Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц)

– Умею, – ответила Лизхен.

– Хорошо. Завтра покажу наши запасы.

– Завтра?

– Конечно.

Лизхен улыбнулась.

– Я только приехала.

– Тем лучше. Свежий взгляд полезен.

Варвара Строганова села рядом с Софой Шнайдер, и через некоторое время они уже обсуждали карты, книги и города Европы.

Алина Ефремова подружилась с Марией Ивановой неожиданно быстро: одна была огнём, другая – спокойной водой. Но обе сразу заговорили о лазаретах, раненых, походах и о том, как сделать так, чтобы солдат после боя не оставался один.

Аня Шереметева вела всех. Не командовала, не давила. Просто была центром, вокруг которого постепенно складывался новый круг.

И я смотрел на неё.

На рыжие волосы в свете свечей.

На быстрые руки.

На то, как она слушает людей, как смеётся, как вдруг становится серьёзной, если разговор касается настоящего.

И думал:

– Вот ради таких людей и стоит лезть в историю. Не ради трона. Не ради власти. Ради того, чтобы у них было будущее.

Месяц пролетел быстро.

Тренировки стали общими.

Молодые привыкали друг к другу.

Притирались.

Ссорились по мелочам.

Учились не обижаться на чужие манеры.

Учились слушать.

На плацу уже было не восемь молодых людей, а почти три десятка.

Клинки звенели.

Лошади шли кругами.

Пистолеты гремели у дальнего сада.

В библиотеке лежали карты Балтики, Кавказа, Каспия, Восточной Пруссии, Сибири, Дона, Чёрного моря и Дальнего Востока.

На столах появлялись первые общие планы.

Не государственные ещё.

Учебные.

Но я видел, как из этих маленьких заданий рождается привычка думать шире собственной семьи.

И это было главное.

А потом однажды вечером я сидел у себя в комнате.

На столе горела одна свеча. За окном шумел дождь. Аня Шереметева устроилась в кресле напротив, поджав под себя ноги, и читала выписки из старых бумаг.

На её груди, под платьем, скрывался маленький кулон.

Внутри кулона жила Нэйро.

Вернее, её ограниченный удалённый модуль, способный работать через связь, которую лучше не объяснять людям восемнадцатого века. Да и не надо. Иногда даже самым честным союзникам полезно не знать, что у тебя в кармане сидит язвительный искусственный интеллект из будущего.

– Дан, – тихо сказала Нэйро прямо у меня в голове, – ты уже пятый раз перечитываешь одну и ту же строчку.

– Потому что она мне не нравится.

– Исторические документы редко пишутся для твоего удовольствия.

– Спасибо, Нэйро. Твоя поддержка бесценна.

– Я стараюсь соответствовать.

Передо мной лежала цепочка событий.

*****************************************************************************************

1718 год.

Алексей Петрович умирает странно и слишком вовремя.

Ефросинья рожает сына – Петра Алексеевича.

Потом смерть матери.

Ребёнка прячут. Воспитывают старые рода. Семь семей исполняют волю Петра Великого.

1741 год.

Пётр Алексеевич младший женится на Аграфене Долгоруковой. Елизавета Петровна знает о нём. Всё подготовлено. Гвардия, старшие рода, люди в армии. На престол должен взойти истинный наследник.

И снова смерть.

Отравление.

Виновных находят уже мёртвыми.

А в промежутке между этими событиями – цепочка странных смертей – Петр Петрович, Петр Великий, Петр Алексеевич старший....

Будто кто с косой прошелся по линии Петра великого, выкашивая всех....

Остаётся сын.

Новый наследник.

Я, почти я.

В 1741 году официальная история Петербурга была написана так, как её захотели написать победители.

Елизавета Петровна пришла к власти, гвардия поддержала её, прежние люди были устранены, государство получило новую государыню.

Но за официальными бумагами оставался другой слой.

Слой тех, кто знал: у Петра Великого существовала прямая линия.

Не удобная.

Не безопасная.

Но законная.

Пётр Алексеевич младший не должен был умереть.

А значит, его смерть не была случайностью.

И еще:

...конечно с одной стороны Алексей Петрович отрекся от престола, но он не мог отречься за сына, за сыновей.

...а ведь еще есть никем так и не отмененный указ Петра Великого о изменении правил престолонаследия – теперь наследует не только мужская линия династии, а любой достойный, на кого укажет император. Он умер внезапно, не успел указать, так думали, но остались – распоряжение, письмо и последняя воля великого императора...

*********************************************************************************************

– Получается, – сказала Аня, глядя на бумаги, – кто-то больше сорока лет вырезает одну линию.

– Да.

– И каждый раз почти без следов.

– Да.

– А теперь этот кто-то знает, что ты существуешь.

Я поднял на неё глаза.

– Похоже.

– И знает, что ты не просто мальчишка, которого можно спрятать за спины взрослых.

– Это плохо.

– Очень.

Нэйро вмешалась:

– Вероятность новой попытки устранения наследника высока. Прошу заметить: это мой аккуратный способ сообщить, что вам обоим необходимо усилить охрану.

– Нэйро, мы и так усилили.

– На три человека?

– Пока да.

– Это не охрана. Это вежливое недоразумение.

Я усмехнулся.

– Зато верное недоразумение.

– Верность не заменяет периметр, смену караула, проверку слуг и контроль доступа.

Аня посмотрела на меня.

– Она права.

– Я знаю.

– Тогда завтра поговорим со старшими.

Я хотел ответить, но вдруг замер.

Что-то изменилось.

Не звук.

Не движение.

Не запах.

Просто в груди на мгновение стало холодно.

Так бывало раньше.

На станции.

В порталах.

В те секунды, когда тело ещё не успело понять, а сознание уже знало: опасность рядом.

– Аня. – Сказал я тихо.

Она мгновенно поднялась.

– Что?

– Не двигайся к двери.

Моя рука уже была на пистолете.

Вторая – на ноже.

Аня не спросила ничего. Только одним движением вытащила свой пистолет из ящика стола и взяла нож.

Вот за это я её и любил.

Не за то, что она умела драться.

А за то, что в опасный момент не тратила время на лишние слова.

Дверь распахнулась.

В комнату ввалились трое.

Слуги.

Или те, кто был одет слугами.

У первого в руке блеснул нож. Второй держал короткий тесак. Третий захлопнул дверь за собой.

– Трое. – Мелькнуло в голове. – Ближний идёт на меня. Второй – к Ане. Третий страхует. Плохо. Но не смертельно.

Первый бросился вперёд.

Я выстрелил почти в упор.

Пистолет грохнул в комнате так, что заложило уши. Нападавший дёрнулся, ударился плечом о стол, но не упал сразу.

Я уже был рядом.

Уход вправо.

Локоть.

Нож снизу.

Короткий удар под рёбра.

Он захрипел и рухнул на пол.

Слева звякнул металл.

Аня успела отойти к стене. Второй нападавший метнулся к ней, пытаясь прижать к окну. Он был крупнее, сильнее, но двигался тяжело.

Аня пропустила его выпад.

Сделала шаг в сторону.

И её нож вошёл ему в горло.

Точно.

Без лишнего движения.

Третий успел только повернуться.

Я ударил его рукоятью пистолета в висок.

Он рухнул на колени, зажал голову руками.

В комнате пахло порохом, кровью и горячим воском от опрокинутой свечи.

На полу лежали двое.

Третий стонал.

Я обернулся к Ане.

Она стояла, прижавшись спиной к стене. На щеке у неё была тонкая полоска крови – чужой или своей, я не сразу понял.

– Любимая, – выдохнул я. – А я тебя боюсь.

Она посмотрела на нож в своей руке.

Потом на меня.

И вдруг тихо рассмеялась.

Нервно. Но живо.

– Я тебе отдам всё, Дан. Уже отдала.

Я шагнул к ней, быстро осмотрел.

– Ранена?

– Нет. Царапина.

– Точно?

– Точно.

Тогда только я позволил себе вдохнуть.

Один раз.

Глубоко.

Потом повернулся к третьему.

– Нэйро, дверь под контроль.

– Уже. Охрана скоро будет. И, Дан…

– Что?

– Ты ранен.

Я посмотрел вниз.

На рукаве проступала кровь. Нож первого всё-таки задел меня по боку.

– Ерунда.

– Разумеется. Люди всегда так говорят, когда из них течёт кровь.

Я опустился перед пленным.

Он был молод. Лет двадцати пяти, не больше. Лицо серое. В глазах – ужас. Он понял, что двое его товарищей уже не встанут.

– Как зовут?

Молчание.

Я взял его за воротник и прижал к стене.

– Как зовут?

– Фёдор…

– Кто послал?

– Не знаю.

– Плохой ответ.

– Не знаю, господин! Клянусь!

– Где получили деньги?

Он дышал часто, сбивчиво.

– В трактире… на Лиговской… у старого склада… человек был… в сером кафтане… лица не видел…

– Адрес.

Он назвал.

Я слушал, не перебивая.

Он знал немного.

Им заплатили. Сказали, что в комнате будет один молодой дворянин и девушка. Сказали действовать быстро. Не шуметь. Не брать ничего. Только закончить дело.

Значит, это не разбой.

Не случайность.

Не чужая обида.

Нас пришли убить.

Меня.

Аню.

Я встал.

В коридоре уже слышались шаги. Люди Шереметева бежали к комнате. Кто-то кричал, кто-то звал лекаря.

Аня поймала меня за рукав.

– Ты куда?

– К Петру Борисовичу.

– Дан…

– Надо ехать по адресу. Сейчас. Пока след не остыл.

Она посмотрела мне в глаза.

В её лице не было слёз.

Только страх.

Не за себя.

За меня.

– Я останусь здесь, – сказала она тихо. – И не спорь. Тут будут люди. Будет охрана. Но ты…

Она сглотнула.

– Не смей умирать. Я тоже уйду.

У меня сжалось сердце.

Я коснулся её щеки.

– Я не умру.

– Не обещай просто так.

– Не просто так. Я вернусь.

Она кивнула.

И отпустила мою руку.

Я вышел в коридор.

Шёл быстро, хотя бок болел. В доме уже поднималась тревога. Слуги метались, охрана перекрывала лестницы, Пётр Борисович Шереметев шёл мне навстречу с лицом человека, который ещё не знает деталей, но уже готов разорвать любого, кто посмел пролить кровь в его доме.

Я остановился перед ним.

– Пётр Борисович.

Он увидел кровь на моей одежде.

– Дан!

– Жив. Аня жива. Один нападавший взят.

– Кто?

– Пока никто. Наёмники. Но есть адрес.

Шереметев посмотрел на меня.

И в этот момент в его глазах исчезло всё – удивление, сомнение, осторожность.

Осталась только сталь.

– Собирайте людей. – Сказал он.

А я почувствовал, как внутри, за злостью и болью, поднимается холодная ясность.

– Ну вот. – Подумал я. – Они сделали ход.

– Теперь наш черёд.

Глава 8. Ответный удар

28 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Осенний Петербург умел быть красивым.

Особенно если смотреть на него из высокого окна дворца, не чувствуя под ногами грязи, не слыша брани из переулков и не замечая людей, которым сегодня опять не повезло пережить ночь.

Серый утренний свет лежал на Неве ровной холодной полосой. Вода казалась тяжёлой, почти металлической. На противоположном берегу уже тронулись золотом деревья, но ветер с залива рвал листья с веток без всякой жалости и гнал их по мостовым, смешивая с песком, конским навозом и мокрой соломой.

Кареты глухо стучали колёсами по камню. Где-то вдалеке звонили колокола. Над городом стояли шпили, крыши, дым от тысяч печей – и вечная петербургская сырость, которая умела пробираться даже под дорогую одежду, за плотные стены и в самые богатые комнаты.

Но сегодня мне было не до видов.

На длинном столе передо мной лежала бумага.

Короткая, смятая, грязная. На одном краю расплылось тёмное пятно – кровь уже успела засохнуть и стала почти бурой. Бумагу нашли при одном из тех, кто пришёл убить меня несколько дней назад. А адрес нам назвал другой.

Не потому, что раскаялся.

Просто понял, что жить ему осталось недолго и торговаться он уже не успеет.

– Сенная сторона, двор за хлебными рядами, третий дом от канала, – тихо повторил я, снова пробегая глазами неровные строки. – Подвал. Спросить Хромого Савку.

– Место славное, – мрачно заметил Борис Шереметев, стоявший у окна. – Там честного человека можно встретить только случайно. И то он, как правило, сразу уходит.

– Или его уносят, – добавил Ефрем.

– Спасибо, Ефрем. Очень обнадёживает, – вздохнул Николай Юсупов, отрываясь от карты Петербурга.

– Я стараюсь, – невозмутимо ответил Ефрем.

В комнате собрались почти все наши.

Молодые главы, наследники, дети великих фамилий – четырнадцать родов, которые ещё недавно смотрели друг на друга с привычной дворянской настороженностью. Каждый был воспитан так, чтобы помнить: его семья старше, богаче, знатнее или хотя бы упрямее соседской.

Но за последние недели многое успело измениться.

На нас охотились.

Нас пытались использовать.

Нас пытались стравить между собой, заставить выбирать сторону, пока мы ещё сами не поняли, что именно происходит вокруг трона, двора и старых фамилий Империи.

И потому между собой мы как-то незаметно начали звать друг друга волками.

Наверное, потому, что каждый понял очень простую вещь.

Поодиночке нас съедят.

Вместе – ещё посмотрим, кто кого.

Анна сидела у камина, подтянув ноги на край кресла. Рыжие волосы были собраны в косу, но несколько прядей выбились и светились в полумраке, будто в комнате горело сразу два огня – в камине и у неё на голове.

На ней был тёмный мужской камзол, подогнанный по фигуре, высокие сапоги и лёгкая кираса, скрытая под одеждой. На поясе – пистолет, нож и тонкий клинок. Не парадный наряд. Не одежда девушки, которую собираются оставить во дворце и велеть ждать новостей.

Она поймала мой взгляд.

– Даже не начинай, – сказала Аня раньше, чем я успел открыть рот. – Я иду.

– Ань…

– Дан. Нет.

Она поднялась и подошла ближе.

– Тебя уже пытались убить. Не раз. Мы идём в дом, где сидят люди, связанные с этим покушением. Я тебе жена, а не мебель, которую оставляют в комнате, когда начинается важное.

– И не просто жена, – негромко добавила Мария Шереметева. – А ещё человек, который стреляет лучше половины присутствующих.

– Половины? – тут же возмутился Борис.

Мария повернула к нему голову и невинно улыбнулась.

– Той половины, которая громче всех возмущается.

Борис открыл рот, приготовившись защищать честь семьи, рода, гвардии и, вероятно, всего мужского населения империи.

Потом подумал.

И закрыл.

Умнеет.

Медленно, но верно.

Я перевёл взгляд на старших.

Пётр Борисович Шереметев сидел в глубоком кресле у дальнего конца стола. Обе ладони лежали на набалдашнике тяжёлой трости. Лицо у него было спокойное, но я уже успел понять: хуже всего не когда он злится, а когда он становится вот таким – тихим, тяжёлым и очень внимательным.

Рядом с ним стояли Василий Долгоруков и старший Юсупов.

Три человека, каждый из которых видел службу, дворцовые интриги, кровь, войну и предательство. Они не перебивали нас, не пытались командовать заранее, не читали длинных наставлений.

Просто смотрели.

Слишком внимательно.

Наконец Шереметев заговорил:

– Это не прогулка.

– Мы понимаем, – ответил я.

Он покачал головой.

– Нет, Данила. Вы понимаете, что это опасно. Это разные вещи. Опасность можно представить. О ней можно поговорить за столом, держа в руках карту и чашку чая. А настоящая работа начинается тогда, когда перед вами окажется человек с ножом. Когда он попытается вас зарезать. Когда вы поймёте, что нельзя просто отвернуться, потому что за вашей спиной стоят другие.

В комнате стало заметно тише.

Он говорил не мне одному.

Смотрел на Михаила Долгорукова – сухого, собранного, уже державшего в пальцах лист с планом квартала. На Льва Демидова, который без показухи проверял крепление короткого карабина. На Георгия Багратиони, чьи глаза блестели слишком ярко – князь явно ждал не столько операции, сколько первого настоящего боя.

На спокойного Малика Бакиханова, который выглядел так, будто собирался не в преступный притон, а на переговоры с упрямыми восточными купцами.

На всех.

– Наши люди закроют район, – продолжил Шереметев. – Улицы, мосты, переулки, выход к каналу. Будут наблюдатели на крышах. Будут стрелки. Никто не выйдет незамеченным.

– Но в дом пойдёте вы, – добавил Василий Долгоруков.

– Проверка боем, – произнесла Евдокия.

– Именно, – кивнул Шереметев.

Евдокия посмотрела на старших прямо.

– А если мы не справимся?

Юсупов-старший чуть повернул голову.

– Тогда вмешаемся мы.

Он выдержал небольшую паузу.

– Но после этого вам придётся долго объяснять, почему вы не справились с тем, что могли решить сами.

Вот и всё.

Без красивых речей.

Без фальшивого героизма.

Нас не бросали в яму, не оставляли без помощи и не делали из нас пушечное мясо.

Нас ставили на край – и смотрели, сумеем ли мы устоять.

– Люди готовы? – спросил я.

– Готовы, – ответил Петер Крайцер.

Он развернул на столе схему.

Пятнадцать малых отделений. В каждом – один из нас и трое бойцов. Всего шестьдесят человек. Не случайные наёмники, не пьяные головорезы, которых можно купить за кошель серебра.

Свои.

Гвардейцы. Отставные унтеры. Охотники. Казаки. Матросы. Верные дворовые люди, которых наши семьи знали годами. Те, кто не убежит в первую минуту, если увидит кровь. И не продаст товарища за обещание прощения.

У меня пока были люди Шереметевых.

Семён Рудак – бывший гренадер, огромный, широкоплечий, с лицом настолько суровым, что даже мирная беседа рядом с ним выглядела как допрос.

Гаврила Птахин – молодой, быстрый стрелок, который умел появляться там, где его не ждали, и попадать туда, куда было нужно.

И Матвей Таров – сухой, седой, с усталым взглядом человека, который, кажется, однажды уже умер, но потом решил, что ему пока рано.

– Пять групп, – продолжил Крайцер. – По три отделения в каждой.

Он указал на карту.

– Группа Данилы: он сам, Георгий Багратиони и Малик Бакиханов. Основной резерв, усиление по обстановке.

Я кивнул.

– Вторая группа: Михаил Долгоруков, Лев Демидов, Петер Крайцер. Вход через окна второго этажа.

– Третья: Николай Черкасский, Дмитрий Кумани, Сергей Ким. Главный вход и первый прорыв.

Черкасский едва заметно усмехнулся.

Конечно.

Кто бы сомневался, что его поставят на самый шумный участок.

– Четвёртая: Николай Юсупов, Александр Строганов, Ян Шнайдер. Контроль улицы, внутренний резерв, работа с документами и имуществом.

– Звучит так, будто я уже знаю, кому достанется считать найденные кошели, – пробормотал Борис.

– Если ты умеешь считать не только до удара, можешь помочь, – невозмутимо ответил Ян.

– Пятая: Борис Шереметев, Ефрем Ефремов, Иван Иванов. Заход через задний двор, отсечение бегущих и зачистка нижних помещений.

Михаил наклонился над схемой.

– Черкасский входит первым через главный вход. Задача – быстро занять коридор, не дать противнику запереться и не дать им уйти в подвал.

– Борис, Ефрем и Иван заходят сзади. Если в доме есть чёрный выход – он будет под их контролем.

– Мы с Демидовым и Крайцером вскрываем окна второго этажа. Идём сверху вниз, давим тех, кто попытается держать лестницы.

– Юсупов держит резерв, улицу и помогает с обыском. Данила…

– Иду за Черкасским, – закончил я.

– Да. Если они увязнут – поддерживаешь. Если противник попытается уйти через крышу или верхние окна – перехватываешь. Георгий и Малик с тобой.

– А если всё пойдёт по плану? – спросил Дмитрий Кумани.

Михаил поднял на него взгляд.

Очень спокойный.

Очень дологоруковский.

– Тогда у нас появится редкий повод порадоваться.

– Скучно с тобой, Миша, – вздохнул Дмитрий.

– Зато живо.

Анна подошла ко мне и поправила воротник камзола.

Пальцы у неё были тёплые. Взгляд – тревожный, хотя она изо всех сил старалась этого не показывать.

– Не геройствуй, – тихо сказала она.

– Я? Никогда.

– Дан.

– Хорошо. Постараюсь.

Она нахмурилась ещё сильнее.

– Вот это и пугает. Когда ты говоришь «постараюсь», потом обычно приходится чинить дом, корабль или государство.

Я усмехнулся, накрыл её ладонь своей.

– Будь рядом.

– Всегда.

И от этих двух слов почему-то стало легче.

Сенная сторона встретила нас грязью, серым небом и запахом, который трудно было спутать с чем-то другим.

Мокрая солома.

Дешёвый табак.

Кислая брага.

Тухлая рыба.

Плесень.

И человеческая беда, у которой тоже, оказывается, был свой запах.

Петербург вообще был городом странным.

Здесь за блеском дворцов, за гранитом набережных, за балами, мундирами и музыкой всегда скрывалось другое лицо столицы. Дворы, куда не ездят кареты. Узкие проходы между домами. Подвалы, где люди спали вповалку. Низкие харчевни, где можно было продать краденые серьги, чужой пистолет, нож или тайну.

Здесь исчезали без следа.

Пили за чужую смерть.

Продавали детей в услужение.

И не задавали вопросов, если утром возле канавы лежал человек с перерезанным горлом.

Местная Хитровка.

Только холоднее, злее и ближе к самому сердцу империи.

Узкий переулок вывел нас к нужному дому.

Кривой двухэтажный дом выглядел так, словно его пытались строить сразу несколько пьяных мастеров, а потом все они передумали. Штукатурка облупилась. Окна были заколочены кое-как, и ветер шевелил щели в досках. Над входом висела вывеска давно закрытой харчевни – потемневшая рыба с пустыми глазами.

– Весёлое место, – пробормотал Георгий.

Он окинул дом взглядом и через секунду добавил:

– В Грузии у нас такие дома обычно сжигают.

– Не спеши, князь, – спокойно сказал Малик. – Для начала полезно узнать, кто внутри. А уже после решать, что делать с домом.

– Вот потому ты дипломат, а я военный.

– Нет. Я дипломат потому, что люблю жить долго.

Я поднял руку.

Всё.

Разговоры закончились.

На дальнем углу мелькнула фигура в сером кафтане. Один из людей Шереметева. Чуть дальше, на крыше соседнего дома, почти сливаясь с дымоходом, сидел стрелок с длинным ружьём под плащом.

Периметр был закрыт.

Старшие рядом.

Но не вместо нас.

За нас.

Внутри поднялось холодное, ясное напряжение.

Не страх.

Страх придёт потом – когда появится время осознать, что мог не вернуться. Сейчас было не до него.

Сейчас была работа.

– По местам, – сказал я.

И Петербург на короткое мгновение стал тихим.

Будто весь квартал задержал дыхание.

А потом с верхнего этажа с треском вылетела оконная рама.

___________________________________________________________

Первым пошёл Черкасский.

Разумеется, первым пошёл Черкасский.

Он даже не пытался скрывать, что ждал этого момента весь день. Да что там – скорее всего, с той секунды, когда узнал, что намечается штурм преступного дома.

Главная дверь выдержала первый удар тяжёлого бревна.

На втором треснула.

На третьем старая древесина разошлась, выбрасывая в коридор щепки, пыль и давно въевшийся запах сырости.

– Вперёд! – коротко бросил Николай.

Его группа ворвалась внутрь.

Секунда.

Вторая.

Выстрел.

Пороховой дым вырвался наружу через распахнутую дверь.

– Слева! – крикнул Кумани.

– Чисто! – почти сразу отозвался Сергей Ким.

Мы двинулись следом.

Коридор оказался узким, тёмным и низким. Воздух был тяжёлым от плесени, пота, старого дыма и крови – не свежей, а той, которая успела въесться в доски пола и стены.

Под ногами валялись бутылки, тряпки, обломки мебели. Из дальних комнат доносились крики, ругань, звон металла.

Кто-то попытался выскочить из боковой двери.

Семён Рудак встретил его одним коротким ударом в лицо.

Человек рухнул на пол так быстро, словно давно мечтал прилечь и отдохнуть.

– Первый этаж берём! – выкрикнул Черкасский.

Он уже был впереди. Короткий палаш мелькал в его руке, не оставляя противникам времени понять, кто и откуда на них идёт.

Рядом с ним Дмитрий Кумани двигался легче, почти танцуя. Он успевал и отбить удар, и выкрикнуть приказ, и в следующую секунду уже оказаться в другой части коридора.

Сергей Ким шёл молча.

Тяжело.

Надёжно.

Он не делал лишних движений, не кричал, не пытался доказать окружающим свою храбрость. Просто появлялся именно там, где был нужен. Если кто-то пытался прорваться – Сергей вставал у него на пути. И этого обычно хватало.

Из боковой комнаты вылетел крупный мужик с топором.

Георгий шагнул ему навстречу.

Удар.

Звон стали.

Князь отбил топор клинком, врезался плечом в грудь противника и впечатал его в стену. Затем выбил оружие из рук так резко, что топор отлетел к дальней двери.

– Живой! – крикнул я. – Этого живым!

– Да понял я! – зло бросил Георгий.

Сверху, с лестницы, загремели сапоги.

– Данила! Второй этаж! – донёсся голос Михаила.

– За мной!

Мы рванули вверх.

В такие минуты тело работает раньше головы.

Ты не успеваешь думать длинно. Не вспоминаешь красивые слова. Не рассуждаешь о чести, долге и стратегии.

Ты видишь движение.

Опасность.

Выход.

Трое наверху.

Один у перил.

Другой с пистолетом.

Третий – за дверью, почти скрытый тенью.

– Пистолет! – крикнул Малик.

Выстрел ударил в стену рядом с моей головой.

Щепка обожгла щёку.

Гаврила Птахин ответил почти сразу – не в человека, а выше, в балку. Грохот, дым, сыплющаяся древесная труха. Стрелявший отшатнулся, заслонил лицо.

Этого хватило.

Я шагнул вперёд.

Короткий удар рукоятью в лицо.

Поворот.

Нога под колено.

Человек рухнул, выронив оружие.

Дальше – дверь.

За ней кто-то тяжело дышал.

– Открывай! – крикнул я.

Ответа не было.

– Хорошо. Тогда сами.

Семён выбил дверь плечом.

Комната оказалась почти пустой: стол, лавка, два сундука, окно во двор. И парень лет двадцати у стены.

Худой.

Темноволосый.

В порванной рубахе.

Он прижимал короткий нож к горлу одного из бандитов.

Бандит был крупнее его почти вдвое.

Но почему-то выглядел испуганным.

– Не подходите, – бросил парень.

– Мы не к тебе, – сказал я.

– Тогда не мешайте.

– Ты кто?

Он бросил на меня быстрый взгляд.

Не поклон.

Не страх.

Оценка.

– Родион Волхов.

Имя мне ничего не сказало.

Но голос был таким, будто Родион привык, что за ним идут. Или хотя бы слушают.

– А этот? – я кивнул на бандита.

– Знает, где сестра.

– Тогда пусть говорит.

Родион прищурился.

– Не твоё дело, барин.

Вот это уже было интересно.

Я рассмотрел его внимательнее.

Жилистый. Не красавец, но крепкий. На руках – следы тяжёлой работы, старые порезы и мозоли. Одежда бедная, но нож дорогой и ухоженный. Не случайно подобранная железка, а вещь человека, который умеет обращаться с оружием.

И главное – он не дрожал.

Хотя вокруг него были вооружённые дворяне, гвардейцы и люди Шереметевых.

– Твою сестру похитили? – спросил я.

Родион замер.

– Откуда знаешь?

– Потому что ты не за деньгами сюда пришёл. И не ради мести. Мстить ты будешь потом, если останешься жив. Сейчас ты ищешь.

Он стиснул зубы.

– Фросю взяли три дня назад. Сказали, будто видела что-то не своё. Я пошёл к квартальному – он велел не суетиться. Потом мне шепнули про этот дом.

– И ты решил идти один?

– А кто бы со мной пошёл?

Вопрос прозвучал просто.

Без жалобы.

И от этого стал особенно тяжёлым.

Я почувствовал, как Анна за моей спиной крепче сжала рукоять пистолета.

– Я помогу, – сказал я.

Родион посмотрел на меня так, будто я внезапно заговорил на китайском.

– Зачем?

– Потому что твоя сестра здесь. Или была здесь. Потому что эти люди посылали убийц ко мне. И потому что сейчас нам по дороге.

Он смотрел ещё несколько секунд.

Потом кивнул.

Совсем чуть-чуть.

– Ладно. Но если вы врёте…

– Тогда скажешь мне это потом. А сейчас пусть этот человек говорит.

Бандит заговорил быстро.

Очень быстро.

Фрося была в дальнем крыле, в бывшей кладовой. Её собирались вывезти утром, куда именно – он не знал. Но знал, кто приносил приказы. Знал, что в подвале хранятся деньги, бумаги и списки. Знал, что Хромой Савка давно уже не просто хозяин притона, а посредник между людьми из низов и теми, кто предпочитал не марать руки лично.

– Черкасский! – крикнул я.

– Здесь!

– Дальнее крыло! Живо! Никого не выпускать!

Мы бежали снова.

Коридоры мелькали перед глазами. Люди жались к стенам, падали, сдавались, пытались спрятаться в комнатах. Где-то грохотала мебель. Внизу орал Ефрем, раздавая команды. Через разбитые окна лезли бойцы Долгорукова.

В другом конце дома раздался удивительно спокойный голос Николая Юсупова:

– Не ломайте сундук. Сначала посмотрите, что внутри. Возможно, его содержимое стоит дороже всего этого дома.

Последняя дверь оказалась заперта.

– Отойди, – сказал Лев Демидов, появляясь рядом.

Он не стал выбивать замок и ломать доски. Достал тонкий стальной клин, осмотрел скважину, прислушался, чуть повернул руку.

Щёлк.

– Открыто.

Дверь распахнулась.

У стены сидела девушка.

Светлое лицо. Тёмные волосы. Разорванный рукав платья. Руки связаны верёвкой. На щеке – грязный след, на губе – засохшая кровь.

Но взгляд оставался злым и ясным.

Рядом с ней стоял мужчина с ножом.

Лезвие лежало у её горла.

– Назад! – заорал он. – Всем назад, или девка…

Он не успел договорить.

– Дан! – вскрикнула Анна.

Я уже двигался.

Не красиво.

Не правильно.

Просто быстро.

Бандит дёрнул девушку на себя, прикрываясь ею. Нож скользнул ближе к коже. Родион рванулся вперёд, но Семён удержал его за плечо.

Я видел только одно.

Испуганные глаза девушки.

И руку человека, державшую нож.

– Отпусти её, – сказал я.

– Ты кто такой?

– Тот, кто сейчас считает до трёх.

– Не подходи!

– Раз.

Он ухмыльнулся.

– Два.

Он дёрнул ножом.

Я бросил короткий кинжал.

Не в горло.

В плечо.

Бандит вскрикнул. Рука дрогнула. Девушка ударила его каблуком по ноге, вывернулась из захвата и рванулась в сторону.

Я оказался рядом.

Удар.

Ещё один.

Нож выпал.

Бандит попытался достать второй клинок, но я не дал.

Сталь вошла под рёбра коротко и страшно просто.

Он захрипел.

Посмотрел на меня с изумлением – будто до последнего не верил, что всё закончится именно так.

И медленно осел на пол.

Тишина.

Та самая, которая всегда приходит сразу после смерти.

Я опустил руку.

Внутри не было ни радости, ни победы.

Только холод.

И тяжесть.

– Фрося, – выдохнул Родион.

Он опустился возле сестры, разрезал верёвки. Девушка сначала держалась. Упрямо. До последнего.

Но когда брат обнял её, она всё-таки всхлипнула и уткнулась лицом ему в плечо.

Анна подошла, сняла с себя плащ и накинула его Фросе на плечи.

– Ты ранена?

– Нет… нет, только…

– Дыши, – сказала Аня тихо. – Просто дыши. Ты уже не одна.

Фрося посмотрела на неё.

И кивнула.

В подвале нашли многое.

Сундуки с серебром.

Кошели с золотом.

Дорогие ткани.

Чужие кольца.

Часы.

Пистолеты.

Ножи.

Склад оружия.

Вещи, которые явно принадлежали людям, уже не способным за ними вернуться.

Но главное – бумаги.

Списки долгов. Расписки. Имена купцов. Имена посредников. Карты с отметками. Письма без подписей. Записи о людях, которых следовало «припугнуть», «перевезти», «найти» или «убрать».

И одно имя.

Мстиславский.

Боярин старого рода.

Рюрикович.

– Вот тебе и первый настоящий след, – тихо сказал Михаил Долгоруков, разглядывая письмо.

– Или первый след, который нам очень хотят показать, – спокойно ответил Малик.

Я посмотрел на него.

Он сложил бумагу и продолжил:

– Когда виновный оставляет своё имя там, где его легко найти, это может быть самоуверенность. Но куда чаще это ловушка. Особенно если человек привык действовать не ножом, а чужими руками.

– Значит, проверим, – сказал я и обернулся.

У дверей стояли Родион и Фрося.

Девушка успела умыться, привести одежду в порядок и теперь держалась ровно. Только взгляд у неё изменился. Так смотрят люди, которым пришлось резко повзрослеть за несколько дней.

– Родя, – позвал я.

Он повернулся.

– У меня есть предложение.

– Я так и понял, – ответил он. – Баре редко помогают просто так.

– Не люблю, когда меня называют барином.

– А кто ты тогда?

Я на секунду задумался.

Очень хороший вопрос.

– Данила. Муж Анны Шереметевой. Живу пока у князя Шереметева. И собираю людей, которым смогу доверять.

– Шереметев? – Родион прищурился. – Тот самый?

– В Петербурге их несколько. Но этот – тот самый.