Текст книги "Требуется ходячее бедствие (СИ)"

Автор книги: Александра Логинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

– Только двое. Второй прямо на капище башку себе об сосну расшиб, не успели довезти до двора.

В ожидании Мио я побрела к колодцу, откуда уже улетела жирная иволга – вернее, грузно спланировала вниз и ушла пешком в курятник показывать несушкам кузькину мать. Щелок ел руки, песок скоблил кожу, на душе царапались кошки. Рядом с поленницей стояла большая пятнистая корова и выискивала ромашки в зеленом травяном многообразии. Чем не собеседница?

– Колбасишься, подруга?

Буренка лениво отмахнулась хвостом, флегматично чавкая жвачкой. Я обернулась на громаду замка, стоящего на возвышенном утесе, и почувствовала себя несчастной. Так бывает, когда узнаешь, что уважаемые тобой люди однажды поступили очень неправильно.

– Они же не хотели дурного, понимаешь? Наоборот, жаждали помочь обычным людям. Как думаешь, милорд тоже?.. Не-е-ет, тут явно другое. И мы обе знаем, почему он так поступил.

Корова вскинула на меня характерный туповатый взгляд, раздраженно замычав, – ей не нравилась роль психолога. А, может, скотине человеческие проблемы до фонаря, лишь бы сено вовремя готовили.

Когда в бане смолкли крики и уставшая лекарка вышла из предбанника, держа окровавленные руки на весу, я махнула ждущему вознице и зачерпнула ковшом побольше воды.

– Франц – дурак. Дураком был, дураком и остался.

***

Ювелир маркграфа был именно таким, какого представляют себе девушки, читая исторический роман. Старенький, сгорбленный, с острым ясным взглядом и превосходным чутьем на сокровища. Драгоценные металлы плавились в руках господина ювелира, принимая фантастические формы: от классических орнаментов до причудливых миниатюр, выполненных серебром по ткани.

Сегодня господин ювелир беспрестанно вертел в руках массивное обручальное кольцо, предназначенное для аристократической руки маркграфа. Вертел – и сокрушался до слез.

– Старая разиня, оплошал как вчерашний дуголом. Вышвырнут меня словно грязную тряпку!

– Велико? – хмуро уточнила я.

– Настолько, что спадает! Полтора размера промаха, величайший позор в моей жизни! – простонал он.

По возвращении я застала чудесную картину: взвинченные слуги носились по замку, будто каждому вставили моторчик и выдали гору приказов. Почти правда: милорд раскомандовался прямо из постели, взявшись за работу безо всякой реабилитации. Еще вчера люди кисли в унынии и трауре, поминая лорда добрым словом, а сегодня стонали от забытой нагрузки.

Лорд Эшфорт работал прямо в кровати, накинув шитый золотом камзол и велев сколотить себе деревянный поднос на ножках, вроде кроватного столика для еды. В череде рыцарей, управляющих, старост деревень, главных пахарей и мастеров с фабрик ювелиру было не проскользнуть, чтобы снять новые мерки. Франц гнал замковых слуг прочь, разрешая им приходить по делу только ночью, после тех, кто специально приезжал в замок и хотел уехать до заката.

– Господин, вы сказали, что обручальное кольцо милорда ему велико на полтора размера. Якобы он похудел, да? Но люди не могут похудеть пальцами так сильно за пару-тройку недель.

– Признаться, это кольцо еще не принадлежит милорду, – ювелир утомленно вытер пот со лба. – Обручальное фамильное кольцо передается от отца к сыну, и раньше оно принадлежало почившему лорду. Милорд Франц сам сказал, что оно ему тесно, и приказал увеличить на размер, так сказать, с запасом. Как он мог предугадать, что похудеет?

– То есть будь кольцо прежним, то сейчас бы не спадало с руки маркграфа, пусть он и похудел?

– Думаю, оно стало бы впору, если раньше было тесно. Размер маркграфа уменьшился на половину, обычно этого хватает, чтобы… – ювелир замолчал, вытаращившись на меня.

– Чтобы украшение село свободно. Если увеличить на целый размер, оно будет слишком велико. Я ненадолго позаимствую у вас это колечко.

Мне было хорошо известно, где искать Винсента. Он собирал вещи, чтобы переехать обратно в Корнельскую башню, – подальше от родственной толкотни и ближе к своим обожаемым книгам, рукописям и колбам с концентрированной Тьмой.

Тихо сказав лакеям, чтобы подождали в конце этажа, я вбежала в спальню мистера Эшфорта и беззастенчиво ухватила его за руку. Мужчина замер, пойманный в буквальном смысле слова.

– Так и думала.

Обручальное кольцо Франца село как влитое. Винсент широко распахнул глаза, особенно ошарашенные за бликующими стеклами очков. Сквозь тепло мужской ладони я почувствовала, как ускорился его пульс.

– Вы делаете мне предложение?

– Что? Н-нет, – краска бросилась мне в лицо. Я мгновенно «скрутила» кольцо с безымянного пальца мистера и прижала к груди.

– Намекаете, чтобы я сделал? – заторможено спросил он.

– Нет же! Просто… Ничего! Извините!

«Катя, постойте, – спохватился ученый. – Куда вы? Что вообще произошло?»

Очередное и последнее доказательство того, что все было спланировано. Все: от моего появления в замке до якобы случайно уведенного Карла, забирающего серебряную шкатулку с дневником. Кукловода подвела только случайность… и противоречивые братские чувства. Осталось наверняка узнать одну крошечную деталь.

Мистер Палницки из уважения пропустил меня вперед. Спальню маркграфа заливал солнечный закатный цвет, озаряя оранжевым обои и придавая живой румянец бледному лицу лорда. Франц с торопливо грыз орехи, не размениваясь на полноценный ужин, принесенный слугами. Я со вздохом забрала у него чернильницу, перо и бумаги, не обращая внимания на раздраженный окрик, и пододвинула тарелку с диетической кашей.

– Мисс Фрол, однажды я вас казню за самоуправство.

– Спасибо, милорд.

– Вы начали звать меня милордом, как будто рассчитываете жить в нашем мире, – с невыносимой ехидцей произнес Франц. Аппетитный запах каши достиг его ноздрей. – Не надейтесь, я мигом выпну вас взашей как только женюсь.

– Да, милорд.

– Что это с вами? – встревожился он не на шутку. – Еще кто-то умер?

Я с огорчением отвела глаза, стараясь не выдать, как глубоко упрекаю его за безрассудство. Если очень постараться, маркграфа можно понять, но вся моя суть противилась сотворенному им, бастовала против его жизненного выбора. Так нельзя.

– Умерла моя надежда, что произошедшее с вами несчастье – случайность.

Брови мужчины, уже приведенные в порядок старательной невестой, взлетели высоко на лоб. Ужин остывал.

– Я знаю, кто принес в замок сломанный портал и положил его в вашем кабинете, где хранятся другие камни. Знаю, почему вы использовали его без сомнения по первой просьбе Элианны. Знаю, что человек, положивший целый портал в Тьму, чтобы испортить его, рассчитывал воистину на убийственный эффект – никто не должен был выйти из этого портала живым: или вернуться уже мертвым, или не вернуться вообще. Одного не понимаю. Зачем?

– Что зачем? – удивился он, неловко отставляя мисочку с орехами.

Правая рука маркграфа слушалась еще плохо, требовался массаж и лечебная физкультура. Мое сердце сжалось от горечи, но Франц ободряюще улыбнулся, как бы извиняясь за свою неловкость, и уверенно взялся за ложку.

– Зачем вы пытались убить себя, мой лорд?

Глава 39

Милорд прижимал платок к носу, сдерживая льющуюся кровь. Она хлынула внезапно от большого внутреннего напряжения, которое испытал Франц, пытаясь сохранить невозмутимость. Я в очередной раз подумала, что больного нельзя нервировать – как обычно, уже после нанесения стресса по голове пациенту.

– Вы бредите, – прогундосил маркграф.

– Спокойно, я никому об этом не сказала.

– Все равно бредите.

– Тогда как вы объясните это? «Я, маркграф Франц Эшфорт, завещаю наследуемое членство в северном военно-торговом альянсе своему племяннику или племяннице, урожденному Эшфортом, в том числе зачатому до брака »?

– Где вы это взяли? – опешил он.

– Под вашим троном. Неужели вы правда думали, что Элианна уже в положении?!

– Нет, что вы, – забормотал Франц. – Это для Мио… Если вдруг выяснится, что она все-таки…

Я впилась глазами в его смущенное лицо и кристально поняла – врет. Боже мой, он действительно исполнял каждый каприз своей невесты, искренне считая ее беременной от другого! Ни словом, ни взглядом не выдавал своих подозрений и продолжал любить обоих, самоубийственно желая им… счастья?

– Давно ли вам известно о чувствах Элы к Винсенту?

Идя сюда, я боялась гнева, отрицания или слез мужчины, доведенного до суицида жизненными оплеухами. Власть в его руках, еще не отмытых от крови, не значила ровным счетом ничего, потому что любимая с восторгом смотрела на другого прямо во время церемонии принятия регалий маркграфа. Когда королевский герольд засвидетельствовал становление нового маркграфа Эшфорта, растерянный и торжественный Франц увидел, как его радостная невеста бросается на шею Винсенту.

«От избытка чувств», – со смехом писал Франц в своем дневнике, радуясь, что рядом оказался его брат, а не посторонний мужчина. Случайный читатель не заметил бы подвоха, но я слишком долго анализировала чужие тексты, чтобы пропустить эту мелкую деталь – неуместный, несвойственный Францу юмор. И до боли меткую фразу, которую милорд использовал специально, опуская природу этих чувств.

– Обычный человек использует слово «эмоции», а не «чувства». В моем языке есть похожее выражение, но ваша государственная речь устроена хитро: между чувствами и эмоциями огромная смысловая пропасть.

– Ты читала мой дневник, – скрипнул зубами маркграф.

– Разумеется. Вы очень постарались, чтобы я его прочла. Даже подложили страницы из второго дневника, предусмотрительно сожженного, чтобы я не останавливалась в поисках ответов. Хотели, чтобы я больше возилась с Карлом?

Милорд убедился, что кровь больше не идет, и рывком отбросил платок. На пальцах остались красные разводы. Мужчина кивнул. Его лицо стало спокойным и сосредоточенным, как у человека, который знает, что делает.

– Да. С Карлом и Мио, чья природа не уступает по странности де Йонгу. Вы заметили, что она совсем не испытывает человеческих эмоций? Только удивление и исследовательский интерес, немного печалится или радуется лекарским успехам – и все.

– Я думаю, сирота душевно травмирована и воспитывалась…

– Она травмирована Тьмой, – жестко прервал он. – Как и Карл, ребенком попавший в эпицентр темного источника. Да будет вам известно, наша маленькая Мио за последние три года не выросла ни на сантиметр, не потолстела даже на килограмм. Я заказал для нее ботиночки со скрытым каблуком, чтобы она казалась выше, но еще пару лет, и скрывать не получится – время застыло для Мио. Она никогда не станет взрослой девушкой.

– Мой лорд…

– Или мы вылечим наш мир от Тьмы, или он рухнет, погребенный под ее безумствами.

– Мой лорд.

– Многие люди почитают ее больше отца и матери, веруя и боясь. Они скорее лишатся жизни, чем позволят уничтожить Тьму, но этот фанатизм, замешанный на фатализме, действительно приведет к вымиранию человечества.

– Мой лорд, я пришла говорить о вас, а не о Тьме. Не потому, что вы пытались убить себя раньше, а чтобы не дать вам совершить еще одну попытку. Я не позволю милорду снова наложить на себя руки.

Мужчина перевел взгляд на окно, прощаясь с весенним погожим днем. В его взгляде было бесконечное спокойствие, как у смертельно больного, обреченного человека. Человека, давно мертвого внутри и мечтающего привести свое живое тело и погибшую душу к единому знаменателю.

– Зачем мне жить, мисс Фрол?

– Ради самого себя.

Франц рассмеялся, будто услышал отличную шутку.

– Этот я втянул брата в страшное преступление, сам убил десятерых людей и позволил оборваться еще двенадцати невинным жизням. Я виноват в бесчисленных уродствах, по сей день ломающих судьбы моих подданных, я обрек мои земли на смерть, эгоистично мучил сердце любимой, три года добиваясь ее полного безраздельного внимания. Тьма побери, я взял женщину из другого мира, чтобы она исправила мои грехи! Теперь эта женщина доказывает ценность моей жизни, будто прочих унижений мне мало.

– Ваша смерть ничего не исправит.

– Я и не собирался глупо сдохнуть, – Франц равнодушно пожал плечами. – Сначала достать противоядие от Тьмы. Винсент бы разобрался, что к чему, увидев росток рдагового дерева.

Рдаговое дерево упоминалось в вырванных страницах дневника, лежащих в тайнике под троном вместе с завещанием. Я достала мятые листы, нашла нужный и медленно зачитала вслух:

– «Рдаговое дерево – мифическое растение мира вортанов, чья смола затвердевает в толще земной коры, превращаясь в минерал, отгоняющий Тьму». Раньше оно росло здесь, пока люди не уничтожили популяцию деревьев, делая из них превосходный древесный уголь. Ради него вы отправились к вортанам?

– Это шанс для моей земли.

– Сначала я так и подумала, когда прочитала ваш дневник. Благородно, смело. Но ради добычи спасения не идут в сломанный портал, желая глупо сдохнуть , как дешевый герой. На что вы рассчитывали? Что Эла будет рыдать над вашим гробом, а Винсент поймет, какого замечательного брата он потерял?

Лорд остолбенел от моего нахальства.

– Вы!..

– Поди, и в детстве мечтали умереть от неизлечимой болезни, чтобы мамочка и папочка рвали волосы от горя, говоря, как сильно любят младшего сынишку? – съехидничала я.

На самом деле внутри все дрожало от страха. Я не психиатр, умеющий подобрать слова для пациента, простившегося с жизнью. Одна лишняя фраза добьет Эшфорта, разорвет душу в клочья, и проблеск сомнений в его глазах, за который надо уцепиться, навсегда погаснет.

– Хватит! – помертвел Франц, до хруста сжав кулаки.

– Готова спорить, ваши фантазии обрывались на моменте чудесного воскрешения: всерьез умирать-то не хотелось, а «выздороветь» страшно – родители снова забудут младшего, обратив все внимание к Винсенту. Я права?

– Да, – машинально сглотнул он. – То есть… Мисс Фрол, как вам удается выбесить меня одним словом?!

– Опыт, стаж, квалификация. Мой лорд, я не буду с вами нянчиться – для этого есть Элианна. Не дам вам безусловной родственной любви – это дело Винсента. Если честно, я вас слегка ненавижу за то, что украли меня из дома и вытрепали нервы своей комой.

– Но…? – с надеждой спросил он.

– Но я глубоко уважаю вас за то, что перед своим уходом вы позаботились о каждом человеке, который был рядом.

Ворох записок полетел на кровать. Куча квадратных листов, педантично заверенных печатью и подписью, напоминали гору валентинок: для слуг, поверенных, старост деревень, управляющих фабрик, друзей, дальних родственников, Карла, Мио, и, конечно, любимой няни. Последнюю, самую важную для меня записку, я достала из кармана платья.

– «Одарить мисс Екарину Фрол мерой серебра, равной ее весу». Как мелочно с вашей стороны не посоветовать мне толстеть.

– Издевайтесь, сколько хотите, – маркграф по-мальчишески покраснел, попавшись на добром деле. – О вас же забочусь.

– Уважаю, – повторила я. – В день, когда ты шагнул портал, мы были едва знакомы и вечно собачились по мелочам. Это для меня прошли недели, за которые ты, сумасшедший, стал вторым по значимости лицом, а для вашего сиятельства я как была незнакомкой, так и осталась. Но вы сочли важным позаботиться обо мне.

– А кто стал первым?

– Неважно.

Глаза Франца догадливо блеснули. В отличие от брата-теоретика, маркграф использовал смекалку прикладным способом, мгновенно складывая два и два. Ядовито улыбнувшись, мужчина тут же перехватил инициативу.

– Ви…

– Забудь.

– Винс…

– Замолчи! – я плюхнулась рядом с ним на одеяло. Учуяв чужую слабину, Франц мгновенно оживился. – Тебя не учили беречь чужие чувства, суицидник?

– А тебя, нахалка? – ухмыльнулся он, пихая меня на пол. – Ты меня ужасно раздражаешь!

– Я профессиональная скандалистка. Рекомендации из очередей, поликлиник и пунктов выдачи товаров прилагаются. Рассказывай, что у вас произошло с Падмой.

Франц выпучил глаза, от неожиданности потеряв ехидство. Лорд и леди Ланкрофт остались в замке как ни в чем не бывало, с невинным видом заявив, что услышанное мной – мерзкая выдумка. Герод оскорбился лживым бредням попаданки, обвиняющей их чету в сговоре против уважаемого зятя, и сухо потребовал доказательства. На мисс Косту я не надеялась, поэтому временно плюнула и остыла – их план все равно провалился.

Временно. Пока не найду что-нибудь стоящее на этих сволочных графов.

– Когда успели разнюхать? Не выношу людей, которые лезут мне под кожу, – буркнул маркграф. – Дело было ровно два года назад, когда в саду расцвел первый кремовый нарцисс.

Сияющая графиня-невеста собрала чудесный букет, прогуливаясь с подругами по поместью жениха. Франц, оглушенный свалившимся счастьем, внезапно оробел и прятался в замке, подсматривая за молодой графиней из окна. «С детства вместе» – ерунда, маркграф смущался красоты своей любимой и срывался на фальцет, как подросток, увидевший журнал для взрослых.

Особенно его нервировало, что красавица спит буквально за стеной. Ночи стали бессонными, мысли – спутанными, фантазии с каждым днем обрастали бесстыдными подробностями, и молодой аристократ боролся с напряжением давно известным способом.

– Уволь меня от подробностей!

– Другим способом! – взъярился он. – Работой!

Счастье, что работы было выше крыши. Франц сидел за свечой до полуночи, пока не доверяя цифры и приказы угодливым стряпчим своего отца. Тогда-то мисс Коста и предложила ему свои услуги писаря, а позже – архивариуса и нотариуса в одном пере. Элианна яро поддержала подругу, на свою беду помогая ей быть ближе к жениху.

– Она была хороша с первого свитка, – протянул маркграф задумчиво и туманно. – Как сейчас помню, донос на дворецкого, написанный анонимной рукой. Я хотел сжечь и забыть, но Падма сравнила почерк с другими бумагами на столе и моментально вычислила доносчика – старого мерзавца ключника, оставленного отцом из милости доживать лета на теплой сытной должности.

– У нее тоже были к тебе тайные чувства?

– Нет, никогда. Через месяц ее возненавидели все: от семейных поверенных до последней поломойки. Мисс Коста вскрывала подлоги, перетрясала подоходные книги, скрупулезно считала каждый унар в налоговых свитках и умудрялась оставаться беспристрастной. Можете мне не верить, но не Падма начала войну с прислугой.

Пока Эла порхала по замку феей, указывая пальчиком на «недочеты», и слуги с поклонами меняли вековые устои Эшфорт-Холла ради графини, Падма зубами грызлась за свое место в архиве маркграфа. Ее трижды пытались подставить, многократно подкидывали ей якобы ворованные деньги, один раз покушались на жизнь и ежедневно оскорбляли за спиной. Однако мисс Коста была осторожна, и с каждым днем ее подозрительность росла, а характер закономерно портился.

– Теперь ты понимаешь, почему слуги называют Падму ужасной стервой, а мы ценим ее, невзирая на сложный нрав?

Я осталась непреклонной.

– Она избивает слуг.

– И подчас жестоко, – вздохнул Франц. – Но никто из слуг для битья не ушел из замка по своему желанию: им платят большие деньги и освобождают от трудовых обязанностей. Это давняя традиция, мисс Котя, рабы готовы продавать свое здоровье за серебро. Еще и сами подерутся за это место.

– Может, они соглашаются лишь потому, что всеобщий отказ не остановит таких как Падма? – я слегка рассердилась. – Завтра старые слуги для битья уволятся, а новые не найдутся – разве это отрезвит вас, аристократов? Нет, вы продолжите быть садистами, но уже бесплатно.

– Благослови вас Тьма жить с Винсентом долго и счастливо! – в сердцах сплюнул лорд. – Фанатики морали!

– И поборники гуманизма. Или это слово вам незнакомо?

– О Тьма, ты невыносима! Хорошо, завтра я издам указ: если все слуги для битья решат выйти из игры, побои прислуги любого ранга станут незаконными. Довольна?!

– Вполне.

– Только я клянусь, никто не уволится, – с глубоким удовлетворением ответил он. – Ты ругаешь дворян, но забыла, что речь о госпоже Падме – такой же простолюдинке, как ты сама. Для вас, безродных, бить и быть битыми естественнее, чем для аристократов.

Возразить было нечем. Лучшие надсмотрщики – вчерашние рабы.

В один злосчастный день завистники молодой госпожи достигли цели – Падма не глядя подмахнула пустую бумагу, на которой младший писарь честно обещал написать эссе для поступления в академию Тенебриса. Мальчишка нуждался в поручительстве действующего специалиста, прочитавшего и одобрившего эссе, и мисс Коста помогла ему, в отличие от других архивариусов не боясь взрастить конкурента. Да и чего важного могла подписать рядовая нотариус без печати и подписи самого маркграфа?

– Что она подписала? – спросила я, обмирая сердцем.

– Фальшивую расписку о погашении моего долга в публичном доме, – криво ухмыльнулся Франц. – Якобы Падма, как мое доверенное лицо, заверила подлинность этой расписки, переданной хозяйкой борделя, и педантично сохранила документ. Подосланный ублюдок писарь сделал копию и тайком подложил ее на порог Элианны с наилучшими пожеланиями. Бумагу нашла Флора и, хвала ее разумности, первым делом строго потребовала ответа у Падмы.

Фикцию планировали использовать, чтобы разорвать объединение двух перспективных родов. С Элы сталось бы собрать вещи, своих людей и вернуться к родителям, заодно низвергнув мисс Косту в грязь за содействие изменщику. Для Падмы это было приговором. Ополоумев от ужаса, она бросилась в спальню маркграфа, умоляя его о прощении, и, пока сонный мужчина хлопал глазами, девушка решила его убедить.

– Переспать с тобой? – я не поверила своим ушам.

– В те дни разочарование госпожи Косты в людях было на высоте. Ее ничуть не удивило содержание подложной расписки, она сочла эту бредятину правдой, только испугалась за свою жизнь. Ведь будь я ходоком, мог бы и казнить дуру за такую оплошность.

Падма развязывала шнуровку юбки, готовясь обменять свою невинность на сохранение головы. Если маркграф настолько любит женщин, что задолжал целому борделю, то простит ее за пару часов в койке, которые можно перетерпеть. Мисс вовсе не ошарашила «истина» о маркграфе, будь он хоть завсегдатаем грязных притонов – пусть берет ее, сколько хочет, лишь бы не запорол насмерть за всплывшую правду.

Потрясенный Франц обескуражено пялился на женскую наготу, считая себя то ли сошедшим с ума, то ли спящим, и спросонья не мог выдавить ни слова. Подозрения в умопомешательстве окрепли; в дверь внезапно заколотили со страшной силой – Эла тоже прочитала фальшивку. Смысл происходящего достиг Эшфорта в миг, когда отчаявшаяся Падма уже пачкала его помадой, не переставая покаянно молить о пощаде.

– Почему ты не сказал Элианне правду?

– Потому что Падма не блефовала. Она действительно хотела обменять тело на право жить и работать в архиве. – Процедил Франц. – Не на деньги, подарки или титул, а на право зарабатывать честным трудом и не быть наказанной за чужой блуд. Эла бы ее выгнала, невзирая на дружбу, назвала бы предательницей и была бы права.

– Значит, пожалел?

– Пожалел дважды. Сначала Падму, потом – о своей жалости. С тех пор, после долгих разбирательств и этого грязного, бредового недоразумения, оставленного в секрете, госпожа Коста стала пристально следить за моей верностью Эле. Сами помните, как лакеи по ее указке шпионили за нами.

– На воре и шапка горит, – прыснула я. – Есть еще секреты? В моем мире принято выговариваться перед смертью священнику, чтобы он отпустил грехи. Разрешаю вывалить на меня тайны перед новой попыткой.

Франц запнулся. Горящие возмущением глаза слегка потухли, дымка беспросветной тоски и угрюмой решительности снова наползла на его лицо. Почувствовав себя неуютно, маркграф интенсивно потер руки, прогоняя могильный холод, живущий в душе целых три года. Здесь и сейчас я прекрасно видела, сколько боли несет в себе этот… с позволения, недолюбленный мальчишка. Как страстно он мечтает быть сильным, уважаемым, нужным и любимым своей семьей – взять то, что не гарантируется ребенку даже в благополучном богатом роду.

Я сильно сжала его ладонь, пытаясь объяснить, скольким людям он на самом деле нужен. На этого человека рассчитывает, без малого, целое маркграфство, его гибель станет трагедией хлеще, чем смерть всех предыдущих лордов вместе взятых.

– Никто тебя не любит, никто не приголубит, уйдешь ты на помойку, наешься червячков.

– Кусачая язвочка, – простонал он. – Хватит издеваться над моим…

– Подвигом? Горем? Благородным, но тупым решением осчастливить всех и гордо умереть?

Милорд забулькал от возмущения, как кипящий самовар. Красивая физиономия налилась алым цветом стыда, столь редко украшающим Франца, отчего я невольно залюбовалась произведенным эффектом.

– Тебя любят за то, что ты есть, дурак. Можешь снова попытаться убиться веником, а можешь встать и по-настоящему жить. Только сначала расскажи о рдаговом дереве на тот случай, если сделаешь неправильный выбор.