Текст книги "Авантюрист и любовник Сидней Рейли"

Автор книги: Александра Юнко

Соавторы: Юлия Семенова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

Глава 2
ЛЮБОВЬ ДО ГРОБА

«В загородной гостинице доведенный до отчаяния студент М. застрелился сам и смертельно ранил свою любовницу, скончавшуюся по дороге в лечебницу в карете «скорой помощи». Безутешный вдовец, на руках которого остались дети тринадцати, восьми и пяти лет, утверждает, что ничего не знал о роковом романе неверной супруги».

(Из газеты «Новое время», ноябрь 1890 года.)

«Русский философ Владимир Соловьев составил протест антисемитизма в русской печати и собрал в Москве и Петербурге более ста подписей ученых и писателей. Среди них – В. Короленко, К. Тимирязев, Л. Толстой. В протесте говорится: «Усиленное возбуждение племенной и религиозной вражды, столь противной духу христианства, подавляя чувство справедливости и человеколюбия, в корне развращает общество и может привести к нравственному одичанию, особенно при ныне уже заметном упадке гуманных идей и при слабости юридического начала нашей жизни. Вот почему уже из одного чувства национального самосохранения следует решительно осудить антисемитское движение не только как безнравственное по существу, но и как крайне опасное для будущности России».

(Из газеты «Таймс», январь 1891 года.)

«В последнее время на улицах наших городов можно все чаще видеть странных особ в мужских панталонах. И тем не менее эти существа не являются лицами мужеского полу. Однако и дамами назвать их я бы затруднился. Именующие себя суфражистками женщины словно бы задались целью опорочить прелестнейшее создание Всевышнего и опротестовать законы самой Натуры. Они коротко обстригают кудри, курят папиросы и не стесняют себя в крепких выражениях, а также, как указано выше, присваивают себе право носить предметы сугубо мужского туалета. И все это, с позволения заметить, из принципиальных соображений. Неужто дамы полагают, будто подобным странным образом добьются уравнения в правах с противоположным полом?! В таком случае беру на себя смелость рекомендовать им употребление горячительных напитков».

(Из сатирической газеты «Пчелка», май 1892 года.)

«Состояние здоровья Его Императорского Величества еще более ухудшилось и определяется медиками как критическое. Но и находясь перед ликом Предстоящего, Государь сохраняет спокойствие и бодрость духа, украшающие истинного христианина. Е. И. В. сожалеет лишь о том, что великие свершения на благо и во славу России, начатые Им, не будут завершены, и уповает на то, что Его Высочество наследник престола станет достойным преемником Александра III».

(Из газеты «Ялта», октябрь 1894 года.)

Киев, 1894 год

Зига пересчитал оставшуюся наличность. Катастрофа! Доктор Розенблюм прислал пространное письмо, в котором, после жалоб на нездоровье и дороговизну, сделал приписку: «Чуть было не забыл… На обещанные мною сто рублей не рассчитывай. Пациенты разъехались на воды, и в текущем месяце я сам без копейки. Но чуть позже, мой дорогой мальчик…»

– Старый сквалыжник! – Зигмунд в сердцах бросил на стол родительское послание. – У самого небось на черный день припрятано кое-что… Терпеть не могу эти жидовские штучки!

Больше помощи ждать было неоткуда. Полковник Вишневский аккуратно выплачивал пасынку по двадцать рублей ежемесячно и оставался глух к просьбам Варвары Людвиговны хоть немного увеличить содержание, ссылаясь на скудость средств и на то, что остальных детей кормить-поить надо.

А долги росли, и кредиторы нажимали со всех сторон.

Зигмунду пришлось сменить квартиру на более дешевую, и теперь он ютился в одной комнате с обшарпанной мебелью и протекающим потолком. Попробовал было давать частные уроки, но ученики попадались, как на подбор, тупые и неспособные к языкам. Пришлось плюнуть на эту затею, чтобы не транжирить попусту время и нервы. Занялся журналистикой, но киевские газеты неохотно печатали заметки студента университета и к тому же платили настолько мизерные гонорары, что их едва хватало на пропитание.

– Розенблюм! Эй, очнись! – занятый своими мыслями, он даже не понял сначала, что зовут именно его.

– Зига!

На противоположной стороне бульвара стоял модно одетый молодой человек и оживленно махал рукой.

– Станислав! – ахнул Зигмунд, узнав в разряженном франте своего гимназического приятеля Мессинга. – Ты откуда?

Приятели расцеловались.

– Кричу тебе, кричу, а ты и не слышишь, – смеялся Станислав. – Все в облаках витаешь?

– Какое там! Просто меня так давно никто не называл, – стал оправдываться Зигмунд. – У меня теперь другое имя.

– Вот оно что! И позвольте полюбопытствовать: как вас теперь величать?

– Зигмунд Зелинский, студент медицинского факультета, с вашего позволения, – шутливо раскланялся Зига.

– Пренебрег, значит, фамилией папаши… А заодно и отчима… Стало быть, теперь ты католик, как и Варвара Людвиговна?

– Я атеист, – изрек Зигмунд. – Утверждаю как медик, что души у человека нет и ее выдумали попы, раввины и ксендзы.

Оба рассмеялись.

– Да что мы тут стоим? – спохватился Мессинг. – Пойдем посидим где-нибудь, поболтаем… Столько времени не видались…

– Да я вообще-то… – замялся Зелинский.

– Возражения не принимаются! – Станислав взмахнул тростью, останавливая извозчика. – Я угощаю.

Мессинг университетов не кончал. Через год после выпускного класса гимназии поступил на службу к знакомому своего отца, к некоему Мандроховичу, нажившему немалое состояние на коммерческих сделках с Великобританией и Францией. Вчерашний гимназист выказал такую деловую хватку и усердие, что очень скоро патрон стал доверять ему важные поручения, которые Станислав с блеском выполнял. Мессинг уже переехал в роскошную квартиру на Крещатике и даже подумывал, не жениться ли ему на одной из дочерей Мандроховича и не сделаться ли компаньоном будущего тестя.

– Ну, молодец, – не без зависти сказал Зигмунд. – А я, к сожалению, не могу похвастать успехами…

– Вот уж никогда не думал, что ты будешь бедствовать, – заметил Мессинг, выслушав историю однокашника. – Могу ссудить тебе некоторую сумму. Хочешь?

– Нет! – решительно отказался Зелинский. – Я и так в долгах, как в шелках. Еще в одно ярмо влезать…

– Не упрямься! – Станислав достал новенький кожаный бумажник и отсчитал несколько червонцев. – Я буду чувствовать себя оскорбленным, если ты не примешь от меня помощи. В конце концов, мы с тобой не чужие друг другу… И потом: твои неурядицы когда-нибудь закончатся и ты сможешь вернуть долг. А пока воспользуйся случаем и рассчитайся с кредиторами. Кроме того… Хочешь заработать? Я порекомендую тебя в одно семейство… Его глава занимает важный пост в городской управе, но теперь тяжело заболел и не подымается с постели. Жена… О, она намного моложе своего супруга, прелестна, как ангел, и к тому же, кажется, не очень глупа. Есть еще двое благовоспитанных детишек…

– За заботу спасибо, но нет! – запротестовал Зигмунд. – Я по горло сыт учениками… Лучше уж в пасть к крокодилу!

– Да ты просто несносен! – Мессинг воздел руки в шутливом отчаянии. – Не торопись отказываться от своего счастья. Если я говорю, что детки благовоспитанные, значит, так оно и есть. Нет, правда, они ребята смышленые и довольно послушные и не станут тебя донимать, как прежние твои ученики. Но самое главное – платить тебе там будут больше, чем где-либо в другом месте. Уж я об этом позабочусь.

– Ты-то здесь при чем?

– Во-первых, я прихожусь им дальним родственником, десятая вода на киселе, но все же… Во-вторых, однажды помог своему четвероюродному дядюшке благополучно выбраться из очень неприятной ситуации. Впрочем, это коммерческие тайны, о которых я предпочитаю не распространяться. Короче, желаешь ты или не желаешь, но завтра же мы зайдем к ним и все решим… А сейчас давай забудем обо всех делах, – Станислав поднял бокал. – И выпьем за прекрасных дам. Ты кого предпочитаешь – блондинок или брюнеток?

«Он женился на богатой вдове, видимо, ускорив, с ее помощью, смерть ее мужа».

(Из книги Н. Берберовой «Железная женщина».)

Киев, канун нового, 1896 года

– Умоляю, только не здесь и не теперь, – Ольга пугливо покосилась на дверь спальни. – В любую минуту может явиться горничная…

– Не бойся, милая, – Зигмунд положил на туалетный столик массивный ключ. – Сюда никто не войдет.

– Нет-нет, – слабо сопротивлялась Ольга. – Машенька, Митя… А вдруг проснется муж?

– Оленька, радость моя, – жарко дыша, Зелинский расстегивал на ней платье, – любимая моя… Евстафий Макарыч спит. Спит! И проснется не ранее завтрашнего утра. Я дал ему снотворного… А дети сейчас лягут. Набегались так, что спать будут без задних ног… Ну прошу тебя, я сгораю от нетерпения…

– Я не могу… Зига! Я приду к тебе потом… Ах, нет! Ну поцелуй же меня! Крепче, еще крепче! Вот так… О Господи! Что ты со мной делаешь? Я твоя раба… Ты совершенно подчинил меня своей воле…

– Только, пожалуйста, не кури, – попросила она потом, когда они нежились на прохладных шелковых простынях. – Ты же знаешь, если кто-то почувствует в моей спальне запах дыма…

Зигмунд вздохнул и послушно потушил папиросу.

– Ах, Оля, Оля, – он поднес к губам ее тонкую белую руку. – Да любишь ли ты меня? Все боишься себя скомпрометировать… Право же, твои опасения напрасны. Никто ни о чем не догадывается.

– Но вдруг?..

– Не думай о дурном. Я заметил: происходит как раз то, чего боишься и о чем постоянно думаешь.

– Вольно же тебе так рассуждать, – Ольга сдвинула тонкие брови. – Какой меня ждет позор, если все откроется… Скандал, развод… Дети… Ах! – женщина закрыла лицо руками.

Зелинский погладил ее по распущенным волосам.

– Не надо, Оленька, успокойся…

– Но ведь ты не оставишь меня? – она порывисто обняла любовника. – Не бросишь? Даже поруганную, опозоренную…

– Конечно же нет! Ну и глупости приходят порой в твою хорошенькую головку, – Зигмунд поцеловал женщину в висок.

– А помнишь, как Стасик привел тебя к нам? – вдруг засмеялась Ольга. – Худого, плохо одетого, неуверенного в себе… И как ты смутился, увидев меня! Признавайся – я тебя напугала?

– Нет, – Зига улыбнулся. – Ты была ослепительна и просто подавила меня своим великолепием.

– А что ты тогда подумал про меня? – с нежным кокетством спросила женщина.

– Оленька, я сто раз говорил тебе об этом…

– А ты повтори еще разок!

– Я подумал, что никогда не буду достоин такой красавицы.

– Это правда? – глаза у Ольги сияли. Зигмунда не раз поражала в ней эта резкая смена настроений. – Тебе и в голову не приходило, как все может обернуться…

– Не приходило…

– А Стасик? – вдруг снова напряглась женщина. – Он ни о чем не догадывается? Знаешь, когда он приходил третьего дня, то так странно на меня посмотрел…

– Ничего удивительного, – Зелинский с трудом удерживал раздражение. – Мессинг сам влюблен в тебя без памяти.

– Да? – снова кокетливо улыбнулась Ольга. – Он говорил тебе об этом?

– Нет, не говорил, но я знаю. Послушай, Оля…

– Тс-с-с… – женщина приложила палец к губам. – Кто-то идет по коридору. Шаги приближаются… Боже мой!

Ольга побледнела. Зигмунд схватил рубаху и начал лихорадочно одеваться.

В дверь постучали.

– Барыня! – послышался снаружи встревоженный голос горничной. – Проснитесь! Беда!

Ольга вскочила и подбежала к двери.

– Что? Что такое, Глаша?

– Барину худо, хрипит… Должно, помирает…

– Ах, Господи! – женщина одними глазами показала Зиге на шкаф. Он ужом скользнул в приоткрытую дверцу и притаился между платьями.

Ольга торопливо накинула капот и схватила ключ с туалетного столика.

– Иду, иду, – она с трудом отомкнула старинный замок. – Глаша, немедленно пошли за доктором! О Господи… За что мне такие испытания?

Через несколько минут Зелинский крадучись вышел из спальни Ольги Нереинской и осторожно, стараясь не шуметь, на цыпочках спустился в свою комнату, любезно предоставленную ему хозяевами. Туфли он нес в руках.

«Не так давно мне подарили книгу с экслибрисом Сиднея Дж. Рейли. Экслибрис подтвердил мое мнение о высокой степени романтичности его автора. На фоне скал, поросших густолиственными деревьями, изображен некий вариант Георгия Победоносца, сражающего дракона. Победоносец здесь – юный рыцарь. А на все происходящее умильно смотрит томная дева, явно ждущая рыцаря».

(Из очерка Р. Пименова «Как я искал шпиона Рейли».)

Киев, сентябрь 1896 года

– Это невыносимо! – рыдала Ольга поздней ночью в комнате учителя своих детей. – С каждым днем муж становится все капризней, все подозрительней… Я понимаю, это не он, а его болезнь. Но Евстафий меня совсем не щадит! День-деньской я должна сидеть подле него. Никуда не могу пойти, ко мне перестали ездить приятельницы… Я вечно занята! То он требует, чтобы я читала ему вслух, то просит спеть, то вдруг хнычет, как маленький… Я измотана до предела и больше не могу!

– Оля, Оленька, ты должна смириться…

Зигмунд устал от бесконечных Ольгиных жалоб, истерик и резкой смены настроений. Измученная женщина, не замечая того, вела себя по отношению к любовнику точно так же, как больной Евстафий Макарыч по отношению к ней самой. Теперь Ольга устраивала Зелинскому сцены за позднее возвращение домой и длительные отлучки, требовала, чтобы он отчитывался за каждую минуту своего времени и рассказывал ей обо всем, чем занимается. И если она, не дай Бог, случайно слышала женское имя, то мгновенно теряла голову от ревности. От былых опасений, что кто-нибудь может узнать о ее тайной связи с учителем Машеньки и Мити, не осталось и следа. Теперь, кажется, весь Киев судачил об этом скандальном адюльтере, и Зигмунду приходилось уговаривать Ольгу вести себя не столь демонстративно. Но Нереинская не внимала голосу разума.

К счастью, скоро все должно было закончиться, притом самым естественным образом. Зелинский наконец получил диплом. Несмотря на свое горячее желание остаться в Киеве, он понимал, что в такой двусмысленной ситуации лучше покинуть город. Тем более что возможность такая была вполне реальной. Доктор Розенблюм, донельзя гордый тем, что его единственный, хоть и внебрачный, отпрыск все же пошел по стопам отца, предложил Зигмунду приехать в Одессу и разделить с ним врачебную практику.

– Ты бросишь меня? – узнав о планах любовника, вознегодовала Ольга. – Ты оставишь меня… здесь… одну… После всего, чем я пожертвовала ради тебя! О какой же ты подлец! Негодяй!

– Оля, давай поговорим спокойно, – Зелинский заранее готовил себя к бурной сцене. – Мы любим друг друга, в этом нет сомнения. Но сколько может так продолжаться? Я не могу и не хочу быть приживалом в твоем доме. Довольно зарабатывать частными уроками! В конце концов, у меня законченное университетское образование, я профессиональный медик… И еду не на авось, не на пустое место, а к родному отцу, который поможет мне встать на ноги. А там… Грех, конечно, загадывать вперед, но, вероятно, изменится и твое положение…

Лицо женщины исказила гримаса.

– Ты ждешь кончины моего мужа, – презрительно усмехнулась она, – чтобы жениться на мне? Так знай же, что после смерти Евстафия Макарыча я стану слишком богата для того, чтобы тащиться за тобой на юг, как декабристка…

– Декабристки, Оля, последовали за мужьями в Сибирь, в острог…

– Не вижу никакой разницы! Твоя грязная Одесса ничем не лучше острога! Я никуда не поеду! Кровожадный негодяй, убирайся прочь из моего дома! – не помня себя закричала женщина, указывая на дверь.

– Оля, прошу тебя… По крайней мере, тише… К чему устраивать скандал?

– Вон! Убирайся! Мерзавец! – Ольга забилась в истерике. – Я… я порядочная женщина! А ты… ты…

Зигмунд схватил стоящий на столе кувшин и вылил на любовницу всю воду.

Нереинская замолчала, тяжело дыша.

– Дорогая, я хотел сказать тебе…

– Не говори ничего! – Ольга схватила его за руки. – Зига, милый, прости, я злая, нехорошая, мучаю тебя… Но, поверь, это только от любви! Я умру без тебя… Обещай, что не оставишь меня… Ты ведь женишься на мне, правда?

– Да-да, Оля. Но Бог посылает нам испытание…

– Испытание? Нет, я не вынесу… Не уезжай, умоляю! Поклянись, что женишься на мне…

– Оленька…

– Клянись! Перед иконой клянись!

Зигмунд перекрестился.

– А Евстафий умрет, – женщина тихо заплакала, целуя руки любовника. – Он скоро умрет… завтра…

– Что ты такое говоришь? Оля, ты в горячке, ты нездорова…

– О нет! Я в своем уме… Я чувствую это, чувствую…

Ушла она лишь под утро. Зига, усталый и измученный, растянулся на постели. Но, несмотря на все переживания нынешней ночи, уснуть не мог. Господи, до чего истерична Ольга! Бдения у одра больного мужа совсем расшатали ее нервы. Ей бы на воды, на курорт… Зачем-то заставила его поклясться перед иконой! Впрочем, клятва эта ничего не значит: он, Зигмунд, вообще не верит ни в иудейского, ни в христианского Бога. С другой стороны… После смерти Евстафия Макарыча Ольга станет наследницей всего его состояния. По крайней мере, муж уверил ее, что так написано в завещании. А капиталы у Нереин-ского очень и очень немалые. На такие деньги можно безбедно прожить до старости, да еще детям останется… Кстати, о детях. Митя и Машенька славные ребята. И привязаны к нему, как к родному. Женившись на Ольге, Зигмунд, разумеется, их не оставит, как не оставил его самого полковник Вишневский. Но, в конце концов, семья на то и семья, чтобы о ней заботиться…

Но почему Ольга так уверена, что муж скоро умрет? Зигмунд вдруг вскочил и принялся нервно расхаживать по комнате. Конечно, он тяжело болен и его кончина ни для кого не станет неожиданностью, но все же… Откуда она знает, что это произойдет… завтра? Неужели…

Зелинский замер на месте, пораженный внезапной догадкой.

Не может быть! Но… Зачем же она так дотошно выспрашивала, как действует то или иное лекарство на больное сердце Нереинского? Нет, Оля на такое не способна… Она истерична, ревнива, но не злодейка из романа…

Не в силах больше мучиться сомнениями, Зигмунд зажег свечу и потихоньку поднялся наверх. Здесь все было тихо. Он толкнул дверь в спальню Ольги. Подошел к ее ложу. Она безмятежно спала, волосы рассыпались по подушке, щеки были румяны от недавних слез…

Зелинский вслушался в ее ровное дыхание и, успокоенный, вернулся к себе.

«После тяжелой и продолжительной болезни в возрасте пятидесяти семи лет скончался в собственном доме действительный статский советник в отставке, почетный гражданин Киева, член городской управы Евстафий Макарович Нереинский».

(Некролог из газеты «Киевские вести», 28 сентября 1896 года.)

1979 год Москва, пункт приема вторсырья № 398/2

– …никуда не брали на работу, – Эдик отхлебнул пива из горлышка. – Папашин фронтовой друг посодействовал. Он большая шишка. Без него бы мне сюда не попасть. Знаешь, какой блат нужен!

– И здесь блат? – изумилась Вика.

– А ты как думала? Это золотое дно. Люди такие деньги делают в других пунктах… Во-первых, сидят на дефиците. Налево толкают с наценкой. Книжные абонементы, опять же… Ну, и всякие фокусы с этим барахлом, – он небрежно пнул ногой узел с тряпьем. – Вот так-то, милая…

– И ты тоже этим занимаешься? – недоверчиво спросила девушка.

Эдик хмыкнул:

– Если б я занимался такими штучками, давно бы уже был не здесь. Получил бы денежки – и тютю куда-нибудь подальше. «Мой адрес не дом и не улица…» Мир велик.

– Уехать хочешь?.. – голос у Вики дрогнул.

– А кто меня выпустит? – безнадежно вздохнул Бодягин. – И куда? Фамилия у меня мамина, а национальность папина. А в Израиле нужно наоборот. Германия закрыта. Штаты – даже смешно думать. Вот если бы жениться на иностранке… Но макулатуру они не сдают…

Вика почувствовала себя уязвленной.

– Ты что, мог бы вот так, без любви?..

– Да это же фиктивный брак! Что, первый день на свете живешь, не слышала? Я просто троих-четверых знаю, которые так свалили. Платишь ей здесь где-то тысячу зеленых, а там спокойно разводишься… И получаешь полную свободу от жены и от КГБ. И потом живи, где хочешь, без всякой прописки, в любой стране, на любом континенте.

Вика молчала. Эдик, не замечая этого, продолжал:

– Кстати, в «Континенте» была недавно статья про наших за бугром. Все классно устраиваются. И смотрят на них, как на героев. Вот, например, Синявский… Или Щаранский… Тебе вообще хоть что-то говорят эти имена?

– Нет, – холодно ответила Вика.

– Ну, ты даешь! – возмутился Бодягин. – Зарылась в свои архивы и ничего вокруг не видишь. Разве можно быть такой равнодушной, бесчувственной, аполитичной?

– Зато я не торгую своим достоинством! – запальчиво выкрикнула девушка. – И не собираюсь платить тысячу долларов за то, чтобы на мне женился какой-то иностранец!

– Ну и не плати, тем более что у тебя все равно их нет! – в свою очередь завелся Эдик. – И сиди в своем советском говне, если на большее фантазии не хватает! – он постучал себя по лбу. – Пионерочка… Что тебе в голову вдолбили, в то ты и веришь!

– И верю! Это моя страна, и я от нее не собираюсь отказываться!

– Ага! Как в том анекдоте, – подхватил Бодягин, – про патриотов. Вылезает глистеныш из задницы: «Мама, смотри, как красиво! Солнышко, небо, травка! Почему мы не можем жить тут все время? Почему мы все время сидим в жопе, где грязно, темно и воняет?» А мамаша затаскивает его обратно: «Здесь наша родина, сынок!» Вот и ты так же…

Вика оскорбленно поднялась, демонстративно захлопнула «Блокъ-нотъ» и бросила его на стол. Перекинула сумочку через плечо и захлопнула за собой дверь.

– Дура! – запоздало крикнул Эдик ей вслед. – Это же теоретический спор!