Текст книги "Броквен. Город призраков (СИ)"

Автор книги: Александра Трошина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)

Мартисса и Кёртис погладили Телу по плечам, помогая ей вытянуть руки и расслабиться.

Только она это сделала, старуха вновь начала мешать озерную гущу, освещая пространство ярким дымом. Только теперь там сияло сотни искорок, и слышались детские визги.

Вещунья снова заговорила:

– Чёрная дыра почти укрыла тьмой комету. Испачкала в крови одиноких путников, убила на ее глазах радость и блаженство и показала другой мир, отчуждённый, лживый и гнилой. Но свет в чреве кометы настолько яркий, что породил на небе сотни звёзд. Они осветили бренный мир и сожгли клинки и ружья тех, кого обманул сам Дьявол…

После восхищенных вздохов Телы и проговаривания сказанного вслух несколько раз, уже Кёртис смело выдвинул руки. В дыму его озерной гущи мелькало острие шпаги.

– Фемида навсегда замёрзла, её сковали цепи. Немезида – воплощение возмездия и героизма, Луна для смертных. Она потратит все свои силы, чтобы защитить людей. Острию шпаги еретика суждено будет пронзить ее сердце, но Немезида не посмеет сдаться и допустить страдания ее народа. Мертвая, живая, бессмертная, ружьё у Луны уже вросло в руку, а гнев сильнее боли. И тогда еретику придётся бежать быстрее, чем ее патрон…

– Это получается, что меня ранят? – Кёртис вздрогнул.

Старуха пожала плечами.

– Возможно. Говорю же, вы поймёте суть предсказания в нужный момент. А пока… берегите себя.

Когда Мартисса вытянула чуть трясущиеся руки и закрыла глаза, в её лавандовом дыму были видны очертания крыльев и стрелы, а также лицо, напоминающее Ризольда.

– Лебедю всегда были ненавистны стрелы. Острые, наполненные болью и смертью, они напоминали ему о человеческих пороках и потерях. Охотник, пустивший стрелу в прекрасного лебедя, понадеется, что очернит ею чистое сердце. Но лебедь, пусть и ненавидел стрелы, любил природу и людей. Он не забудет о наставлениях своей первой и последней любви и не позволит гневу осквернить его сердце. Лебедь станет вечным рассветом для всего сущего…

Следующим, кому гадали на озерной гуще, был Милтон. Он еле-еле смог держать глаза закрытыми, даже дышать у него ровно не получалось. На это старуха как-то странно отреагировала, сощурившись и хмыкнув в сторону Миля.

А потом, как только она перемешала гущу, серый дым изобразил скопление облаков.

– Облако – защита от всех бедствий. Оно всегда с особым трепетом защищало род людской от свирепых молний, холодных ветров и жалящих лучей Солнца. Но однажды на Земле появится смерч, мощный, несокрушимый. Он попытается заманить в свой серый плен облако, что когда-то защищало людей. Он будет делать все, чтобы белое облако покрыла мгла и вселила отчаяние. И тогда пред облаком предстанет выбор: спасать людей от стихийного бедствия или же… остаться со смерчем.

А потом пришла моя очередь. Я старалась изо всех сил расслабиться, хотя в голове было столько мыслей, что пожирали мозг. Филса, Сабо, Отец, основатели… Все смешалось в одну адскую кашу.

Но поддерживающие взгляды друзей и ласки бирюзовой магии вселяли некую маленькую уверенность. Я должна быть сильной ради них. Не должна бояться будущего.

– Давайте, давайте же, милая Елена, – трясясь, Милтон улыбнулся. Хоть после предсказания он все смотрел на свою грудную клетку и поправлял очки с зелёными бликами. – У вас абсолютно все будет хорошо!..

Я вытянула руки к миске и закрыла глаза. Вещунья, судя по звукам, уже начала мешать. Стуки отдавались эхом в голове, напоминали чарующую мелодию. Я почувствовала аромат озера, дым защекотал кончик носа.

А потом старуха заговорила медленно, растягивая каждое слово:

– Люди издавна считали, что Смерти и Жизни не суждено существовать в гармонии. Люди считали, что круговорот Жизни и Смерти происходит лишь через бесконечную войну. Но в самом деле дуэт Жизни и Смерти – самое гармоничное, что есть в этой Вселенной. А потому они наделили некоторых смертных любовью друг к другу, что живет в них до самого конца. И когда ядовитые плющи почти полностью покроют твоё тело, Смерть, напомни Жизни, что ваша дружба – это и есть гармония…

* * *

После гаданий на озерной гуще нам пришлось скоро покинуть старушку, так и не узнав о Предвестнице Отца, и чего она хочет. Вещунья все отнекивалась от этого вопроса… Времени оставалось совсем немного, чтобы ещё посидеть и пообсуждать сказанное, но каждый из нас точно запомнил своё предсказание. И мы уверены, что проговоренные фразы, возможно, спасут в будущем не только Броквен, но и нас.

Четвёртый Уровень. Самый последний Уровень Мистического Холма. Храм То Хомы.

Это была местность, усеянная маленькими телевизорами и проигрывателями. Провода пролегали по коротко подстриженной траве с капельками зеленоватой росы и ручейками озерной воды. Телевизоры и проигрыватели искрились голубыми молниями, что шли прямо из почвы. Искры эти ударялись прямо о купол, а тот на секунду освещал пространство. У каждого проигрывателя садились оставшиеся призраки в позу лотоса. Они клали руки на землю, сжимали землю и смотрели в пустоту, окружённые телевизорами и радио.

Земля под нами пульсировала, я будто слышала отдалённый неразборчивый шёпот. Здесь были кустики с синими светящимися листьями, но они шелестели совсем бесшумно. Звон колокольчиков был нежный и аккуратный. Олени и белки притаились за устройствами и приложили ушки к влажность земле.

А совсем рядом с поляной телевизоров находился дом госпожи Амабель. Он был трёхэтажный, с выгнутой крышей и угловатыми закрученными концами. Темно-синие стены поблескивали от вспышек молний, круглые окна увешаны белыми фонариками с узорами цветов и сияющими в ночи ловцами снов. Около этого дома находилось особенно много маленьких серых проигрывателей, заместо живых цветов здесь развевались растения из пыльной кинопленки, где виднелись кадры призраков и людей, а также плющей. Лестницей в дом были толстые книги, а на веревочках висели некие записи, по стилю напоминающие исследовательские.

В телевизорах и проигрывателях зарябили помехи.

– Рассаживайтесь по свободным местам, Особенные, Елена Гостлен и Эйдан Тайлер, – шептали Юла и Ула, пролетая сквозь медитирующих призраков. Они старались не мешать им, помогая Особенным принимать нужное положение. – Примите позу лотоса, положите напряжённые руки на землю и сожмите её, при этом будьте абсолютно спокойны. Внимательно вслушивайтесь в то, что говорит почва, молчите здесь и общайтесь с ней там. Станьте единым целым.

– А каков шанс того, что мы что-то узнаем от… отравленной почвы? – скептически вопросил Эйд, садясь недалёко от меня.

– Невелик, за ваше короткое медитирование, – пояснила спокойно Ула. – Получить большое количество информации и воспоминаний от почвы можно только промедитировав несколько часов без перерыва, как это делала госпожа Амабель и Силентийцы. Почва шепчет очень быстро и порой неразборчиво, нужно время, чтобы разобраться в ее словах.

– Но что-то да можно понять за короткий срок, – продолжила Юла, улыбаясь. – Не волнуйтесь, вы потратите своё время не зря. Просто окунитесь в мир То Хомы ненадолго и отвлекитесь от внешних проблем.

Сказать это было легко, а вот сделать – трудно. Внешние проблемы уже прямо дышали в затылок, мысль о том, что озеро Бэддайнилейкер совсем недалеко, не давала покоя. Ещё и пятая Особенная поджидала нас с полной историей Броквена…

Но тем не менее мне было интересно узнать, каково это – болтать с почвой, слышать её шёпот и, возможно, понимать какую-то истину.

Медитация была похожа на ментальное соединение с Призрачной брошью, поэтому занять нужное положение оказалось довольно легко, я просто представила, что сейчас буду болтать со своей магией, по-простому и по-родному…

Я, стараясь не задеть ни единого провода, уселась на месте, где была лишь трава да вырытые ямки почти чёрной земли. Пару раз глубоко вздохнула, похрустела суставами… Только магия принялась плавать рядом со мной, окутывая руки и оплетая радиоприемники, я полностью расслабилась. При виде этого бирюзового света в голове закрепилась та мысль о «чаепитии» с волнами, ну и с почвой заодно.

Моргнув и стряхнув слезинки, я распахнула глаза и сфокусировалась на одной точке – кривом месяце, от которого укрывал блестящий купол. Аккуратно положила руки в ямки, а затем резко и крепко сжала землю в них, углубляясь пальцами.

И замерла. Я отгородила себя от всех лишних мыслей, шумов и видов. Погрузилась в полную тишину, перебиваемую только редкими тресками молний. И осталась наедине с пейзажем Силенту и замедлившимися потоками магии. Ощущала лишь лёгкое покалывание в ладонях и стены храма То Хомы. Темные и отдающие отравленной кровью, они поселились прямо в моей голове, гул их отдавался в сердце.

Первые пять минут я так и просидела в позе лотоса, ничего не услышав. Находилась все в том же невидимом храме, с отдаленным гулом и легким телом. Не было слышно вообще ничего, та даже эта земля уже перестала ощущаться.

Но волны, находящиеся вместе со мной в храме и щекочущие запястья, подсказывали, что сдаваться так просто нельзя. Ох, представляю, какая у этой Амабель сила воли…

Незаметно ещё раз вздохнув и вжавшись в землю глубже, я принялась концентрироваться на разговоре с ней. Начала тихонечко звать одними губами, мысленно скитаться по стенам храма и нащупывать в почве «истину», что, уверена, уже ползала за мной по пятам.

А потом… я услышала. Я услышала почву Броквена, которая хранит воспоминания каждого горожанина, живого и мертвого, современного и древнего. Она начала шептаться со мной многими голосами, детскими и хриплыми, женскими и мужскими, звонкими и глухими. Голосов было великое множество, они были то в одном ухе, то в другом, отдавались по всей голове частыми вибрациями, звоном и стуками в висках. Громкие, кричащие на кого-то, тихие, признающиеся в любви, отдающие печалью всхлипы и злые смешки.

Хоть и ошарашенная такими многоликими шепотами, я постаралась разобраться в них, каким людям принадлежали и из какого времени.

Сначала в голове представились широкие двери семидесятых-девяностых годов. Сжав землю с новой силой, я немного походила по храму, слушая хор из разных голосов.

И…

«– Где пацан твой? – вопросил прокуренный грубый голос. Фернандо…

– Нет пацана больше, – фу, это Гуэрино! – Он сам выбрал смерть. Доном мафии захотеть не стал, был сладеньким-добреньким-хорошеньким героем и волонтером… Кёртис весь в свою мать, слабый и ни на что не годящийся. Уверен, вырос бы шизиком, как его древний дурацкий дед.

– Ну, зато нам теперь никто не помешает. Ни твой сын, ни правосудие, ни власть. Ты прямо отец этого гнилого города!»

А что в семьдесят восьмом?

«– Милли, что это ты принёс? – взволнованно вопросил женский голос.

– Это, милая Агата, могильная земля с Ивы! Я изучал это место два года и понял, что оно тоже сыграет роль в создании противоядия! – Милтон!

– Ох, у Ивы кто-то похоронен? И… не опасно брать материал со столь мертвого места, Милли?

– Плита уж вся заросла. Там похоронен… Вай… Ви… неважно, это совсем неважно! Главное, что скоро я спасу вас! Это самое главное!»

Нет, надо немного раньше… Та-а-к, аккуратные двери, малахитовые…

«– Вы погубили мою дочь, – говорил неизвестный мужчина.

– Что?! Да как вы смеете обвинять меня?! – чертов Сай. – Наоборот, я пробудил в ней горячую любовь и верность! А этот Ризольд…

– Она была воплощением любви и верности с самого рождения! Уверен, именно ей завещала наша прапрабабушка спасти Броквен… Она была особенной и без вас!»

Нет, надо совсем-совсем раньше! Надо разобраться. Почва, почва, милая, расскажи воспоминания восемнадцатого века! О, вот эти обросшие двери. Узнаю теперь лианы и цветы. 1770… 1756… 1729…

Вдруг мне в уши полились потоки до боли знакомых голосов. Они были очень громкими и звонкими, правда, часто обрывались. Но все равно я могла слышать радостные возгласы, пьяные смешки, куча улыбок, возбуждения и вдохновения… основателей.

«– Значит, здесь мы воздвигнем каменных нимф! О, а в квартале Хосприл можно принимать приезжих!»

От этого сладкого голоса немного болели уши.

«– Старик, ты чертова улитка! Дай хотя бы попью…

– Осторожней, друг мой несмышлёный, это кислота!»

Послышался заливистый бархатный смех и ругательства на итальянском.

«– Понимаешь, Мистфи, люди не обращают внимания на твои заикания, потому что они мудры. Уверен, в Виллоулене будут самые умные горожане…»

Кто-то курил трубку…

А потом я услышала разговор Сабо и Чарлоутт. Их фразы стали особенно плохо слышны, каждое слово напоминало оглашающий всплеск, долго не покидающий храм и отдающийся гулким эхом…

«Будет витать в умах веками…»

«То, что объединяет город…»

«То, что невозможно будет забыть…»

«Её никто не сможет заточить в кандалы…»

«И не сожжёт…»

«Песнь…»

«ПЕСНЬ».

Это короткое слово все голоса до единого резко вскрикнули, я чуть не оглохла от этого громогласного крика. Казалось, перепонки уже разорвались, а звон в ушах станет вечным.

Я начала охать и ахать, отвлекаясь от медитации и слезливо прося Юлу и Улу о помощи. О концентрации уже никакой речи и не шло, я снова напрягалась и перестала смотреть в одну точку.

А пока вытаскивала руки из почвы, успела услышать последние фразы:

«Что, по-твоему, должна содержать главная песнь города, которая будет жить в памяти людей вечно, Сабо?

Хм, думаю, искренность, патриотизм, любовь, семья, мудрость и… дружба. Уверена, песнь с таким содержанием зажжет огонь в сердцах тысяч людей…?»

Глава 21. Тайна аномального города

Пока Юла и Ула поднимали кряхтящую и стонущую меня на ноги, призраки и Особенные тут же отвлеклись от медитации, словно ошпаренные подбегая ко мне один за другим.

Передо мной первее всех оказался Эйдан, что-то крича и трясся меня за плечи. Волосы его встали дыбом, пот полился с висков ручьями, а глаза, казалось, вот-вот должны вылететь из орбит. Затем подключились и остальные призраки, расспрашивая меня о чем-то…

– Вы услышали кого-то, мисс Гостлен?!

– Почва нашептала что-то ужасное?!

– Вы услышали основателей?!

Но шум в ушах был настолько сильным, громким и бахающим, что голоса Силентийцев походили на отдаленное кудахтанье. Из-за адского звона все вокруг меня будто замедлилось, перед глазами плыли круги, каждое дерево двоилось, а купол словно падал, раскалываясь на несколько тысяч осколков. Я не чувствовала костлявые пальцы Юлы и Улы, не ощущала потоки холодного воздуха, что молочно-белой дымкой сновали у моего лица. Аромат благовоний исказился, стал похож на запах бензина, Призрачная брошь сделалась тяжелее кирпича, больно давя на грудную клетку.

Хоть в ушах была сплошная каша из голосов и криков, мозг сохранил одно слово, и теперь оно безостановочно крутилось в моей голове, точно юла… «Песнь».

С этого слова начинается целая загадка, рассказанная почвой. Песнь, о которой говорили Сабо и Чарлоутт, такая особенная, что осталась с Броквеном навечно; по идее её хоть немного знает каждый броквеновец, ведь песнь о необычном городе передавалась из уст в уста на протяжении трёхсот лет, она сплотила множество поколений, ее пели на каждом празднике… А ещё это оружие, которое не сотрёшь с лица земли, не утопишь и не разобьешь, потому что оно живет глубоко в горожанах, прочно засело в памяти, вцепилось мертвой хваткой за сердце…

На ум приходил только гимн Броквена. Это именно та песня, от которой в груди всегда становилось тепло, городские просторы окрашивались в яркие цвета, а мелодия приятной трелью отдавалась в ушах. Хоть Броквен – городок грешный, помнится, все с удовольствием напевали простую песню под гитару и фортепиано…

Но есть один вопрос: почему почва так закричала на словах про песнь? Гимн может помочь в спасении Броквена? Или в поисках Филсы?

– Елена, ты слышишь меня?!

Звон постепенно стихал, как и прочие шепоты почвы; дыхание восстанавливалось, глаза фокусировались на Эйдане, а уши – на его надрывном голосе.

– Да, да… Слышу, – монотонно отвечала я, приходя в себя. Призраки Силенту взволнованно оглядывали мой облик, в то время как Особенных слегка потряхивало.

Эйдан отпустил мои плечи, выдыхая холодный воздух и стряхивая ошмётки почвы с моих рук. Он что-то бурчал про проклятый призрачный Броквен и аномалии, фыркая и поджимая губы. А Юла и Ула разогнали всех Силентийцев и парили около дома Амабель, подставив руки к подбородкам. Брови их опустились, а белая кожа потемнела, стала какой-то серой.

– Расскажите, что вы слышали, Елена Гостлен, – молвили они медленно, а в их лицах отражались мои стеклянные глаза с лопнувшими капиллярами и сутулые плечи. Было ощущение, что я за эту медитацию опьянела.

Я облизнула губы, посмотрела на друзей. Тела прижала Юнка к себе, Кёртис нахмурился и скрестил руки, Мартисса все вздыхала, а Милтон неистово дрожал, все отводя взгляд. С того момента, как мы прочитали записи основателей, он стал ещё более нервным, словно узнал какую-то жуткую истину.

Я старалась сформулировать предложение, все ещё раздумывая над ролью гимна в спасении Броквена. Я привыкла говорить фразы со смысловой нагрузкой, а тут никак не получалось. Были вопросы, сомнения, непонятки. Короче, в голове не укладывалась та мысль, что песня о городе может стать вторым ключом к спасению горожан от Отца.

Что ж, надо говорить как есть!

– Понимаете, я так громко услышала… – прикусила губу, покачивая головой. – Ну, понимаете, каждый броквеновец знает одну песню, которая важна для города… Я правда не знаю, как она может сыграть в…

– Давай я попробую помочь тебе понять роль этой песни, хах.

Я осеклась, услышав голос со стороны дома Амабель; хриплый, глубокий, усмехающийся, с явными нотами мудрости, точно филин заговорил со мной. Юла и Ула обернулись к зданию, сквозь их пальцы просочился дым, что отдавал слабым никотином. Он покрыл почти весь двор дома, а там кто-то стоял. И светился осколок, ярко-ярко, окрашивая местность в естественные оттенки живого Броквена.

– Госпожа Амабель! – вскрикнули вместе Юла и Ула, давая увидеть нам небольшой дворик с покошённой травой и двумя старенькими пыльными телевизорами, воткнутыми в землю. – Госпожа Амабель, мы пока не можем вас видеть из-за…

– Да знаю я, что сейчас этот осколок мою смерть показывать будет, не паникуйте! – снова перебил голос, громко усмехаясь.

Дым все рассеивался, его запах жег ноздри. Мы замерли, лишь хлопая глазами и мимолетно шепчась.

– А эта дамочка кажется уверенной… – шепнул Эйд, беря меня за плечо.

Купол исчез, небо стало светлым, с белыми прожилками и мелкими серыми облачками. Свежий воздух заполнил легкие. Трава стала ярко-зелёной, заместо всяких киноплёнок в клумбах были живые гортензии; на них садились пчёлы, распыляя сладкий аромат пыльцы. Я немного поморщилась, но свет живого Броквена, тёплый воздух, и душистые запахи окончательно привели меня в чувства.

Из большого двухэтажного дома с бледно-голубым покрытием и темно-синей крышей вышла мадам с чашкой кофе и лаковой курительной трубкой из темного дерева и логотипом лотоса. Это была женщина лет сорока с пышной грудью и округлыми бёдрами; седые волосы с висками, окрашенными в красный цвет, были заплетены в пучок, болотно-зелёные глаза поблескивали от света неба, одета была в шелковую синюю широкую рубашку с серебристыми созвездиями и комбинезон из белой джинсы, на руках звенели кольца с фиолетовыми и белыми минералами, а уши украшали серьги с месяцами. От этой дамочки шла непонятная мистическая аура. Она походила на живой оракул: всезнающий и всевидящий, пребывающий в полном спокойствии, но одновременно и ощутивший все людские чувства от отчаяния до гнева. Она действительно походила на лотос!

– Экстравагантно… – я повела бровями, все смотря на кофе в чашке. Оно было зеленоватого оттенка, даже дымок по цвету казался похож на те зловония, что извергает аллигатор. Если это был допинг, то очень странный.

– Ами, бедная… – Милтон сглотнул, снимая очки. Он рвано вздохнул, поджимая искусанные губы. Миль знал ее?

Шаги женщины были широкими, трубку держала, чуть изогнув пальцы, а легкая ухмылка показывала ямочки на бледной заштукатуренной коже. Мадам была в хорошем расположении духа, она возбужденно глотала кофе, смотря на угловатые записи и зарисовки чёрной ручкой в нескольких блокнотах на узорчатом красном ковре.

– Все-таки у Брауни кофе лучше, чем у Ролла, – хохотнула женщина тихо, садясь на край покрывала и ставя чашку на блюдце. Затем она покосилась на вырытые ямки с зелёными светящимися корнями и тёмной землей: – Интересно, где они взяли такой обалденный мятный сироп? Из другой страны? Как сувенир с юга? Или сами сделали? Ох, сколько секретов даже у простой пекарни!

Поразговаривав с самой собой, дама оперативно села в позу лотоса, засунула руки в почву и быстренько сконцентрировалась на телевизорах. Она глубоко вздохнула и принялась смотреть в экраны, не моргая и, кажется, не дыша.

Подул ветер. Он выбил несколько красных прядей из-за ушей, сдвинул края покрывала и заколыхал зеленоватые шлейфы дыма из чашки и страницы блокнотов. Ветер громко выл, срывая далекие ветки и листья, донося до ушей сигналы автомобилей, бег людей и звон цепей. Но ни что не могло отвлечь женщину от медитации. Она так и сидела смирно, лишь хмуря брови и что-то шепча одними губами. Такая мгновенная концентрация поразила меня.

А когда средь серых зернистых помех на телевизорах стал смутно проглядываться знакомый образ Эрнесса Вайталши и Сабо с Каскадой, женщина зашептала громче, напрягая глаза и сжимая пальцами почву:

– Спокойной ночи, коллеги…

Пока мадам всматривалась в помехи, я заметила, что руки её покрылись отвратно-зелёными нитями вен. И на шее уже пульсировали эти жилы, точно внутри бегали насекомые, – черви или тараканы. На висках появлялись пузыри и волдыри, налитые почерневшей кровью.

Из носа и ушей медленно потекла склизкая дымящаяся болотная жижа, оставляя на коже чёрные ожоги. Они покрывали все тело женщины, точно радиоактивные отходы заполняли чистую реку. Послышались тяжелые тягучие хрипы, женщина скривилась, но продолжила шептать. Она, щурясь, наблюдала, как образ Эрнесса играется с магией в лаборатории.

– Бедные, бедные коллеги… Manife…

Мадам начала захлебываться жидкостью, что вытекала изо рта и пачкала комбинезон. Она мгновенно покрылась тошнотворным светло-зеленым потом, останавливая взгляд на пролитом кофе, который уже был совсем не коричневый и густой, а смоляной и булькающий. Дно у упавшей чашки было прожжено едкой субстанцией, и четко, будто чернилами, выведено три слова:

«Ты не узнаешь»

Резко вытянув руки из земли, женщина стала задыхаться. Она отчаянно старалась дышать носом, но тот был заполнен отравой так же, как и рот. Глаза дамы закатились, капилляры лопнули, а лицо точно покрылось копотью. Незнакомка даже не могла кричать, она только каталась по траве в попытках избавиться от горящей боли и тщетно хватала ртом воздух. Телевизоры упали на ей на ноги, блокноты испачкались в жиже, как и трава. Ветер застонал загробным голосом, облака стали темнее, а в нос ударил смрад трупятины. Женщина гнила заживо.

А за домом я увидела край синего бархатного плаща.

– Так, все, насмотрелись ужастиков и хватит! – снова послышался громыхающий голос, отдающийся мелодичным призрачным эхом, полный смешков и посвистов. – Гляжу, уже даже самые большие трясутся от страха. Дядь Мил, я про тебя говорю, ты своей дрожью остальных заражаешь!

На этот раз светлое небо, зелёная трава и труп женщины испарялись не постепенно, как дым от сигары, а несуразными клубами пара. Создавалось ощущение, что его разгребали руками, точно сугробы мокрого снега. Мерцали розовые и зелёные искры, рассеивая горькое прошлое и возвращая в настоящее. К призрачным пейзажам, колотому куполу и пятой Особенной, что и раздвигала пар, наговаривая на осколок:

– Несносная бесстыжая стекляшка! Нет бы подождать со своим показом воспоминаний, нет бы пожалеть бедных детей, нет бы заместо смерти показать розовых пони!..

Сбоку послышался короткий смех Кёртиса. Он, казалось, даже и бровью не повёл во время жуткой сцены, только хлопая Милтона по плечу одной рукой да закрывая Телагее глаза второй.

– Тоже не могу до сих пор понять, как работает этот осколок Особенного, – Керт наконец открыл Марати глаза и надел на Милтона очки, устремляя взор прикрытых помутневших очей на призрак женщины в сверкающей рубашке, поблескивающими перстнями и яркими алыми прядями. – Я так за двадцать пять лет случайно довёл до истерики больше ста невинных горожан!

– А я довела их до тошноты своими блевотными звуками, – деловая мадам разгребла последние молочные клубы и выпрямилась, уверенно оглядывая нас двумя белыми светилами.

Вынимая трубку изо рта, Особенная жестом указала Юле и Уле расступиться и поджать прозрачные конечности. Мы же выстроились в ровную линейку, рассматривая даму в ответ. Глаза у всех ребят стали по пять копеек, рты приоткрылись, на коже выступили мурашки. Камень Эйнари стал светить ярче, а моя магия оплетала осколок каждого Особенного, соединяя в бирюзовый круг. Видимо, тренировалась.

Пятая Особенная сделала короткую затяжку и выдохнула грязно-серый дым в сторону скрывшихся за телевизорами Силинтийцев.

– Я Амабель Пруденси, – она улыбнулась уголками губ, играя с нами бровями, – историк, философ и Особенная мудрости.

Я робко сделала шаг навстречу, желая представить нас «госпоже Лотос». Но она легким движением руки остановила меня, игриво подмигивая.

– Я долго копалась в существующих и украденных архивах и да-а-авно наслышана о всех вас, – Амабель вновь затянулась и смело промолвила: – В свои пятнадцать лет я только что-то писала в ежедневниках, а вы, Елена Гостлен и Эйдан Тайлер, не пострашились аномалий и в призрачном гнилом Броквене собрали всех Особенных для спасения. Вы рано повзрослели, и это достойно огромной похвалы и уважения. Эх, было бы вам лет по двадцать пять, я бы угостила вас свойским коньяком…

– Для смелости можно и сейчас, – отшутился Эйд, а я смирила его псевдо строгим взглядом, но утробный смешок все-таки выскочил, зараза.

Амабель кратко хохотнула, а затем размяла шею и хлопнула в ладоши.

– Особенных я хочу отгадать без представления, не зря же спину ночами напролёт сутулила, – хриплый глас Пруденси стал мягче и расслабленней. – Дядь Мил, скелетик мой, ну ты чего застыл и не бежишь обниматься?! Я тебя в последний раз видела в ритуальном зале, а в Силенту мы дай Бог видели ботинки друг друга, ха-ха!

Милтон поправил очки, пробормотал имя Амабель и под наши удивленные охи крепко обнял ее, по-родному поглаживая по голове и сжимая упитанные рёбра.

– Ами, бедная моя Ами… – все шептал Миль в ее макушку, сминая складки шелковой рубашки и прижимая к себе. – Ты должна была жить… Прости, прости меня, я просто не знал, я не думал…

– Так вы знакомы? – Мартисса прикрыла рот ладошкой, поднимая плечики.

– Я дядь Мила со школы знаю, – хлопая легонько Крейза по спине, отвечала просто Амабель. Она с легкостью могла обвить его руками и даже поднять. – Ходила к нему и другим ученым в исследовательский центр, снимала его удивительные эксперименты на камеру, помогала в сборе всякой травы и камней и нагружала бедный мозг своими мыслями каждый день. Короче, я была его ассистенткой и другом, чьи рассказы он обожал слушать во время работы. Я и Керти Револа знаю с пелёнок!

Кёртис чуть челюсть не уронил.

– О-откуда?

Милтон нехотя отпустил Пруденси, переминаясь с ноги на ногу, а она выдохнула дым на Кёрта и неожиданно запела:

– Рыцарь по граду тихонько идёт… продолжи-ка!

– Обещает Ночи, что Луну он найдёт… – пропел Револ еле слышно, вопросительно косясь на Амабель.

– Твоя дорогая мамулечка заказывала у одиннадцатилетней меня легенды для колыбельных, которые она хотела петь специально для тебя. Я помню тебя ещё во-о-от такого микро патриота! – Пруденси под наши тихие смешки, вздох Кёртиса и клокот Телы дотянулась рукой до земли.

Потом она тут же обратилась к маленькой Марати, что держала Юнка, жующего траву с ее рук.

– А твой звонкий чудесный смех, Тела Марати, я слышала каждый день, прогуливаясь по Детской обители в живом Броквене.

Телагея покрылась синим румянцем, запряталась в хвостики и, чуть высунувшись, вопросила, прыская:

– Что?! Меня прямо так слышно?!

Амабель закивала активно, показывая белоснежные ровные зубы.

– И колокольчики мячика твоего слышно, и… – пятая Особенная потупила взгляд на Юнке.

– Юнка! Его зовут Юнок! – взвизгнула восторженно Марати, паря над Мартиссой. – Правда мы с ним прекрасный дуэт?!

– Однозначно, Особенная искренности, – согласилась громко Амабель, а потом обратила внимание на заинтересованную Марти, что даже сняла аккуратную шляпку: – А ты… Особенная любви с девятнадцатого века? Мартисса де Лоинз, верно? Ты ещё такие воздушные красивые поэмы пишешь, угадала?

Глаза де Лоинз засверкали и расширились, показались мутные зрачки, а в них блики, похожие на звёзды и сердечки.

– Абсолютно верно, мадам! – вдохновенно пролепетала Мартисса, поднося шляпку к груди. – Вы, та, которая смогла узнать всю историю Броквена, знаете мое полное имя и страсть к поэзии… Это честь для меня!

– Ой, да полно, деточка, я всего лишь историк, – отмахнулась легко Пруденси.

– Если честно, у меня уже уши чешутся от желания услышать историю Броквена, – подметил кстати Эйдан, спешно подходя к Амабель и тряся с жезлом Эйнари за плечом. Эйд прямо брызгал слюной в разные стороны, в глазах плескался азарт и любопытство, руки сжались в кулаки. На них вот-вот появятся мозоли!

А я согласилась с остальными, чувствуя, как все задрожало внутри, как Призрачная брошь затряслась на грудной клетке. У Телагеи дергался глаз, Кёртис тяжело дышал, Мартисса кусала губы, уже съела всю помаду. Даже Милтон обтекал потом от ожидания.

– Я тоже хочу, уже так хочу услышать историю основания, Ами, – тараторил он. – Я ждал твоих открытий с того момента, как ты рассказала о своих наблюдениях и поделилась мыслями… Ох, неужели моя маленькая ассистентка сейчас поведает ту историю, которой посвятила всю жизнь?

Амабель повела хитро бровями, достала соблазнительно звенящие ключи из кармана комбинезона. Жестом она прогнала Юлу и Улу прочь и, наклонившись вперёд, спросила, будто лиса:

– Точно осмелитесь ли вы узнать страшную тайну вашего горда?..

Мы с Эйдом взглянули на ключ с ракушкой в руках Пруденси, затем на жезл Эйнари и потом друг другу в глаза. За это путешествие сердца наполнились отвагой, бирюзовые волны обрели силу, у меня в Броквене открылось второе дыхание, а за спинами стояли люди, которые не бросят в беде. Телагея не даст отчаяться, с Кертисом любой Отец нипочём, Мартисса оживит своей любовью, а Милтон защитит от любой напасти, как родной отец. И насколько бы не оказалась страшна и горька правда об этом городе, об основателях и Эрнессе Вайталши, мы не посмеем испугаться и отступить.