Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

Глава 29. Дорога на Вильно

Дорога на Вильно шла через холмы, перелески и поля, уже тронутые ранней августовской желтизной. Литва – не равнина, не степь, тут земля идёт волнами, и каждый подъём открывает новый вид: то дальний лес синей полосой, то деревня с тёмной крышей костёла, то река, блеснувшая в низине, как оброненная монета.

Мы ехали втроём – я, Анна и Родька, чуть впереди. Вернее, я и Анна ехали, а Родька трусил рядом на своём гнедом, который был ему великоват, но он никогда в этом не признавался. За нами – новгородцы, молча, привычно, каждый на своём месте. Степан Ратманов – правее, Тихон Леший – левее, чуть позади, Мирон Крюков – замыкающий. Яков Сивый где-то на фланге, наверняка уже нашёл, к кому присмотреться на марше. Девчонки – Феврония, Груня, Дарья – при Ане, и я краем уха слышал, как Фрося что-то рассказывала, а Груня периодически хмыкала.

Дальше – дружины. Бригада, выстроенная в походную колонну, дивизия за ней, казаки и калмыки – не только позади, а, похоже, везде. Я не преувеличиваю: я видел казачьи разъезды на обоих флангах, калмыцкий отряд ушёл вперёд, и ещё один, кажется, кружил где-то слева, по лесу. Суворов так построил движение, что мы, скорее, не шли на Вильно, а обтекали его со всех сторон, как река обтекает камень.

– Красиво тут, – сказала Анна, оглядываясь. – Похоже на Псковщину, только холмы выше и деревья другие.

– Это Литва, – ответил я. – Когда-то тут было своё государство. Большое. От Балтики до Чёрного моря.

– А потом?

– А потом две ошибки. Но об этом потом.

Она кивнула. Она привыкла к тому, что я иногда откладываю разговор до места. Не отмахиваюсь – откладываю. Это разные вещи.

Родька молчал с полчаса, потом всё-таки не выдержал:

– Ваше величество, а правда, что в Вильно медведи по улицам ходят?

Я посмотрел на него. Он сидел на своём огромном гнедом, жилистый, темноволосый, с выражением лица человека, который задаёт вопрос не потому, что не знает ответ, а потому, что хочет, чтобы его разговорили.

– Родька, ты в Новгороде вырос, – сказал я. – У вас там что, медведи по улицам не ходят?

– У нас ходят, – согласился Родька. – Но мы-то люди простые, нам можно. А тут, слышь, костёлы, магнаты, всякие паны… Может, у них медведи в манишках ходят.

Анна фыркнула. Я улыбнулся. Родька, почувствовав поддержку, развернулся:

– А правда, что литовские паны друг с другом по-латыни разговаривают, чтоб холопы не поняли?

– Не по-латыни, – сказал я. – По-польски. Но смысл тот же.

– Ишь ты, – Родька покрутил головой. – А по-русски они, стало быть, не хотят?

– Кто-то хочет, кто-то нет. Мы приехали, чтобы им захотелось.

– Хитро, – кивнул Родька и снова замолчал, что у него обычно означало: «думаю».

Где-то позади, в колонне, послышался смех – кто-то из молодых перебрасывался шутками. Я услышал голос Бориса Шереметева – рыжий, громкий, как всегда. Потом – сдержанный басок Льва Демидова. Потом – резкий, быстрый смешок Николая Черкасского.

– Ожили, – заметила Анна.

– Поход почти закончен, – сказал я. – Вильно – последний большой город. После него – Ковно, а там финал. Ребята это чувствуют. Семь городов прошли, почти три тысячи вёрст. Они уже не новобранцы, но ещё не ветераны. Они – в том состоянии, когда хочется последнее усилие, последний рывок, а потом – выдохнуть, правда потом Пруссия...

– А ты?

– А я хочу колбасы, – честно ответил я.

Анна посмотрела на меня с тем выражением, которое у неё появлялось, когда я говорил что-то неожиданно простое. Она не смеялась – она улыбалась, и в этой улыбке было: «Вот ты кто. Император, демиург, потомок Рюрика, а хочешь колбасы».

– Тебе повезло, – сказала она. – У тебя есть Шнайдер и Кумани. Они что угодно найдут.

– Вот именно, – я кивнул и тронул коня.

Дорога шла вверх. Мы поднимались на очередной холм, и за ним открывался новый вид – лес, поле, деревня, и где-то совсем далеко, на горизонте, едва заметная полоса, которая могла быть Вильно, а могла быть просто облаком.

Потом Родька начал спор с Яковом Сивым о том, чей конь умнее. Яков молчал, Родька горячился, и наконец Яков сказал:

– Мой конь умнее, потому что он молчит.

Родька обиделся, но через минуту сам рассмеялся. Где-то сзади Степан Ратманов объяснял Тихону Лешему, как устроен колесный замок, и Тихон, который в замках понимал больше, чем Степан в чём угодно, слушал с вежливым видом человека, который знает, что перебивать – невежливо.

Алина Ефремова проскакала мимо нас, послав Ане воздушный поцелуй. Варвара Строганова, на пони, старалась не отставать и делала вид, что ей это легко. Лизхен Крайцер ехала прямо, как офицер, и не улыбалась, но я заметил, как она бросила короткий взгляд на кое-кого, который ехал чуть впереди, и быстро отвернулась.

Молодёжь. Четырнадцать родов. Все здесь, все живы, все – уже не дети, но ещё не те, кем станут. Семь городов прошли со мной. Семь – скоро будет восемь. И каждый из них смотрел на меня с ожиданием, которое я не имел права не оправдать.

– Дан, – тихо позвала Анна.

– Да?

– Хорошо едем.

И это было правдой. Хорошо едем.

_________________________________________________________________________________________________

К вечеру остановились в трёх верстах от Вильно. Дружины привычно закрыли периметр – Степан Ратманов с бойцами выставил посты, Тихон Леший ушёл в разведку и вернулся через полчаса с докладом: чисто, никого, дорога свободна. Позади бригада встала лагерем, дивизия растянулась по склону, казаки и калмыки рассыпались по флангам, и, кажется, были и впереди, и сзади, и по бокам, и, может быть, где-то сверху, потому что Суворов умел быть везде.

Костры запылали. Запах – привычный: каша, хлеб, дым, конский пот, кожи. Походный запах, который за три тысячи вёрст стал родным.

Я сидел у огня, Анна рядом, головой ко мне на плечо. Ближние – вокруг, кто на брёвнах, кто на попонах, кто прямо на земле. Родька грыз сухарь и делал вид, что ему всё равно. Феврония тихо перебирала что-то в сумке – может, нитки, может, наблюдения. Груня точила свой валёк. Дарья сидела неподвижно и смотрела в темноту – она всегда так, её глаза работали даже в ночи.

И тут к нашему огню подтянулись старшие. Суворов – жилистый, подвижный, с живыми глазами, которые всё замечали и обо всём молчали. Юсупов – Борис Григорьевич, степенный, в себе, с тем выражением лица, которое говорило: «Я знаю больше, чем скажу, и больше, чем вы думаете». Бек-Черкасский – Александр Александрович, быстрый, темноволосый, с той кавказской хваткой во взгляде, которая не давала расслабиться никому. И Шешковский – Степан Иванович, тихий, незаметный, с лицом человека, которого вы никогда не найдёте в толпе, если он не захочет, чтобы вы его нашли.

Они коротко отчитались. Суворов – по войскам: всё по плану, бригада готова, дивизия в порядке, казаки и калмыки на позициях, устали, но не показывают. Юсупов – по снабжению: обоз цел, припасы на трое суток, фураж закуплен, проблем нет. Бек-Черкасский – по безопасности: периметр чистый, местная агентура молчит, но это «пока», и он выделил это «пока» отдельно. Шешковский – по разведке: в Вильно знают о нашем приближении, магнаты готовятся к встрече, настроения смешанные, но не враждебные.

Все кивали, все были довольны, и все смотрели на меня с тем особым выражением, которое появлялось, когда я задумывал что-то, что было не совсем по уставу, но всегда оказывалось лучше устава.

Я улыбнулся.

– Шнайдер, Кумани, – позвал я. – Ну что, нашли?

Грек и еврей переглянулись. Дмитрий Кумани – темноволосый, яркий, с южным обаянием и торговой хваткой. Ян Шнайдер – невысокий, темноволосый, импульсивный, с глазами, которые считали быстрее, чем его язык успевал говорить. Оба кивнули. Без слов. Просто – кивнули, и это означало: нашли, конечно, нашли, вы же нас послали, а мы не возвращаемся с пустыми руками.

Ян махнул своим бойцам. Дмитрий – своим. Через минуту к нашему огню потащили связки колбас. Не одну, не две – связки. Десятки толстых, ароматных, плотных колбас, перевязанных бечёвкой, дымных, с влажным блеском оболочки.

Анна довольно улыбнулась. Она уже поняла. Она всегда понимала первой.

– Сейчас будет колбасная тарелка, – сказал я таинственно, и Родька, который до этого делал вид, что ему всё равно, навострил уши.

– Разводим огонь, – скомандовал я. – Нужны угли. И решётки. Ну, как я просил.

Демидов и Строганов переглянулись. Они уже всё добыли. Лев Демидов, молчаливый, могучий, встал и пошёл к своему обозу. Александр Строганов, собранный, деловитый, – к своему. Через пять минут их люди тащили к нашему костру решётки – не абы какие, а походные мангалы, сваренные кузнецами Демидовых на уральских заводах, разборные, из толстого железа, с ножками, которые втыкались в землю, и с рёбрами решётки, расставленными так, чтобы колбаса не проваливалась, но жир стекал вниз, на угли.

– Когда вы успели? – спросил Суворов, разглядывая мангал с профессиональным интересом инженера-офицера.

– Когда приказали – тогда и успели, – ответил Лев Демидов коротко. Он не любил лишних слов, но мангалы любил. Это было видно.

Дрова занялись быстро. Угли загорелись. Решётки легли на ножки. И я начал.

Шнайдер и Кумани обошли деревни в радиусе десяти вёрст. Литва – это вам не степь и не тундра. Тут всегда было почти как у немцев: чистые дворы, копчёные колбасы, свинина, чеснок, тмин, можжевеловая зола. В каждой деревне – свой рецепт, свой привкус, свой способ копчения. Ян скупал всё подряд, Дмитрий – всё подряд, и вместе они набрали столько, что хватило бы на полк.

Я развязал первую связку.

– Вот это, – я поднял толстую, тёмную, плотную колбасу, – литовская краковская. Свинина, чеснок, копчёная на ольхе. Тяжёлая, сытная. Её любили шляхтичи на охоте. Режется толстыми кружками, на углях расплывается, но не разваливается. Смотрите.

Я положил кружок на решётку. Жир зашипел, запах ударил в нос – дымный, мясной, чесночный, тёплый. И по лагерю пошла волна. Люди поворачивали головы. Казаки, которые были казаками, а не гурманами, тоже повернули. Калмыки – и те повернули.

– Дальше, – я взял вторую. – Это студелинис. Тонкая, сухая, из говядины и свинины. Не копчёная, а вяленая. Литва без неё не обходится. Крепкая, как солдатский ремень, и вкус – такой, что раз откусил – не оторвёшься.

Потом – третья. Толстая, светлая, с белыми вкраплениями сала.

– Это киелбаса бельска. Белая колбаса. Свинина, сало, перец, мускат. Её не коптят, а жарят или варят. Но на углях она – лучше всего. Шкварчит, сало вытапливается, и мясо становится таким нежным, что…

Я не договорил, потому что Груня, которая до этого невозмутимо точила свой валёк, сказала:

– Ваше величество, вы длинно рассказываете. Можно уже пробовать?

Лагерь засмеялся. Я засмеялся тоже. И колбасы пошли на решётки.

Лев Демидов и его кузнецы раскалили мангалы до красна. Угли ровно светились, и на них – рядами, плотно, в один слой – легли кружки краковской, толстые ломти белой колбасы, тонкие полоски студелиниса, и ещё что-то, что Ян назвал «литовская домашняя», а Дмитрий – «просто вкусная, не спрашивайте».

Колбасы шипели. Жир капал на угли и вспыхивал. Дым поднимался тёплый, густой, и запах – я не преувеличиваю – запах накрыл лагерь, как одеяло. Не просто запах еды. Запах дома, праздника, тепла, покоя. Запах, который говорил: вы прошли три тысячи вёрст, вы дошли, вы дошли живыми, и вот вам – награда.

Первой сняли краковскую. Кружок, тёмный снаружи, розовый внутри, с потёками жира, с корочкой, которая хрустела, но не ломалась. Я положил на ломоть хлеба, добавил горчицы, которую Шнайдер откуда-то добыл, и протянул Анне.

Она откусила. Закрыла глаза. И сказала:

– Вот за это я тебя и люблю.

– Только за это? – спросил я.

– Нет, – она открыла глаза. – Но это – весомый аргумент.

Родька ел молча и быстро. Для него еда была не удовольствием, а делом. Но я заметил, что он ел медленнее, чем обычно. Он пробовал. Феврония рядом с ним – аккуратно, маленькими кусочками, и я видел, как она запоминала вкус, как она вообще запоминала всё – лица, голоса, запахи, детали. Груня – широко, с удовольствием, с тем деревенским аппетитом, который не стесняется. Дарья – тихо, незаметно, и её глаза были заняты не колбасой, а периметром, потому что Дарья никогда не отдыхала полностью.

Старшие подошли. Суворов взял ломоть краковской, откусил, и на его лице – обычно сдержанном, собранном – проступило выражение, которое я бы назвал «чистая радость». Он не стал говорить «вкусно», он просто взял ещё. Юсупов – тот ел с достоинством, пробуя каждый сорт отдельно, и я видел, как он мысленно оценивал, взвешивал, сравнивал. Бек-Черкасский ел жадно и быстро, по-кавказски, и Шешковский, который обычно почти не ел на людях, тихо и незаметно съел три ломтя.

Молодёжь – те просто рванули. Борис Шереметев хватал колбасу с решётки, обжигался, дул на пальцы и хохотал. Николай Черкасский ел быстро, молча, без лишних движений – горный сокол. Лев Демидов – основательно, как делал всё. Петер Крайцер – аккуратно, по-немецки, разрезая на ровные куски, и Лизхен рядом – так же аккуратно, но я заметил, что она украдкой подала ему горчицу, и он кивнул, не глядя. Георгий Багратиони ел с тем грузинским размахом, который превращал любую еду в пир. Малик Бакиханов – с восточной сдержанностью, но ел много, и Лейла рядом – маленькими кусочками, но тоже не отставала.

Дмитрий Кумани, который половину колбас добыл, сам ел меньше всех – он смотрел, как другие едят, и улыбался. Яна Шнайдера было не видно – он где-то считал, наверное, сколько потратил на колбасы и как это списать на походные расходы.

Иван Иванов-младший ел молча, плотно, как ел всё – без комментариев, без эмоций, но с тем спокойствием, которое говорило: хорошая еда, и спасибо. Сергей Ким – рядом с ним, так же молча, но я видел, что Инга украдкой подала ему хлеб, и он принял. Мария Иванова организовала девочек, и они ели вместе, своей группой, тихо и ровно.

Евдокия Долгорукова – с тактом, с достоинством, но я заметил, как она переглянулась с Борисом Шереметевым, и в этом взгляде было что-то, что я уже видел раньше. Алина Ефремова – просто, широко, с казацкой прямотой. Варвара Строганова – с любопытством, она вообще ко всему относилась как к исследованию: «А из чего эта колбаса? А почему тут тмин? А как это коптили?» Софа Шнайдер – с той мягкой иронией, с которой делала всё, и я видел, как Ян, её брат, протянул ей лучший кусок, и она приняла с кивком, без слов, как принимают между своими.

Ели все. Ели долго. Ели с хлебом, с горчицей, с луком, который Степан Ратманов нашёл где-то в деревне, и с солью, которую всегда возили с собой. Угли меняли, решётки чистили, колбасы шли и шли, и запах – нереальный, дымный, тёплый, с чесноком и тмином – держался над лагерем до самой темноты.

Я сидел, ел, смотрел на своих и думал: вот оно. Вот ради чего. Не ради престола, не ради реформ, не ради истории. А ради этого – вечера, костра, колбас на углях, лиц, которые мне дороги, и тишины, в которой все заняты простым, важным делом: едят, живут, вместе.

– Ваше величество, – сказал Суворов, доедая последний ломоть, – если бы Петр Великий кормил так армию, Полтава была бы выиграна за полчаса.

– Петр Великий кормил армию тем, что было, – ответил я. – А мы кормим тем, что нашли.

– Это и есть разница, – кивнул Суворов, и в его глазах был тот огонёк, который я научился узнавать: он понимал.

_________________________________________________________________________________________________

Костры прогорели до углей, но никто не расходился. Ночь была тёплая, августовская, с тем особенным литовским небом, в котором звёзды крупнее, чем в Петербурге, и ближе, чем в степи. Может, потому что холмы, и воздух чище, и город рядом даёт слабое зарево на горизонте.

Я сидел, Анна рядом, голова на моём плече, её рыжие волосы пахли дымом и костром. Ближние – вокруг. Старшие – напротив, через остывший костёр. Все молчали, и это было хорошее молчание, не пустое, не неловкое. Молчание сытых, уставших, довольных людей, которые прошли вместе много и знают друг друга.

И вдруг меня пробило.

Не на веселье, не на грусть – на речь. Бывает так: сидишь, думаешь, и вдруг понимаешь, что молчать больше нельзя, что слова накопились, как вода за плотиной, и если не открыть шлюз – прорвёт. И я открыл.

– Знаете, – начал я, обнимая Анну и чувствуя её тепло, – есть четыре столпа России. Четыре города. Четыре корня, без которых всё рухнет.

Тишина. Все смотрят. Суворов – с интересом, Юсупов – с тем выражением, которое говорит «я знаю, что ты скажешь, но хочу услышать, как», Шешковский – с непроницаемым лицом, Бек-Черкасский – с кавказской прямотой. Ближние – ребята – просто смотрят, и в их глазах я вижу то, ради чего всё это затевалось: доверие. Не слепое, не подобострастное – доверие людей, которые прошли со мной три тысячи вёрст и видели, как я дрался, как я ел, как я любил, как я решал.

– Новгород, – сказал я. – Киев. Вильно. Москва. Четыре столпа. Четыре начала русской земли.

Я помолчал, и ночь дала мне тишину, которую я заполнял.

– Новгород – это воля. Это начало. Оттуда пришёл Рюрик, мой предок, и наш предок. Оттуда пришло само слово «Русь» – не из Киева, не из Москвы, а из Новгорода, из торгового, морского, свободного города, который звал варягов «приходите княжить», и они пришли. Новгород – это вече, это глас народа, это право выбирать. Он был первым, и он пал первым, когда воля уступила силе. Но дух его – жив. Он жив в Пскове, в Ивановых, в наших северных друзьях, в том, что мы делаем прямо сейчас.

– Иван Иванов-младший, – я кивнул ему, – стоит ли Новгород за нами?

Иван, который обычно молчал, ответил просто:

– Стоит, ваше величество. Новгород всегда стоит.

– Киев, – продолжил я. – Киев – это вера. Это крещение, это золотые купола, это пещеры, это монахи, это летописи. Киев – это то, что сделало Русь не племенем, не союзом, а народом с именем и верой. Без Киева мы – сборище княжеств. С Киевом – народ. Киев – мать городов русских, и он остаётся матерью, даже когда дочери выросли. Мы были в Киеве, мы стояли у его стен, и я видел его своими глазами. И Киев – с нами.

Михаил Долгоруков кивнул. Он был из тех, кто понимал Киев не сердцем, а головой, и это тоже было правильно.

– Москва, – я поднял руку. – Москва – это сила. Это собирание. Это то, что сделало разрозненные княжества единой державой. Москва брала силой то, что другие отдавали добровольно, и иногда – жестоко, и иногда – несправедливо, но без Москвы мы бы не выжили. Москва – это кулак. Тяжёлый, грубый, необходимый. Без Москвы – нет империи. С Москвой – есть. И мы были в Москве, и Москва – с нами.

– И наконец, Вильно, – я обвёл рукой темноту, за которой скрывался город. – Вильно. Который мы увидим завтра. Вильно – это братство. Это соединение. Это Литва, которая вместе с Русью создала великое государство – от Балтики до Чёрного моря, от Карпат до Оки. Великое княжество Литовское, которое было русским по языку, литовским по имени и общим по сути. Вильно был столицей этого государства, и в нём говорили по-русски, писали по-русски, думали по-русски. А потом случились две ошибки.

Я помолчал.

– Первая: Литва не захотела идти вместе с Москвой. Она выбрала Польшу. Она выбрала Люблинскую унию, она растворилась в Речи Посполитой, и поляки её переиграли. Не переварили, но переиграли. Литовская шляхта стала польской шляхтой, литовские законы уступили польским, литовский язык уступил польскому, и Вильно – столица великого княжества – стал провинцией.

– Вторая ошибка была раньше. Когда Литва не пошла с Русью на Куликово поле. Когда Ягайло не пришёл. Когда Дмитрий пошёл один, и Мамай ждал двух, а пришёл один. И победил. Без Литвы. И Литва осталась – в стороне. От великой победы, от великой судьбы.

Я посмотрел на Анну. Она слушала, и в её глазах было то, что мне было нужно – не восхищение, а понимание.

– Четыре столпа, – повторил я. – Новгород – воля. Киев – вера. Москва – сила. Вильно – братство. Пока все четыре стоят – Россия непобедима. Нас растащили – Новгород усмирили, Киев отдали, Вильно потеряли, Москва замкнулась. И мы стали слабыми. Мы стали – империей одной ноги, одного крыла, одного голоса. Сильной, огромной, но – одной.

Я обвёл взглядом всех. Суворов. Юсупов. Бек-Черкасский. Шешковский. Ребята – все, все четырнадцать родов.

– Мы снова собираем. Мы прошли от Пскова до Вильно. Мы стояли в Брянске, в Курске, в Чернигове, в Киеве, в Луцке, в Бресте, в Минске. И завтра – Вильно. Мы собираем землю. Мы соединяем столпы. И когда все четыре будут вместе – нас уже не победить. Не потому что мы сильнее всех, а потому что мы – все. Все вместе. Воля, вера, сила и братство – Империя Русов.

– И ещё, – я поднял палец. – Русские – это не нация. Русские – больше. Русские – это все, кто с нами, кто за нас, кто строит вместе с нами. Татары, ногайцы, кабардинцы, калмыки, казаки, грузины, армяне, греки, евреи, немцы – все. Все, кто служит, кто работает, кто строит, кто воюет, кто растит детей, кто сеет хлеб, кто кует железо. Все – русские. Не по крови. По выбору. По делу. По сердцу.

Я посмотрел на Малика Бакиханова. На Георгия Багратиони. На Николая Черкасского. На Сергея Кима. На Дмитрия Кумани. На Яна Шнайдера.

– Вы – русские. Не потому что я так сказал. Потому что вы здесь. Потому что вы прошли со мной три тысячи вёрст. Потому что вы – со мной. И ваш народ – с нами. И он останется собой. Татары останутся татарами. Калмыки – калмыками. Кабардинцы – кабардинцами. Казаки – казаками. И при этом – все русские. Все – одна империя. Не потому что мы одинаковые, а потому что мы – вместе. И вместе – мы сильнее, чем каждый по отдельности.

Тишина. Длинная, тёплая, августовская.

Потом Суворов – первый, как обычно, он всегда был первым, когда дело касалось слов, которые шли от сердца:

– Ваше величество, я воевал с пруссаками, турками, шведами. Но такую речь я слышу первый раз. И я её запомню. Четыре столпа. Воля, вера, сила, братство – Империя Русов. Это – лучше любого устава.

Юсупов-старший – тот кивнул медленно, и сказал:

– Если это воплотить в закон, в систему, в титулы, в управление – это будет работать. Это не просто слова, ваше величество. Это – проект.

– Это и есть проект, – ответил я. – Самый большой, который мы строим.

Бек-Черкасский – тот просто сказал:

– Мой народ это поймёт. На Кавказе слово важнее бумаги. И это слово – правильное.

Шешковский, который за весь вечер не сказал ни слова, тихо произнёс:

– Запишу.

И все засмеялись, потому что Шешковский всё записывал, и это было его способом любить Россию.

Анна подняла голову с моего плеча и сказала тихо, но все услышали:

– Он прав. Вы все знаете, что он прав. Четыре столпа. И мы – на каждом из них.

И я её поцеловал. При всех. И никто не осудил, потому что все знали: это – не показуха. Это – мы....