Текст книги "Правнук Петра (СИ)"

Автор книги: Алексей Лапышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

– Государь, лишь бы войны не было.

Я не нашёл красивого ответа.

– Сделаю всё, чтобы не было там, где её можно избежать.

Он кивнул.

Старики вообще редко требуют невозможного.

Они просто слишком хорошо знают цену обещаниям.

Глава 17 Курск и Чернигов

Курск.

20 мая 1762 года.

Курск встретил нас иначе.

Брянск был лесным и речным, немного суровым, немного настороженным.

Курск оказался шире, шумнее, степнее. Пахло хлебом, лошадьми, пылью, кожами и пряностями. На площади толпились торговые ряды, вокруг которых уже стояли солдаты, стараясь никого не теснить.

Здесь чувствовалась граница.

Не та, что отмечена на карте.

Настоящая. Где за лесами начиналась степь, где за дорогой мог оказаться татарский разъезд, где люди привыкли держать оружие ближе к двери, чем праздничную одежду.

Передо мной стоял князь Сергей Петрович Долгоруков.

Старший представитель рода в походе. Высокий, седой, с тяжёлым взглядом и руками военного человека. Он не был похож на Михаила – в молодом Долгорукове больше было расчёта и будущего. В Сергее Петровиче жила старая служба: прямая спина, сухая речь, привычка сначала выслушать приказ, а потом уже думать, как его выполнить.

Василий Михайлович Долгоруков-Крымский остался в Петербурге. Там тоже было достаточно работы. Столица никогда не бывает спокойна, особенно когда слишком многие внезапно понимают, что старые правила закончились.

Я вышел к людям.

– Куряне! Эта земля долго была щитом. Здесь стояли сторожи, крепости, полки. Здесь пахали землю и держали саблю у порога. Курская земля заслужила не только приказов из столицы. Она заслужила собственного голоса.

Люди слушали.

– Отныне учреждается Курское княжество. Роду Долгоруковых предоставляется право именоваться Долгоруковыми-Курскими.

По толпе пробежало движение.

Я продолжил:

– Но титул не даёт права считать край своей добычей. Князь обязан служить Короне, защищать землю, развивать города, дороги, рынки, школы, укрепления и полки. Наместник Короны будет отвечать за казну, войска и законы. Земский голова будет избран людьми края.

Сергей Петрович шагнул вперёд.

– Государь.

– Князь.

– Род Долгоруковых служил престолу во многих поколениях. Иногда близко. Иногда слишком близко, за что расплачивался сам. Мы знаем цену возвышению и падению.

Его голос был спокойным, но я заметил, как Михаил, стоявший чуть позади, едва заметно напрягся.

Он понимал, к чему ведёт старший родственник.

– Потому от имени рода я принимаю титул не как привилегию, а как обязанность, – продолжил Сергей Петрович. – Клянусь быть верным императору и империи. Клянусь не ставить честь фамилии выше чести службы. Клянусь защищать Курскую землю и не допустить, чтобы она снова стала только дальним рубежом, о котором вспоминают после набега.

– Хорошая клятва, – сказал я. – Постарайтесь жить так, чтобы её не пришлось повторять.

– Постараюсь.

Я передал ему грамоту.

– Курску нужны не только караулы, – добавил я. – Нужны рынки, дороги на Белгород, Воронеж и Киев, хлебные склады, кузницы, школы. Нужны люди, которые будут знать: здесь можно жить, а не только отбиваться.

Сергей Петрович посмотрел на город.

– Будет трудно.

– Конечно.

– Денег потребуется много.

Юсупов за моей спиной тихо сказал:

– Наконец-то разговор пошёл по существу.

Сергей Петрович услышал и чуть усмехнулся.

– И всё же, государь, разрешите спросить прямо. Если край получит больше прав, не начнут ли местные дворяне считать, будто получили право спорить с Короной?

– Начнут, – ответил я.

По площади прошёл лёгкий шорох.

– Люди вообще любят спорить, когда чувствуют себя важными. Это нормально. Ненормально – когда они считают, что могут за спиной у государства договариваться с иностранцами, собирать личные армии и торговать интересами земли.

Я посмотрел на собравшуюся знать.

– Княжество – не маленькое государство внутри большого. Это ответственность внутри общего дома. Кто это поймёт – станет сильнее. Кто не поймёт – останется без титула, без должности и без права жаловаться.

После церемонии ко мне подошёл курский кузнец, широкоплечий, с обожжёнными руками.

– Государь, – сказал он, – а если железа больше дадут, мы и для армии делать можем. Подковы, оси, замки, наконечники.

Лев Демидов мгновенно оказался рядом.

– Какой уголь используете?

Кузнец удивлённо посмотрел на него.

– Древесный.

– Руда местная есть?

– Есть. Не лучшая, но есть.

– Покажешь?

– Покажу.

Через минуту они уже шли куда-то вместе, разговаривая так, будто император, площадь, титулы и сотни людей вокруг не существовали.

Я проводил их взглядом.

– Кажется, Курск только что получил новую кузницу, – сказала Анна.

– Если Лев не сожжёт половину города во время опыта.

– Он не сожжёт.

– Ты уверена?

– Нет. Но он сначала всё рассчитает.

____________________________________________________________________________________-

26 мая 1762 года

На дороге к Чернигову лето окончательно вступило в свои права.

Дни стали длиннее. Ночи – тёплыми. Поля переливались молодой рожью, в воздухе стоял запах травы и воды. Над дорогой тянулись пыльные облака, и иногда казалось, что вся армия движется внутри золотистого тумана.

Мы пересекали земли, где русская речь звучала чуть иначе, где песни были другие, где женщины носили ярче вышитые рубахи, а мужчины смотрели на нас особенно внимательно.

Не враждебно.

Но настороженно.

Слишком долго сюда приходили люди с приказами.

Слишком редко – с вопросом: «Чего вам нужно?»

Однажды вечером я остановился у костра казачьего разъезда. Старшина, черноусый, с прищуренными глазами, долго смотрел на меня, а потом спросил:

– Государь, а Киев ты под себя берёшь?

– Да.

– И казаков тоже?

– Нет.

Он нахмурился.

– Как это?

– Казаков нельзя «взять под себя», как мешок с зерном. Они люди. Воины. Земледельцы. Торговцы. У них есть свои порядки, свои обиды, свои старшины. Будем говорить.

– Говорить все любят. А потом грамоту прочитаешь – и оказывается, что тебя уже без спросу записали.

– Потому в Киеве будет совет. С представителями войск. С полковниками. Со старшинами. С городами. И решения будут не в темноте приниматься.

Старшина долго молчал.

– А если не договоримся?

– Значит, будем договариваться дольше.

Он вдруг усмехнулся.

– Упрямый ты.

– Есть немного.

– Ладно. Поглядим.

Вот это «поглядим» я слышал всё чаще.

И оно мне нравилось больше, чем любые крики «ура».

«Ура» быстро проходит.

А «поглядим» – это шанс.

______________________________________________________________________________________________

4 июня 1762 года. Чернигов

Чернигов вырос на горизонте четвертого июня.

Сначала показались тёмные линии леса.

Потом холмы.

Потом древние стены, белые храмы, крыши, дым над домами.

Город стоял спокойно, почти неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалось ожидание.

Мы пришли.

Переход длиной почти в месяц остался за спиной.

Люди изменились.

Гвардейцы перестали смотреть на конных союзников как на странную прихоть императора. Казаки привыкли к строю и уже сами ворчали на тех, кто выбивался из порядка. Северяне научились понимать татарские шутки – хотя не всегда признавались, что им смешно. Черкесы перестали спорить с артиллеристами по каждому поводу.

Почти перестали.

Молодые рода уже не просто ехали рядом.

Они становились кругом.

Борис успел увидеть, каково это – отвечать не только за себя. Ефрем стал ещё тише, но люди слушали его без приказа. Георгий научился не бросаться вперёд первым при каждом тревожном крике. Николай Черкасский наконец понял, что терпение иногда требует больше храбрости, чем сабля.

Аня была рядом со мной – усталая, немного бледная после долгой дороги, но упрямо сидевшая в седле.

Я уже дважды предлагал ей отдохнуть в закрытой карете.

Она дважды посмотрела на меня так, что третий раз я не предлагал.

Новгородцы не отставали.

Родька ехал впереди своей малой группы и смотрел на город так, словно уже прикидывал все крыши, ворота, дворы и тёмные переулки.

Волки и волчицы держались рядом.

Суворов был на месте.

Войско входило в Чернигов ровно, без суеты, под знамёнами. Передовые дозоры уже прошли улицы, проверили ворота, площади, подходы к главным зданиям. Офицеры держали людей в руках, но не давили на них лишним криком.

Нам не нужно было показывать страх.

Нам нужно было показывать порядок.

Люди у дороги молчали.

Кто-то держал ребёнка на руках.

Кто-то стоял на крыльце, не снимая шапки.

Кто-то смотрел недоверчиво.

Потом из толпы крикнули:

– Государь приехал!

И словно прорвало плотину.

Зазвонили колокола.

Зашумела толпа.

Кто-то плакал. Кто-то махал шапкой. Кто-то просто смотрел, не веря, что император действительно здесь – не в портрете, не в далёком Петербурге, не в рассказах чиновников.

В седле.

Среди солдат.

Среди своих.

Я поднял руку.

Город отвечал шумом.

Древний Чернигов просыпался.

_____________________________________________________________________________________________

Чернигов был древнее почти всего, что я видел в этой жизни.

Он стоял над Десной тихо, величаво, словно не пытался никому ничего доказывать. Старые соборы поднимались над зеленью холмов. Белые стены, тёмные купола, тяжёлый звон колоколов. Здесь сама земля помнила князей, дружины, междоусобицы, татарский огонь, литовских правителей, польских воевод, казацкие походы.

Город был не просто старым.

Он был упрямо живым.

На площади собрались местные дворяне, духовенство, купцы, ремесленники. Отдельно стояли казаки: не в строю, но плечом к плечу, с оружием, с тем особым выражением лиц, когда человек ещё не решил, друг ты ему или будущая проблема.

Перед ними – князь Михаил Никитич Волконский.

Высокий, сухой, темноволосый, с седой прядью у виска. Потомок древнего рода, который вёл себя спокойно, но в его взгляде не было покорности. И это мне понравилось.

Покорные люди редко бывают полезны.

Они либо боятся, либо ждут момента, чтобы ударить в спину.

Я поднялся на помост.

– Черниговцы!

Колокольный звон постепенно стих.

– Этот город старше многих корон. Он видел времена силы и времена унижения. Его пытались сделать окраиной, заставить забыть собственное имя, собственную память, собственную землю.

Я посмотрел на соборы, на людей, на казаков.

– Не получится.

По площади прошёл гул.

– Отныне Черниговская земля вновь учреждается как Черниговское княжество в составе Российской империи.

Теперь гул стал громче.

– Княжескому роду Волконских предоставляется право именоваться Волконскими-Черниговскими. Князь Михаил Никитич Волконский назначается первым князем-управляющим Черниговской земли.

Волконский вышел вперёд.

– Но, – продолжил я, – пусть никто не ошибётся. Это не подарок для одного дома. Это аванс всему роду. Титул живёт, пока живут служба, верность и развитие земли. Пока князь помнит, что он не хозяин людей, а первый ответственный перед ними и перед Короной.

Я встретился взглядом с Волконским.

– Земля, казна, армия и суд принадлежат Короне. Князь управляет в пределах закона. Наместник следит за единством государства. Земский голова говорит от лица городов и земли. Так будет здесь. Так будет везде.

Михаил Никитич принял грамоту обеими руками.

– Государь, – сказал он, – имя Волконских идёт от старой Руси. От князей, воинов и людей, которые не всегда были мудры, но редко были трусами.

– Хорошее начало.

– Я принимаю титул. И клянусь: не искать в нём личной власти. Служить Чернигову, империи и престолу. Хранить землю. Строить, а не только брать. Учить детей, а не только собирать доходы. И помнить, что род без службы – всего лишь фамилия на старой бумаге.

Я почувствовал, как Анна рядом едва заметно улыбнулась.

– Принято, князь, – сказал я. – Пусть ваши дела окажутся сильнее ваших слов.

После церемонии начались разговоры.

Сначала – с местной знатью.

Там всё было привычно: осторожные вопросы о землях, сборах, судах, рекрутских наборах, правах старшины, церковных владениях. Люди пытались понять, где именно заканчиваются старые порядки и начинаются новые.

Я отвечал спокойно.

Не обещал невозможного.

Но и не позволял им прятаться за красивыми словами.

– Государь, – спросил один из помещиков, сухой человек в дорогом кунтуше, – а что будет с теми, кто уже имеет права и землю по старым грамотам?

– Законно полученное останется законно полученным, пока не противоречит законам Короны.

– А если противоречит?

– Будем разбираться.

– А если человек не согласится?

– Тогда он может спорить в суде.

– А если и с судом не согласится?

– Тогда, вероятно, ему придётся очень долго думать о том, почему он считает себя выше закона.

Юсупов, стоявший рядом, кашлянул в кулак.

Потом подошли казацкие старшины.

Их было пятеро. Старший представился Семёном Петровичем Коровченко, полковым товарищем. Лицо обветренное, ладони грубые, голос спокойный.

– Государь, – сказал он, – люди мои хотят знать: ты нас в солдаты записать хочешь или как?

– Нет.

– А что хочешь?

– Чтобы казаки оставались казаками. Но не были игрушкой в руках каждого, кто пообещает им вольность и чужое золото.

Старшина хмыкнул.

– А вольность ты нам оставишь?

– Какую именно?

Он прищурился.

– Хороший вопрос.

– Потому что вольность одному человеку часто означает беду для другого. Если казак хочет выбирать старшину – это разговор. Если хочет жить по своим обычаям – разговор. Если не хочет, чтобы его судили люди, не знающие местной жизни, – тоже разговор. Но если кто-то под словом «вольность» понимает право не платить ничего, не слушать никого, держать личный отряд и воевать, когда ему захочется, – нет. Такой вольности не будет.

– Значит, всё по-новому хочешь устроить?

– Да.

– А если не получится?

Я посмотрел на него.

– Тогда будем исправлять. Но сидеть и ждать, пока всё само станет лучше, я не собираюсь.

Старшина кивнул.

– В Киеве совет будет?

– Будет.

– Большой?

– Большой.

– И нас позовёшь?

– Вас – обязательно.

Он обернулся к своим.

– Слыхали? В Киев поедем.

Один из молодых казаков, стоявший за его спиной, усмехнулся:

– Да не одни, дядько Семён.

– Не одни, – согласился старшина. – С отрядом.

– Это вы мне угрожаете? – спросил я.

Коровченко посмотрел на меня без улыбки.

– Нет, государь. Мы едем не угрожать. Мы едем, чтобы нас услышали.

Я кивнул.

– Тогда берите людей. Но запомните: в Киев вы едете не показывать силу. Вы едете говорить.

– А если говорить не дадут?

– Я дам.

На площади снова стало тихо.

Я медленно обвёл взглядом всех: дворян, купцов, священников, казаков.

– И ещё одно. Это только первый этап. Будут не только княжеские титулы. Позже появятся графы, бароны, старшины, признанные Корондой. Для тех, кто честно служит своей земле, строит дороги, открывает школы, держит слово, защищает людей, развивает дело.

Все задумались.

Вот теперь – по-настоящему.

Потому что каждому человеку приятно думать, что его род может подняться выше.

Но только если для этого надо не льстить, а работать.

– Служба, верная и честная, – сказал я. – Вот единственная лестница, по которой новая империя будет поднимать людей.

________________________________________________________________________________________________

10 июня 1762 года

Мы выехали к Киеву на рассвете.

Чернигов остался за спиной – древний, зелёный, колокольный. Впереди лежала дорога к Днепру, к городу, который был не просто городом.

Киев был сердцем.

И сердце это слишком долго жило отдельно от головы, рук и ног огромной страны.

Лето уже стояло в полную силу. Поля шумели под ветром. Воздух был густой, тёплый, наполненный запахом трав, дыма и речной воды. Войска двигались привычно, уверенно. Люди устали, конечно. Но усталость похода – особенная. Она не ломает, если понимаешь, ради чего идёшь.

Анна ехала рядом.

Сегодня она была молчаливее обычного.

– О чём думаешь? – спросил я.

– О Киеве.

– Это я понял.

– О том, сколько там будет людей. Сколько надежд. Сколько тех, кто ждёт от тебя невозможного.

– Да. Будет много.

– И сколько тех, кто захочет, чтобы ты ошибся.

– Их тоже хватит.

Она вздохнула.

– Иногда мне хочется увезти тебя обратно на станцию.

– На станцию?

– Да. Закрыть все порталы. Посадить тебя в кресло. Дать тебе книгу. И запретить строить империи хотя бы лет на десять.

– Звучит жестоко.

– Зато безопасно.

Я улыбнулся.

– А ты?

– А я буду рядом.

– Тогда очень заманчиво.

Она посмотрела на меня, потом вдруг тоже улыбнулась.

– Не вздумай. Я знаю твой взгляд. Ты уже думаешь, как совместить станцию, империю, флот, школы, дороги, Крым, Кавказ и ещё что-нибудь невозможное.

– Ну…

– Дан.

– Молчу.

Впереди показался Родион.

Он подъехал быстро, наклонился к седлу.

– Государь.

– Что?

– Разведка донесла. К Киеву идут люди.

– Какие?

– Разные. Казаки. Старшины. Купцы. Дворяне. Кто-то с охраной. Кто-то с отрядами. Слобожане тоже двигаются.

– Много?

Родион помолчал.

– Много.

Я посмотрел вперёд.

Где-то там, за дорогами, полями и лесами, был Киев.

Город, который мог стать началом нового порядка.

Или началом большой беды.

– Ну вот, – тихо сказал я. – Кажется, нас действительно ждут.

Анна крепче сжала поводья.

Суворов, ехавший неподалёку, услышал и спросил:

– Прикажете ускорить марш?

Я посмотрел на колонну, на людей, на молодое лето над Россией.

– Нет, – ответил я. – Идём своим ходом. Без суеты.

Потом добавил:

– Но всем быть готовыми.

Потому что дорога на запад только начиналась.

Глава 18. Киев. Личный домен

14 июня 1762 года

Киев встретил нас не стенами и не пушками.

Он встретил нас холмами.

Днепр лежал внизу огромной живой дорогой, тяжёлой, синей, с золотыми искрами позднего солнца. Над рекой стоял тёплый июньский воздух, пахло водой, пылью, свежими досками пристаней, травой на склонах и дымом тысяч печей. Белые стены монастырей поднимались над зеленью, купола ловили свет, а старые улицы то скрывались в оврагах, то взбирались вверх, будто город не строили, а выращивали веками – медленно, упрямо, с молитвой и мечом в руках.

Я остановился на крыльце приготовленного для нас дома, не сразу заметив, что Анна стоит рядом совсем тихо.

Обычно моя рыжая Мечта молчала только в двух случаях: когда очень злилась или когда её действительно что-то тронуло.

Сейчас был второй случай.

Она держала меня под руку, смотрела на Днепр и чуть щурилась от солнца.

– Красиво, – сказала она наконец.

– Очень содержательно.

– А ты не смейся.

– Я и не смеюсь. Я согласен. Просто слово «красиво» для Киева – это как сказать про море: «Мокро».

Анна тихо фыркнула, но взгляд не отвела.

Перед нами был не просто большой город. Не просто богатый город. Киев ощущался иначе. Здесь даже камни, казалось, помнили слишком многое. Крещение Руси. Княжеские усобицы. Орды. Пожары. Польских воевод. Молитвы в подземельях. Торговые караваны. Казачьи сабли. Русские полки, возвращавшие землю, которая по памяти, по крови, по языку и по могилам предков никогда до конца чужой не была.

– Знаешь, – сказала Анна, – в Петербурге чувствуется, что всё ещё впереди. Там ветер, вода, корабли, стройки. Будто город каждый день спорит с миром и доказывает, что имеет право быть.

– Есть такое.

– В Москве всё… глубже. Там, кажется, даже если закрыть глаза, услышишь колокола, телеги, дворянские ссоры и боярские сапоги.

– А Киев?

Она медленно выдохнула.

– А Киев будто не доказывает. Он просто помнит, что уже был великим. И ждёт, когда остальные это вспомнят.

Я посмотрел на неё.

Вот за это я её и любил. За умение иногда одной фразой сказать то, над чем иной сенатор будет три дня писать доклад, а потом ещё месяц объяснять, что он, собственно, хотел сказать.

– Хорошо сказала.

– Я знаю, – немедленно отозвалась она и улыбнулась. – Но ты ведь всё равно хотел сказать первым.

– Хотел. Я император, мне положено.

– Тебе положено не зазнаваться.

– Это уже слишком суровый государственный порядок.

Анна подняла на меня зелёные глаза.

– Дан.

И всё. Одно слово.

Но я понял.

Под нами лежал Киев. Перед нами была западная Русь. Впереди – Луцк, Брест, Минск, Вильно, Ковно. Польские магнаты, литовские князья, старые обиды, новые союзы, чужие деньги, чужие агенты и люди, которые очень не захотят, чтобы Россия собиралась обратно.

А ещё где-то там, в тени всех этих больших дел, продолжали шевелиться те, кто уже пытался убрать меня.

– Я понимаю, – сказал я тихо.

Анна сжала мою ладонь.

– Нет, Дан. Ты всё понимаешь слишком быстро. А потом идёшь и делаешь. Я просто хочу, чтобы ты иногда помнил: не всё обязано быть только на тебе.

Я посмотрел вниз, туда, где по улице двигались гвардейцы, казаки, обозы, люди из моей ближней команды, киевские чиновники, священники, купцы и просто любопытные горожане.

– На мне не всё, Ань.

– Вот и хорошо.

– На мне только самое неприятное.

– Ну да. Например, слушать меня.

– Это самое опасное испытание моей жизни.

Она ткнула меня локтем в бок.

– Не жалуйся. Тебе нравится.

– Всё, что связано с тобой, мне нравится.

Анна посмотрела на меня строго. Потом покраснела. Потом оглянулась – не слышит ли кто.

Поздно.

Сзади негромко кашлянул Родька.

– Государь, простите, что мешаю важным государственным делам, но новгородцы пришли.

– Видишь? – сказал я Анне. – Государство требует жертв.

– Иди уже, жертва.

_________________________________________________________________________________________________

15 июня 1762 года

Родька стоял чуть поодаль вместе с Мироном, Тихоном, Степаном и Яковом. Рядом были Фрося, Груня и Дарка. За эти месяцы моя первая, настоящая, не по крови, а по выбору семья изменилась.

Нет, они не стали придворными. И слава Богу.

Родька всё так же смотрел на людей с прищуром, будто каждый второй заранее что-то украл, а каждый первый ещё только собирался. Мирон оставался огромным, спокойным и надёжным, как крепостная стена. Тихон умудрялся появляться там, где его секунду назад не было. Степан вечно носил при себе какую-то железку, верёвку, инструмент или замок, который он разбирал просто потому, что мог. Яков по-прежнему не доверял никому – включая меня, хотя теперь делал это с уважением.

Девчонки тоже не отставали.

Фрося стала увереннее и уже умела говорить с чиновниками таким тоном, что они начинали вспоминать собственные обязанности. Груня смотрела на Киев так, словно оценивала, в каком доме лучше держать оборону. Дарка исчезала в городе на час, а возвращалась с таким количеством слухов, будто лично сидела под каждым столом на Подоле.

Родька посмотрел через моё плечо на город.

– Большой, – сказал он.

– Да, – ответил я. – Есть немного.

– И богатый.

– Тоже верно.

– И слишком уж уверен, что был раньше главнее всех.

Я усмехнулся.

– А ты, значит, не уверен?

Родька пожал плечами.

– Новгород тоже был.

Вот оно.

Вечная ревность. Киев, Москва, Новгород. Старые города Руси, каждый со своей правдой, своей памятью и своим правом считать остальных слегка выскочками.

Я облокотился на перила.

– Родька, у каждого города есть своё время. И своё место.

– У Новгорода, выходит, время прошло?

– Нет. Просто у него оно ещё не наступило по-настоящему.

Он повернул голову.

– Это как?

– Киев был сердцем Руси, когда Русь собиралась вокруг Днепра. Москва стала сердцем, когда нужно было выжить, удержаться, выстоять и собрать землю заново. Петербург стал окном и кулаком – чтобы выйти к морю и заставить Европу считаться с нами.

– А Новгород?

Я посмотрел на север, которого отсюда, конечно, не было видно.

– Новгород будет дорогой. Торговлей. Флотом. Местом, где Русь научится не только отбиваться от мира, но и продавать ему своё, покупать нужное, строить корабли, школы, заводы. Не в прошлом его сила, Родька. В будущем.

– Красиво говоришь, – заметил Яков.

– Учусь у сенаторов. Они умеют говорить так, что после разговора хочется проверить карманы.

– А у тебя?

– У меня после разговора хочется идти работать.

– Это хуже, – серьёзно сказал Тихон.

Все засмеялись.

Родька всё ещё смотрел вдаль.

– Ты правда хочешь, чтобы Новгород снова стал большим?

– Я хочу, чтобы он был не большим, Родька. Нужным. Большой город без дела – это просто много домов, грязи и гордых людей. А нужный город держит страну, даже если сам этого не замечает.

Он кивнул не сразу.

Но кивнул.

И я увидел в его глазах то, чего раньше почти не было: не просто личную верность мне или Анне. Веру.

Страшная это штука – чужая вера. Её нельзя получить приказом. И нельзя предать без последствий.

– Ладно, – сказал Родька. – Раз обещал, сделаем.

– Что именно?

– Чтобы Новгород был нужным.

– Вот это разговор.

– Только ты там не забудь, государь: если в Новгороде начнут строить много кораблей, тебе понадобятся люди.

– Конечно понадобятся.

– Ну вот. Мы с ребятами умеем.

– Родька, вы умеете всё.

– Не всё, – честно сказал Мирон. – Петь не умеем.

– Это хорошо, – заметила Анна, подходя к нам. – А то в походе и без того хватает испытаний.

– Государыня, – поклонилась Фрося, – мы не поём.

– И правильно. Берегите армию.

Молодые подтянулись почти сразу, словно ждали, когда можно будет перестать соблюдать приличия.

Хотя нет. Они соблюдали. Просто каждый по-своему.

Борис Шереметев вылетел первым, рыжий, быстрый, довольный жизнью и лошадью, на которой только что промчался по киевскому подъёму так, что сопровождавший его офицер побледнел.

– Государь! Киев – это прекрасно! Но улицы здесь… – он махнул рукой. – Будто их специально строили, чтобы кавалерия страдала.

– Борис, – сухо заметил Михаил Долгоруков, – город существовал почти тысячу лет до твоего желания устроить в нём скачки.

– Вот именно! За тысячу лет могли бы и поправить.

– Тебя бы сюда князем-управляющим, – сказал я. – Через неделю город был бы идеален для атаки, но без единого целого окна.

– Зато быстро, – не смутился Борис.

Евдокия смотрела на город внимательнее всех. Не на купола, не на реку – на людей.

– Здесь очень много тех, кто ждёт, – сказала она. – И очень много тех, кто боится того, чего ждёт.

– Объясни, – попросила Анна.

– Купцы рады новым дорогам и защите. Духовенство надеется, что Киев снова станет центром, а не далёкой окраиной. Старшина хочет сохранить своё влияние. Горожане хотят, чтобы не брали лишнего и не приходили с обысками. А часть знати боится, что государь приехал не возвращать Киев, а переделывать его.

– Переделывать придётся, – сказала Анна.

– Да, – согласилась Евдокия. – Но им важно понять: не ломать.

Николай Юсупов чуть улыбнулся.

– Киев удивительно красив в своей сложности. Здесь византийская память, польская привычка к вольности, русская государственная сила, казацкая гордость, еврейские торговые ряды, греческие купцы, армянские мастерские… Если попытаться заставить всех говорить одним голосом, получится не хор, а драка.

– Николай, – сказал я, – вот за что я тебя люблю: ты можешь назвать драку хором и всё равно быть правым.

– Я стараюсь служить искусству точных выражений.

Лев Демидов успел обойти пристань, несколько мастерских и часть городских складов.

– Днепр хороший, – сказал он. – Вода, перевозка, лес рядом. Здесь можно строить суда. Не морские пока, речные. Баржи. Транспорт. Верфи. И кирпича надо больше. Камня тоже.

– Ты городом уже командуешь? – спросила Анна.

– Нет, государыня. Считаю.

– Это опаснее.

Алина Ефремова нетерпеливо переступала с ноги на ногу.

– А мне здесь тесно.

– В Киеве? – удивилась Мария Шереметева.

– Не в городе. Вокруг. Земля хорошая, река большая, дороги надо делать, степь рядом. Тут коннице есть где жить и служить. А ещё раненых много будет, если начнётся война.

Она сказала это просто, без красоты.

Мария сразу посерьёзнела.

– Лазарет надо расширять. Я уже говорила с местными лекарями. У них мало перевязочного полотна, мало лекарств, почти нет порядка в учёте.

– Будет, – сказала Анна.

И я увидел, как девчонки переглянулись.

Вот так, без громких слов, рождалась их собственная сеть. Не фрейлины. Не украшения двора. Люди, которые будут считать бинты, вести школы, устраивать госпитали, разбираться с сиротами, запасами, вдовами и семьями солдат.

Самая тихая революция. И, может быть, самая важная.

– А мне нравится, – сказала Лидия Кумани. – Здесь люди смотрят прямо. В Керчи сначала оценят, кто ты, чей ты, с чем пришёл. А тут будто спрашивают: «Что ты сделаешь?»

– И что ты им ответишь? – спросил Дмитрий.

Лидия повернулась к нему.

– Что мы не зря приехали.

Георгий Багратиони стоял рядом, высокий, темноволосый, серьёзный. Киев он рассматривал так, как наследник престола рассматривает другой древний престол.

– Город может быть велик и без свободы, – сказал он неожиданно. – Но долго это не держится.

Я посмотрел на него.

– Согласен.

– И город может быть свободен без силы, – продолжил Георгий. – Но тогда его берут те, у кого сила есть.

– Тоже согласен.

Он коротко кивнул.

– Значит, мы понимаем друг друга.

– Уже неплохо для начала.

В стороне Малик Бакиханов негромко говорил с Лейлой. Петер Крайцер изучал киевские укрепления с выражением человека, которому очень хочется немедленно найти бумагу, линейку и исправить половину увиденного. Сергей Ким молчал, но смотрел на Днепр так, как моряк смотрит на незнакомую воду: спокойно, внимательно, уважительно.

Иван Иванов-младший произнёс:

– Река серьёзная.

– Это весь твой доклад? – спросил Ян Шнайдер.

– Пока да.

– А если я скажу, что на этой реке можно заработать огромные деньги?

– Тогда ты перестанешь говорить и начнёшь грузить товары правильно.

– Суровый ты человек, Иван.

– Зато груз не тонет.

Я улыбнулся.

Мои волки. Мои волчицы. Не двор. Не свита.

Будущее, которое пока ещё не знало, сколько крови, труда, ошибок и потерь ему предстоит.

____________________________________________________________________________________________

15 июня 1762 года, вечер

Я смотрел на календарь и невольно усмехнулся.

Дата была слишком известной.

В другой истории у Екатерины и Григория Орлова уже родился сын. Алексей.

Ребёнок, которому потом дадут фамилию Бобринский. Тайна двора. Неудобная память. Неловкое свидетельство того, что великие люди иногда умудряются быть маленькими там, где это особенно нельзя.

Я вызвал Григория.

Он вошёл быстро, почти сразу. В форме, собранный, высокий, красивый той опасной мужской красотой, которой люди часто прощают слишком многое. За последние месяцы Орлов сильно изменился. Или, правильнее сказать, начал меняться.

Он больше не был просто человеком, привыкшим брать силой то, что хотел. Императорская служба умеет быстро объяснять, что сила без ответственности – это просто беда с хорошей выправкой.

– Государь.

– Григорий Григорьевич, садись.

Он насторожился. Когда я обращался по имени-отчеству, это редко означало весёлый разговор.

– Слушаю.

– У тебя родился сын.

Он замер.

Совсем чуть-чуть. Но я заметил.

– Государь…

– Не спрашивай, откуда я знаю. У меня иногда бывают хорошие источники.

Орлов медленно выдохнул.

– Ребёнок у надёжных людей. Император всё знает. Я не думал скрывать от вас.

– От меня – не думал. От себя?