Орловы уже были там.

Григорий – высокий, мощный, с распахнутым мундиром и пистолетом в руке.

Алексей – рядом, спокойнее, но не менее опасный.

Они заметили нас почти сразу.

Григорий поднял руку.

– Государь здесь!

Крик прошёл по их линии.

Солдаты обернулись.

Я выехал вперёд, но не слишком далеко. Суворов мгновенно оказался слева. Борис Шереметев – справа. За нами сомкнулась дружина.

– Ну вот, – тихо сказал я. – Теперь главное не выглядеть глупо.

– Поздно, – отозвалась Анна.

Она ехала за мной в небольшом закрытом экипаже, который, разумеется, давно уже перестал быть закрытым: она откинула штору и смотрела на улицу так, будто готова была лично командовать батареей.

– Аня, оставайся там.

– Конечно.

Это её «конечно» означало, что она не останется нигде, если увидит, что мне грозит опасность.

Я поднялся в стременах.

– Гвардейцы!

Мой голос не был громким, но улица замерла.

– Я – Даниил Петрович Романов, признанный Сенатом, Синодом, армией и первыми домами России император. Я не приехал мстить вам за то, что вас обманули.

Несколько человек переглянулись.

– Шуваловы сказали вам, что вы защищаете законного государя. Но законный государь не прячется за чужими спинами. Он либо стоит перед вами, либо бежит от вас.

Я посмотрел на преображенцев.

– Пётр Шувалов ушёл из дворца. Его брат мёртв. Пётр Фёдорович не поднял шпаги за свой спорный титул. А вы сейчас стреляете в своих братьев ради людей, которые уже решили спасать себя.

С той стороны кто-то крикнул:

– Ложь!

И почти сразу ударила пушка.

Снаряд пролетел над нами, врезался в стену дома, выбил облако кирпичной пыли.

Лошади дёрнулись.

Одна из дружинниковых лошадей упала.

– Ну всё, – сказал Суворов. – Переговоры окончены.

– Да, – согласился я. – Теперь по плану.

Астраханцы пошли вперёд.

Не густой линией, не с криком.

Ротами, быстро, через дворы и переулки. Одна группа обошла баррикаду справа. Вторая заняла чердак соседнего дома. Третья, под прикрытием огня, потащила лёгкое орудие.

Суворов командовал коротко:

– Не кучиться!

– Правее!

– По офицерам не бить, если бросают оружие!

– Пушку взять!

Орловцы ударили с фронта.

Я видел, как Григорий Орлов первым перелез через телегу, как рядом с ним рухнул солдат, как Алексей вытащил его за воротник обратно, ругаясь так, что даже у меня уши слегка покраснели.

Преображенцы держались недолго.

Половина из них и не хотела стрелять.

Когда астраханцы прорвались сбоку, всё кончилось быстро.

Кто-то бросил мушкет.

Кто-то упал на колени.

Кто-то попытался бежать.

Дружина Черкасских перекрыла переулок.

Через четверть часа улица была наша.

Но это была только первая точка.

Мятеж оказался не единым.

Шуваловы успели запустить по городу слухи, поднять часть офицеров, раздать деньги, напоить нескольких особенно горячих сержантов обещаниями чинов и наград.

Где-то кричали за Петра Фёдоровича.

Где-то – за старые порядки.

Где-то просто стреляли, потому что в смуте всегда находятся люди, которым нравится возможность взять чужое.

Однако гвардия раскололась.

И это стало её спасением.

Измайловцы удержали свои казармы и впустили людей Долгорукова.

Часть Семёновского полка встала за законного государя.

Преображенцы дрались друг с другом, иногда буквально в одном дворе, под одним знаменем, не понимая, кто вчера был товарищем, а кто сегодня врагом.

К вечеру бой докатился до плаца.

Там Шуваловцы собрали последние силы.

Две роты преображенцев.

Часть семёновцев.

Несколько десятков дворян и офицеров.

Пушки.

И человек, который командовал ими от имени Петра Шувалова.

Самого графа там уже не было.

Он ушёл из города.

Умный.

Или трус.

Иногда это почти одно и то же.

Мы подошли к плацу в сумерках.

Снег был чёрным от копоти и крови.

Я видел раненых. Видел убитых. Видел мальчишку-барабанщика, который сидел у стены, сжав руками простреленное плечо, и смотрел на меня огромными, совершенно взрослыми глазами.

Анна уже была рядом с ним.

Когда успела выйти из экипажа – я даже не заметил.

Она прижимала к его плечу чистую ткань.

– Держись, – говорила она. – Слышишь? Ты живой. Значит, держись.

Мальчишка кивнул.

Я отвернулся.

– Не геройствовать, – приказал я себе. – Поздно, конечно, но всё равно не геройствовать.

Суворов подъехал ближе.

– Можно брать.

– Потери?

– Будут.

– Другой путь?

Он посмотрел на плац.

– Дольше ждать – будет хуже. Ночь. Мороз. Люди нервничают. У них пушки и плохая дисциплина. У нас люди устали, но строй держат.

Я кивнул.

– Тогда берём.

Перед атакой я снова выехал вперёд.

– Последний раз предлагаю сложить оружие! – крикнул я. – Всем, кто сдастся сейчас, – суд и милость. Офицерам – ответ по чести. Солдатам – возвращение в полки после разбирательства.

Ответом была ружейная пальба.

Пуля ударила в камень рядом с копытом.

Лошадь вздрогнула.

Анна, стоявшая у стены, резко подняла голову.

– Дан!

– Живой!

– Пока!

– Очень поддерживает!

Пушки ударили первыми.

Астраханцы ответили.

Дым накрыл плац.

Потом пошла пехота.

Орловцы с левого фланга.

Астраханцы – в центре.

Дружины четырнадцати родов – справа, через сад и пролом в ограде.

Я не должен был идти в первой линии.

И не шёл.

Почти.

Пока не увидел, что правый фланг замешкался под огнём.

Там упал знаменосец.

Знамя качнулось.

И вот этого я допустить не мог.

– За мной! – крикнул я.

Суворов выругался так, что я даже не стал уточнять.

Мы рванули вперёд.

Несколько десятков шагов.

Снег.

Дым.

Крики.

Чужие лица.

Я спрыгнул с лошади, подхватил знамя, передал его молодому Черкасскому.

– Держи выше!

– Есть, государь!

– И не умирай!

– Постараюсь!

Потом всё смешалось.

Я отбил чей-то удар.

Увидел перед собой гвардейца в красном мундире. Он был старше меня, с чёрной бородой, с безумными глазами.

Он замахнулся.

Я успел.

Ударил рукоятью в лицо.

Он упал.

Не убил.

Просто выбил из боя.

Через несколько минут противник дрогнул.

Потом кто-то закричал:

– Государь впереди!

И линия посыпалась.

Люди бросали оружие.

Бежали.

Падали на колени.

Пытались спрятаться в домах.

К полуночи Петербург был наш.

Не спокойный.

Не счастливый.

Не чистый.

Но наш.

Мятеж был подавлен.

________________________________________________________________________________________________

В комнате, которую нам дали в казармах Астраханского полка, было тепло от железной печи и тесно от людей.

На длинном столе лежала карта Петербурга. На ней стояли оловянные фигурки, бумажные отметки, чернильницы, свечи и несколько кружек с давно остывшим чаем.

За окнами ещё слышались отдельные выстрелы.

Не бой.

Добивали остатки беспорядка.

Проверяли дворы.

Ловили мародёров.

Я сидел на краю стола, сняв кафтан. На левом плече темнело пятно крови.

Не моя.

Свою я обнаружил позже – тонкий порез на предплечье. Ничего серьёзного.

Анна сидела рядом и перевязывала руку с таким лицом, будто собиралась потом лично казнить всех, кто посмел в меня стрелять.

– Не затягивай так, – сказал я.

– Молчи.

– Я уже слышал это сегодня.