Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)

Он поднял взгляд.

Я не повышал голоса. И это было хуже.

– Григорий. Я не осуждаю тебя за то, что случилось между тобой и Екатериной. Люди не железные, даже если иногда очень хотят казаться именно такими. Но ребёнок – не ошибка, которую можно спрятать под ковёр. И не разменная монета в чужих интригах.

Он молчал.

– Ты понимаешь, почему я говорю с тобой сейчас?

– Понимаю, государь.

– Нет. Пока только догадываешься. Тогда я скажу прямо. Человек, который легко бросает сына, однажды может бросить и страну. Не обязательно из злобы. Из привычки. Из удобства. Из того самого «потом разберусь», которое обычно заканчивается плохо.

Григорий сжал пальцы на колене.

– Я не брошу его.

– Хорошо. Потому что тебе предстоит управлять Самарским краем. Земля, крепости, Волга, переселенцы, степь, торговля, гарнизоны. Там будут десятки тысяч людей, которые окажутся в твоей ответственности. И если ты не умеешь отвечать за одного ребёнка, как тебе поручать край?

Пауза стала плотной.

Орлов поднялся.

– Государь, я всё исправлю. Сейчас же отправлю депешу Ивану. Он проследит, чтобы мальчику ничего не недоставало. Учителя, воспитание, имя, содержание…

– Не только содержание, Григорий.

Он посмотрел на меня.

– Ребёнка надо воспитать верным сыном рода и Отечества. Не тайным стыдом. Не удобной тенью. Пусть знает, кто его отец. Пусть знает, что от него ждут. Может быть, однажды очередной генерал Орлов поднимет знамя на вражеской крепости. Или построит город. Или спасёт полк. Или просто станет честным человеком. Это уже немало.

– Будет так, государь.

Я кивнул.

Потом помолчал и сказал уже жёстче:

– И запомни сам. И передай братьям. Детей не бросают. Ни от дворянок, ни от крепостных, ни от актрис, ни от служанок. Они не игрушки. Согрешил – исправь. Дай имя. Заботься. Воспитай. Не пожалеешь.

Орлов медленно склонил голову.

– Понял.

– Хорошо.

Я откинулся на спинку кресла.

– Теперь о твоих братьях.

Он чуть удивился.

– О братьях?

– Да. Вы все здесь, кроме Ивана. И, если честно, вас слишком много для одной гвардии. Вы начнёте мешать друг другу.

На этот раз он улыбнулся.

– Мы не мешаем, государь. Мы дополняем.

– Вот и отлично. Значит, можно дополнить всю империю.

Я загнул палец.

– Ты – Самара. Передовой край, Волга, крепости, переселение, степь. Работы будет столько, что некогда станет лезть в заговоры и чужие спальни.

Григорий кашлянул.

– Справедливо.

– Фёдора – в армию. Он станет генералом. У него есть для этого голова и храбрость.

– Есть.

– Алексея – во флот. Абордажи, высадки, морская служба. Его темпераменту будет где развернуться.

– Он будет счастлив.

– А четвёртого… у меня есть мысль отправить к Черкасскому и Шешковскому. Разведка. Государственная безопасность. Человек с характером, который умеет замечать лишнее, там нужнее, чем в гвардейской казарме.

Орлов долго молчал.

– Четыре генерала лучше, чем один, – сказал я. – Четыре сильных брата, каждый на своём месте, лучше, чем одна слишком большая фамилия рядом с троном. Подумайте.

– Я поговорю с ними.

– Поговори.

Он уже был у двери, когда я добавил:

– Григорий.

– Государь?

– Скоро будет указ. О детях. Не о тебе одном. О всех. Чтобы ни один дворянин не мог безнаказанно отмахнуться от собственного ребёнка. Пусть не думают, что государство лезет в их дом. Государство просто напоминает: дом начинается с ответственности.

Орлов кивнул.

– Понял, государь.

– Вот и хорошо.

Когда он вышел, Анна, до того сидевшая у окна и молчавшая, сказала:

– Ты был очень строгим.

– Надо было.

– Надо. Но всё равно строгим.

Я вздохнул.

– Ань, дети не должны платить за взрослую трусость.

Она подошла, положила руки мне на плечи.

– Поэтому я тебя и люблю.

– Только поэтому?

– Нет. Ещё потому, что ты иногда умеешь молчать.

– Это редкое качество.

– Да. Береги его. Оно тебе почти не свойственно.

______________________________________________________________________________________________

16 июня 1762 года

Киевская площадь была полна с самого утра.

Люди стояли на мостовых, на ступенях домов, у лавок, на крышах низких построек. Кто-то пришёл в праздничной одежде. Кто-то – прямо с работы, в пыльной рубахе. Купцы, ремесленники, священники, казаки, мещане, солдаты, старики, женщины с детьми на руках.

Гвардия выстроилась за нами ровными рядами. Рядом – моя ближняя команда, молодые дома. Волки и волчицы, как их уже начали называть вполголоса.

И я видел, как смотрит Киев.

Не на мундиры.

На них.

На молодых.

На рыжего Бориса Шереметева, который пытался стоять неподвижно и явно страдал. На спокойного Михаила Долгорукова. На гордого Георгия Багратиони. На Николая Черкасского с его хищным внимательным взглядом. На девушек рядом с Анной – разных, красивых, собранных, не похожих друг на друга.

Люди чувствовали символы лучше любых политиков.

Они увидели не просто двор.

Они увидели дружину.

И древняя память Киева шевельнулась.

Я вышел вперёд.

Шум постепенно стих.

– Люди Киева! Люди Руси!

Голос пошёл над площадью, отразился от стен, смешался с дальним звоном колоколов.

– Много веков назад отсюда начиналась земля, которую наши предки называли Русью. Здесь князья собирали дружины. Здесь крестили народ. Здесь строили храмы, торговали, спорили, любили, воевали, растили детей и хоронили стариков. Здесь не было лёгкой жизни. Но была жизнь большая.

Толпа слушала.

– Потом пришли времена тяжёлые. Русь разорвали междоусобицы. Ослабили жадность и гордыня. Пришли чужие силы. И великий город оказался оторван от тех земель, с которыми был связан кровью, языком, верой и памятью.

Я сделал паузу.

– Россия вернула Киев не для того, чтобы сделать его далёкой окраиной. И не для того, чтобы забыть его историю. Киев не окраина.

По площади прошёл гул.

– Киев – столица Руси. Одна из трёх столиц нашей Империи. Петербург – окно в северные моря и Европу. Москва – сердце старой России. Киев – древняя колыбель Руси, её южная сила, её память и её путь на запад.

Кто-то первым крикнул:

– Слава!

Потом подхватили другие.

Я поднял руку.

– И потому объявляю: отныне учреждается Великое Киевское княжество. Не как частное владение. Не как подарок фамилии. А как коронная земля особой чести и особой ответственности.

Люди замерли.

– Его правителем до особого решения буду я сам. Император Российской империи и Великий князь Киевский.

На этот раз площадь взорвалась.

Крики, шапки в воздухе, звон колоколов. Кто-то плакал. Кто-то крестился. Казаки гремели саблями о сапоги. Старый священник у края площади опустился на колени, и за ним начали опускаться другие.

Я смотрел на это и чувствовал странное.

Не радость победителя.

Страх.

Потому что теперь я не мог ошибиться просто как молодой человек. Ошибка императора – это не неловкость. Это чьи-то разрушенные дома, пустые поля, вдовы, сироты и могилы.

Анна стояла рядом.

Её пальцы нашли мою руку.

И я выпрямился.

Глава 19. Мы выступаем

17 июня 1762 года

Совещание с местной знатью проходило в большом зале, где пахло воском, старым деревом и дорогими тканями. Тут были малороссийские старшины, русские дворяне, представители городов, духовенство, купцы, люди, которые привыкли считать себя хозяевами местной жизни.

Они были вежливы.

Очень вежливы.

А это всегда значит: приготовься, Дан. Сейчас начнутся сложные слова, за которыми прячутся простые желания – сохранить деньги, землю, власть и возможность ничего не менять.

Я встал.

– Господа. Прежде чем говорить о титулатуре, управлении и доходах, я скажу о более простом деле. О детях.

По залу прошёл едва заметный шорох.

Попал.

– Любой род начинается не с герба. Не с земельной грамоты. Не с золотой цепи на портрете предка. Род начинается с того, что взрослый человек отвечает за тех, кого привёл в этот мир.

Я видел лица.

Кто-то смотрел в стол. Кто-то хмурился. Кто-то стал вдруг очень внимательно разглядывать узор на собственном рукаве.

– У нас любят вспоминать древних князей, когда речь идёт о правах. Но почему-то редко вспоминают, что Святослав, великий князь, признал сына Владимира. А Владимир затем крестил Русь и изменил её судьбу.

Митрополит Киевский поднялся.

Старый, седой, с ясными тяжёлыми глазами.

– Государь говорит сурово, но праведно, – произнёс он. – Грех есть грех. И дети вне брака – грех родителей. Но бросить ребёнка, оставить его без имени, без защиты, без хлеба и воспитания – грех ещё больший. Господь не велел человеку отворачиваться от собственной крови.

В зале стало тихо.

– Исправлять грех надлежит делом, – продолжил митрополит. – Милостью. Заботой. Ответственностью.

Я кивнул ему.

– Именно так. В Империи будет новый порядок. Не только наказание за вину, но обязанность исправлять её. Родившийся ребёнок не должен быть виноват в том, что взрослые оказались слабее собственных обещаний.

Потом я перешёл к главному.

– В стране создаётся новая система управления. Княжества, графства, баронства. Но прошу понять сразу: титул – не подарок. Не право жить за чужой счёт. И не разрешение считать людей своей собственностью.

Я говорил медленно, чтобы каждое слово было услышано.

– Титул – это служба. Правитель отвечает за край. За дороги. За рынки. За школы. За больницы. За суд. За порядок. За то, чтобы его земля давала Империи не только налоги, но сильных людей, офицеров, ремесленников, купцов, хлеб, железо, корабли и будущее.

Я развернул список.

– Полтавское княжество. Дом Разумовских.

Кирилл Григорьевич Разумовский поднялся. На лице его не было ни восторга, ни смирения. Только спокойная, почти усталая серьёзность человека, который слишком хорошо знал цену власти.

– Принимаю, государь, – сказал он. – И клянусь служить Полтавской земле, Руси и Короне.

– Белгородское княжество. Дом Репниных.

Поднялся Николай Васильевич Репнин – военный, прямой, сухой.

– Принимаю службу.

– Харьковское княжество. Дом Квиток.

Представитель слободской старшины поклонился с достоинством.

– Примем, государь. И край не посрамим.

– Саратовское княжество. Дом Паниных.

Никита Иванович Панин чуть наклонил голову. Он прекрасно понимал, что Саратов – это не просто богатая волжская земля. Это торговля, степь, народы, граница, будущее Востока.

– Служить будем делом, а не словами, государь.

– Пензенское княжество. Дом Нарышкиных.

– Самарское княжество. Дом Орловых.

При имени Орловых по залу прошёл шёпот.

Слишком новая фамилия. Слишком близкая к престолу. Слишком много силы у одного дома.

Я заметил это.

И Григорий тоже заметил.

Он поднялся и сказал твёрдо:

– Принимаю не милость, государь. Принимаю обязанность. За землю, людей, крепости и службу.

Хорошо.

Очень хорошо.

– Каждый из вас получит право управления, долю в местных доходах, двойную фамилию рода и честь носить титул, – продолжил я. – Но подтверждать этот титул будете не древностью предков, а собственной службой. Пока это аванс. Дальше – дело за вами.

– А если князь не справится? – спросил кто-то из дальнего конца зала.

Вопрос был задан вежливо.

Слишком вежливо.

Я посмотрел туда.

– Тогда не справится. А значит, Корона найдёт того, кто справится лучше.

Несколько человек побледнели.

– Земля не принадлежит князю. Люди не принадлежат князю. Казна, армия, внешняя политика и общий закон принадлежат Короне. Князь служит земле и Империи. Если забудет – титул останется в книге, а служба перейдёт к другому.

Митрополит тихо произнёс:

– Так и должно быть.

– Так и будет, – ответил я.

Совещание с казаками оказалось куда проще.

Не легче.

Но честнее.

Степан Данилович Ефремов сидел справа от меня, прямой, широкий в плечах, с лицом человека, который привык разговаривать коротко и по делу. Напротив расположились запорожцы, донцы, слободские, полтавские казаки. Усы, сабли, шрамы, серьёзные глаза.

Тут не работали петербургские улыбки.

Тут либо говори прямо, либо тебя выслушают, кивнут, а потом сделают по-своему.

– Империи нужна ваша служба, – сказал я. – И Империя готова за неё платить честно. Землёй. Льготами. Честью. Титулами для тех домов, которые докажут верность и умение вести людей.

– А вольность? – спросил сухой седой запорожец.

– Вольность не значит беспорядок.

– А порядок не значит цепь, – тут же ответил он.

Я кивнул.

– Верно.

Ефремов чуть усмехнулся.

– Хорошо начал, государь.

– Учусь.

Я развернул второй список.

– Запорожскому войску предлагается линия Калнышевских. Донскому – Ефремовы. Слободскому – Донцы-Захаржевские. Полтавскому – Апостолы. Терскому – Бековичи-Черкасские. Волжскому – Денисовы. Оренбургскому – Рычковы. Сибирскому – Сибиряковы.

– А кто их выбирать будет? – спросили из казачьей стороны.

– Войсковая рада выдвигает трёх достойных. Император утверждает одного. Дом получает титул, но не право сидеть на нём вечно без дела. Смена главы – через выбор войска и утверждение Короны.

Казаки переглянулись.

Это им понравилось больше, чем назначение сверху. Но и не настолько, чтобы сразу радостно хлопать в ладоши. Казаки вообще не склонны хлопать в ладоши, когда речь идёт о власти. Они предпочитают сперва проверить, не спрятан ли за спиной кнут.

– Что за служба? – спросил молодой донец.

– Три по три года. С двадцати лет.

Я видел, как Ефремов слегка повернул голову. Ему было интересно.

– Первые три года – армия. Не рекрутчина. Служба. Учёба, жалование, оружие, дисциплина. Вторые три – дом, семья, земля, ремесло, хозяйство. Третьи три – гарнизоны, засечные линии, охрана дорог, границ, городов, складов. Потом человек переходит в постоянную службу, если сам хочет и если годен или в резерв.

– То есть казак и солдат, и хозяин, и сторож? – спросил запорожец.

– Казак – человек государства. В войне и в мире.

– А если государство забудет платить?

– Тогда оно быстро узнает, сколько у вас сабель.

По залу прошёл смех.

– Хорошо, – сказал старый казак. – Мы подумаем.

– Думайте. Я не тороплю. Но те, кто приехал сюда, готовы к походу?

Ответом был такой гул, что стекло в окнах дрогнуло.

Я улыбнулся.

– Тогда ещё один вопрос. Турнир?

Сначала тишина.

Потом кто-то хмыкнул.

– Турнир?

– А что? Стрельба. Джигитовка. Фехтование. Бой без оружия. Ваши против моих. Ну и я тоже.

Ефремов рассмеялся первым.

– Государь, казаки на такое всегда согласны.

– Отлично. У меня ещё совещания с татарами, башкирами, калмыками, ногайцами и горцами. Думаю, они тоже не откажутся.

– Тогда и пусть приезжают, – сказал запорожец. – Посмотрим, чья лошадь лучше землю чувствует.

__________________________________________________________________________________________________

18 июня 1762 года

На совещании с татарами, башкирами, калмыками и ногайцами говорил в основном Николай Юсупов.

Я смотрел на него и радовался, что рядом есть такие люди.

Он не давил. Не поучал. Не делал вид, что собрал в одном зале набор удобных экзотических подданных. Он говорил с ними как с людьми, у которых есть память, достоинство, вера, обычаи, оружие и свои причины не верить столице.

– Корона не требует, чтобы вы перестали быть собой, – сказал Николай. – Она требует верности договору. Внешняя война – общая. Торговые пути – общие. Крепости – общие. Но вера, обычай, старшинство и внутренний порядок будут уважены там, где они не идут против общего закона.

Старый ногайский мурза спросил:

– А титулы?

Я ответил сам:

– Ваши титулы будут вашими. Не обязательно русскими. Там, где нужен хан – будет хан. Где нужен бий – будет бий. Где нужен князь – князь. Нам не надо всех наряжать в одинаковые кафтаны, чтобы понять, кто служит Империи.

Юсупов улыбнулся уголком губ.

Хорошая фраза вышла. Надо запомнить.

– Условия службы сходны с казачьими, – продолжил я. – Три года в строю, три дома, три – охрана и гарнизоны. Жалование, земля, торговые льготы, защита семей. Лучшие получают офицерские чины и титулы.

– А если сейчас пойдём? – спросил молодой татарин, у которого глаза уже горели азартом.

– Сейчас?

– С тобой. На запад.

Я посмотрел на остальных.

– А вы?

Калмыцкий старшина усмехнулся.

– Если будет состязание – сначала состязание. Потом поход.

– Договорились.

На совещании с черкесами и дагестанцами присутствовал Александр Бекович-Черкасский.

Там разговор был ещё осторожнее.

Горцы не любят, когда им объясняют, как правильно жить. И имеют на это множество исторических причин.

Я не объяснял.

– Империя сильна тогда, когда её границы защищают люди, которым есть что защищать, – сказал я. – Не пленные. Не купленные на один сезон наёмники. Союзники. Дома. Народы.

Представитель кабардинских князей долго смотрел на меня.

– А если союзник не захочет быть слугой?

– Тогда он не будет слугой. Но и союзник не может вести отдельную войну, торговать с врагом за спиной Короны или ждать помощи, когда ему удобно, а потом забывать о ней.

– Справедливо.

– Я стараюсь.

Бекович-Черкасский вмешался:

– Горец не боится службы. Горец боится бесчестия.

– Потому и договор будет коронный, – сказал я. – Письменный. Ясный. С правами и обязанностями обеих сторон.

– И состязание будет? – спросил вдруг молодой черкес.

Я усмехнулся.

– Будет.

– Тогда мы согласны обсуждать дальше.

– Вот и хорошо.

К вечеру киевский луг у Днепра превратился в огромный шумный лагерь.

Казаки спорили с калмыками о лошадях. Татары рассматривали наши ружья. Башкиры тихо переговаривались у своих коней. Черкесы держались с достоинством, но поглядывали на площадку для фехтования с явным интересом.

Мои ближние тоже оживились.

– Только не надо опять говорить, что это дружеское соревнование, – предупредил Борис Шереметев. – А потом смотреть так, будто мы лично уронили честь Империи.

– Я никогда так не смотрю, – возразил я.

Анна рядом кашлянула.

– Дан.

– Ладно. Иногда смотрю.

Стрельба началась ровно.

Мишени поставили на разной дистанции. Стреляли из ружей и пистолетов. Ветер шёл от реки, неприятный, боковой.

Казак по имени Остап оказался хорош. Очень хорош.

Первые два выстрела легли почти в центр. Третий – вообще туда, где у мишени уже не осталось честного места.

– Ну? – спросил он, поглядывая на меня.

– Красиво, – признал я. – Но теперь моя очередь.

Первый выстрел я сделал спокойно.

Второй – тоже.

А на третьем ветер чуть изменился.

Я почувствовал это кожей. Почти неуловимо. Поднял ствол на волос выше, взял упреждение и выдохнул.

Выстрел.

Деревянный круг качнулся.

Когда его повернули, оказалось: мой третий выстрел лёг ближе.

Совсем немного.

Остап посмотрел на мишень, потом на меня.

– С трудом, государь.

– А я и не обещал легко.

– Хорошо стреляешь.

– Ты тоже. Поэтому и пришлось стараться.

Фехтование было уже не таким спокойным.

Против меня вышел черкес по имени Аслан. Высокий, гибкий, быстрый. Саблю держал так, словно она была продолжением руки.

Мы поклонились.

Первый обмен ударами – пробный.

Второй – быстрее.

Третий уже заставил меня уйти в сторону, потому что Аслан не играл. Он проверял.

– Красиво, – сказал я сквозь дыхание.

– Ты тоже не плох, государь.

– Спасибо. Обычно меня после этого пытаются ударить сильнее.

Он усмехнулся.

И ударил.

Пришлось работать серьёзно.

Сталь звенела. Вокруг шумели люди, но для меня всё сузилось до его плеч, взгляда, кисти, положения ног. Он был резче. Я – опытнее. Он хотел победить быстро. Я ждал, когда он поверит, что почти сумел.

Ложный уход вправо.

Его сабля пошла за мной.

Шаг.

Поворот.

Клинок под его гардой.

Удар по запястью – не сильный, но точный.

Сабля Аслана упала в траву.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом он поднял оружие, поклонился и сказал:

– Победа твоя.

– Хороший бой.

– Будет ещё.

– Обязательно.

Самым тяжёлым оказался бой без оружия.

Калмык Батор был ниже меня, но шире и плотнее, будто его собирали из канатов, дерева и очень злого камня.

Он посмотрел на меня без улыбки.

– Не жалей.

– Это ты мне?

Он кивнул.

– Хорошо.

Мы сошлись.

И в первую же секунду я понял: весело не будет.

Он попытался взять корпусом, сбить, подмять. Сила была страшная. Обычный человек уже лежал бы в траве и думал о предках.

Но я не был обычным человеком.

Не потому, что лучше. Просто слишком много раз учился падать, вставать, драться, выживать. В иных телах, иных мирах, на иных дорогах.

Я уступил шаг.

Ещё.

Дал ему поверить, что он давит.

А потом ушёл в сторону, перехватил руку, сбил равновесие и бросил через бедро.

Батор рухнул тяжело, но мгновенно перекатился и снова вскочил.

Второй раз он был осторожнее.

Третий – злее.

Он всё-таки поймал меня. Земля ударила в спину, из груди вышибло воздух.

– Дан! – услышал я голос Анны.

Нормальный, человеческий страх.

На секунду.

Потом Батор навалился сверху, пытаясь зажать руки.

– Не геройствовать, – подумал я. – Поздно, конечно. Но всё равно не геройствовать.

Колено. Поворот. Локоть под его руку. Захват.

Батор дёрнулся.

Я перевёл вес, вывернулся, оказался сбоку и зафиксировал его.

Он бил ладонью по земле.

Я отпустил сразу.

Мы оба тяжело дышали.

Потом он поднялся, посмотрел на меня и неожиданно широко улыбнулся.

– Хорошо.

– Ты чуть меня не сломал.

– Значит, не сломал.

– Логично. Очень утешительно.

Он хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял.

Анна подбежала первой.

– Ты в порядке?

– Конечно.

– Дан.

– Спина болит.

– Вот. Уже лучше.

– Почему?

– Потому что ты хотя бы иногда говоришь правду.

К вечеру счёт оказался почти равным.

Где-то побеждали мои. Где-то казаки. Где-то горцы. Где-то татары и калмыки. Борис проиграл джигитовку, но так красиво упал с лошади и так быстро вернулся в седло, что зрители всё равно ревели от восторга. Николай Черкасский выиграл короткий конный бой у запорожца, но потом честно признал, что второй раз может и не повезти. Лев Демидов в борьбе уступил Мирону – и был этим почти доволен, потому что Мирон оказался «очень правильно сложен».

А потом наступил вечер.

Костры горели вдоль Днепра. Люди ели, спорили, смеялись. Казаки уже обменивались с нашими гвардейцами историями, в которых каждый лично победил не меньше полусотни врагов и одну особенно злую лошадь.

И это было важнее всех речей.

Они перестали быть чужими.

Пока – на один вечер.

Но иногда государство начинается именно так: с честного боя, общего хлеба и понимания, что напротив тебя не диковинка, не враг и не подданный второго сорта, а человек, который так же умеет смеяться, злиться, защищать своих и держать слово.

__________________________________________________________________________________________________

19 июня 1762 года

Последнее большое совещание собралось в зале киевского дома рано утром.

Знать. Казаки. Представители татар, башкир, калмыков, ногайцев. Горцы. Военные. Люди разных вер, языков, привычек и одежд.

Я смотрел на них и думал, что вот она – будущая Империя.

Не ровная. Не тихая. Не удобная.

Зато живая.

Секретарь уже собирался открыть заседание, когда дверь распахнулась.

Вошёл курьер.

Грязный с дороги, с побелевшими губами, в запылённом мундире. Он едва держался на ногах.

Суворов поднялся первым.

– Доклад.

Курьер передал пакет.

Я вскрыл его.

Прочитал один раз.

Потом второй.

Луцк.

Волнения. Вооружённые люди. Агитаторы. Польские шляхтичи поднимают местные отряды. Есть нападения на коронных чиновников, перекрыты дороги, ходят слухи о помощи извне. Пока не восстание в полном смысле. Но ещё день-два – и станет им.

– Ну конечно, – тихо сказал я. – А я уже начал думать, что всё слишком спокойно.

Анна посмотрела на меня.

– Плохо?

– Луцк.

В зале пошёл шум.

Я поднял руку.

Тишина вернулась не сразу.

– Господа. Нам предлагают проверить, чего стоят наши договоры. Не на бумаге. Не за столом. В пути.

Я обвёл взглядом собравшихся.

– В Луцке волнения. Мы выступаем.

Кто-то из знати побледнел. Кто-то напрягся. Казаки задвигались, словно уже слышали походный сигнал.

– Вопрос простой, – сказал я. – Вы с нами?

Первым поднялся Степан Ефремов.

– Дон с тобой, государь.

За ним встал запорожец, тот самый седой, что спорил со мной о вольности.

– Если зовёшь честно – пойдём честно.

Татарский старшина наклонил голову.

– Мы пришли на состязание. Но раз дорога зовёт дальше – поедем.

Аслан-черкес положил ладонь на сердце.

– Слово дано.

Я посмотрел на представителей знати.

– А вы?

Кирилл Разумовский медленно поднялся.

– Полтава не останется в стороне.

Репнин коротко сказал:

– Белгород даст людей.

Панин кивнул:

– Саратовский дом примет службу.

Григорий Орлов встал последним.

– Самара ещё не построена, государь. Но Орловы уже идут.

И я почувствовал, как что-то сдвинулось.

Не в зале.

В истории.

__________________________________________________________________________________________________

20 июня 1762 года

Суворов, Юсупов и я стояли над картой.

Карта была большая, тяжёлая, вся в отметках, дорогах, реках, населённых пунктах и условных значках. На ней Луцк казался маленькой точкой.

На земле же эта точка означала людей, оружие, обозы, леса, грязь, слухи и неизвестность.

– Двадцать тысяч, – сказал Суворов. – Для быстрого удара достаточно. Для долгого стояния – уже думать надо.

– Состав? – спросил я.

Он отвечал чётко, без лишних слов.

– Дивизия: четыре конных полуполка, полуполк конной гвардии, ваша бригада, артиллерия – тридцать два орудия. Всего около восьми тысяч.

– Пехота?

– Два полка. Четыре тысячи.

– Драгуны, гусары?

– Ещё две тысячи.

Юсупов добавил:

– Казаки – три тысячи. Татары – две. Калмыков, ногайцев, башкир – примерно девятьсот. Всего нерегулярной конницы почти шесть тысяч.

– Итого около двадцати, – сказал я.

– Да, государь.

Я наклонился над картой.

– Тремя группами. Два эшелона.

Суворов посмотрел на меня внимательно.

– Говорите.

– Первый эшелон – гвардия, конница, ваша лёгкая пехота, моя бригада, часть артиллерии. Быстро идём вперёд, берём дороги, переправы, не даём мятежникам собраться.

– Верно.

– Второй – основная пехота, тяжёлые обозы, оставшаяся артиллерия, запасы. Идут надёжно, без гонки. Не растягиваться.

– Верно.

– Казаки, татары, калмыки, ногайцы, башкиры – передовое охранение, фланги, разведка, дороги, связь. Но не позволять никому самостоятельно влезать в деревни и устраивать личную войну.

Юсупов кивнул.

– Это я проговорю отдельно. Союз начинается там, где каждый понимает предел своей сабли.

Суворов усмехнулся.

– Хорошая фраза. Почти военная.

– Я учусь.

Он посмотрел на меня серьёзно.

– Государь, Луцк может быть ловушкой.

– Может.

– И письмо могли прислать нарочно, чтобы мы поспешили.

– Могли.

– Тогда?

Я выпрямился.

– Тогда идём так, чтобы ловушка пожалела, что нас позвала.

Суворов улыбнулся.

– Вот теперь совсем по-военному.

_________________________________________________________________________________________________

21 июня 1762 года

Мы выступили на рассвете.

Киев ещё не проснулся до конца, но город уже был на улицах.

Люди стояли молча. Женщины крестили уходящих. Старики смотрели вслед колоннам. Мальчишки бежали рядом до тех пор, пока гвардейцы не оттесняли их осторожно к домам.

Сначала шла разведка.

Казаки двигались легко, будто не по дороге ехали, а были частью ветра и пыли. За ними – гусары, драгуны, гвардейская конница. Дальше моя бригада, пехота, орудия, обозы. Колёса скрипели. Лошади фыркали. Барабаны били ровно, без лишней торжественности.

Не парад.

Поход.

Анна ехала рядом со мной. В дорожном мундире, волосы убраны, лицо спокойное.

Слишком спокойное.

– О чём думаешь? – спросил я.

– О том, что Киев мы увидели всего неделю назад, а уже уезжаем.

– Вернёмся.

– Вернёмся, – повторила она. – Только пусть будет куда возвращаться.

Я посмотрел назад.

Киев оставался за нами – белый, золотой, зелёный, древний. Город на холмах, над огромной рекой. Город, который ждал слишком долго.

– Будет, – сказал я.

– Ты уверен?

Я помолчал.

Потом честно ответил:

– Нет.

Анна повернула ко мне голову.

– Но сделаю всё, чтобы было.

Она улыбнулась.

– Вот теперь верю.

Впереди поднималась дорожная пыль.

Луцк ждал.

И кто-то там уже решил, что сможет остановить нас.

Ну что же.

Пусть попробует.