Текст книги "Требуется ходячее бедствие (СИ)"

Автор книги: Александра Логинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Глава 37

В спальне маркграфа пахло просто отвратительно: разлитым спиртом, прогорклым жиром, золой и немытым телом, чей больной запах пытались залить духами. У изголовья кровати стоял де Йонг, пристально следящий за каждым движением ресниц пробужденного аристократа.

Эла не глядя подвязала пышный, украшенный блестками подол роскошного кремового платья и собственноручно отжала мокрую тряпку, с невиданной робостью приложив ее ко лбу жениха. Глаза невесты были сухи, а Винсент неожиданно смахнул единственную слезу, не успевшую стечь по щеке. Меня саму будто ударили под дых – настолько яркими показались бирюзовые глаза Франца.

– Любовь моя, – дрогнув, прошептала Элианна. Все ее непролитые слезы собрались в пропавшем голосе. – Здравствуй.

– Зд… Здрав… ствуй, – маркграф с трудом сосредоточил расфокусированный взгляд. – Люби.. мая… Брат?..

Мистер Эшфорт, не веря происходящему, выдавил улыбку и очень многозначительно сказал:

– Гхм.

Желая поддержать Винсента, я мимолетно прикоснулась к его ладони, стремительно оценивая больного. Франц полусидел на подушках, целомудренно прикрыв ночной рубашкой желтовато-серую кожу шеи, выцветшую от долгого стояния мужчины одной ногой в могиле. За милордом ухаживали в силу примитивного разумения: иногда мыли, мазали пролежни мазью и пару раз оцарапали щеки острой бритвой. Из подбородка пучками лезла длинная щетина, которую Франц нервно тер большим пальцем с отросшим ногтем. Несуразный, худощавый, нуждающийся в полноценной гигиене, он сумел обрадовать нас больше, чем любой лощеный франт на балу.

– Ты правда жив? – солнечно улыбнулась графиня.

– Сохраняйте панику, не поддавайтесь спокойствию, – спохватилась я. – Может, это агония. Лорд, сколько пальцев я показываю?

– Два. Но… почему… средние? И на разных… руках?

– Кхе-кхе, речь быстро восстанавливается, – я смущенно спрятала руки за спину. – Как вы себя чувствуете?

Мио размачивала сухари в молоке, чтобы впервые за долгие дни нормально покормить пациента.

– Он не спит уже сорок минут. Я не знала, смогу ли попасть в бальный зал, поэтому велела милорду произносить гласные звуки, не напрягая горло. Совсем скоро его голос вернется, но встать его сиятельство сможет только через несколько дней.

«Как раз к свадьбе», – отразилось на лицах присутствующих. Один Карл выражал безмятежность, и Падма затихла в углу на стуле. Мисс Косту принесло случайным ветром, когда мы вчетвером рванули в покои маркграфа. Кажется, толстушка до дрожи боялась оставаться с родителями Элы в одном зале, поэтому увязалась за нами, невзирая на мой яростный взгляд. В душе маялась мысль, что Падма, должно быть, неравнодушна к маркграфу, и только поэтому я не выгнала ее взашей.

– Что произошло? – слабо спросил Франц, механически проглотив раскисший сухарик.

Присутствующие набрали побольше воздуха… и шумно выдохнули, потеряв силы. Уложить прошедшие недели в культурные слова было невозможно. Но урожденные аристократы быстро нашли крайнего.

– Екатерина, – Винсент просительно кивнул.

– На Тенебрис напали саблезубые медведи, волки принесли бешенство, крестьянка повесилась от любви и нищеты, леди Флору пытались отравить чаем, умерла парочка детей, вас почти объявили мертвым. Ах да, Элианну хотят увезти и выдать замуж за кузена.

Маркграф медленно повернул голову, одаривая меня тяжелым укоризненным взглядом, и закатил глаза, снова потеряв сознание. Мы с Винсентом растерянно переглянулись под ругань Мио, скорбно всплеснувшей руками, – пациент активно вырывался из лап медицины, прося убежища на том свете.

– Я понял… в чем моя... ошибка, – прошептал Франц, едва придя в себя. Слова давались ему с трудом, но он уверенно продолжил: – Чтобы не стать эпицентром… проблем вместе с попаданкой... ее нужно вызывать на другой конец королевства. Пока волна… проблем докатится до тебя… как беспощадное цунами, ты успеешь заверить… свою последнюю волю.

Я прыснула, зажимая ладонью рот и сдерживая внезапный смех. Ворчи сколько хочешь, ругайся, угрожай, только живи!

– Да, милорд.

Франц наградил меня подозрительным взглядом и с брезгливостью откинул одеяло трясущейся рукой. Мы с Падмой синхронно отвели глаза, пока Винсент помогал маркграфу сесть и напиться теплой воды. Я случайно заметила уродливые шрамы на ногах лорда Эшфорта – там, где раны зашивали в большой спешке.

– Кузена на кол, – постановил Франц, вытерев мокрый рот.

– Он не ваш вассал, милорд.

– Все равно на кол. Сестра жива?

– Жива и почти здорова. Ваше сиятельство, вы помните, что произошло?

– Я открыл портал к вортанам, – уверенно ответил он. – Шагнул в него и увидел черную вспышку. Было... весьма больно.

Стоило ему договорить, как мой затылок резко онемел – явный признак упущения. Душу царапнуло смутное подозрение, которое я не смогла осмыслить и на всякий случай спросила:

– Вы не заметили, что камень сломан?

– Сломан? – искренне удивился Франц. – Не может быть, брат сам настраивал и проверял каждый портал в замке. Будь он сломан, Винсент тотчас унес бы его в мастерскую. Да, Вин?

Мистер Эшфорт пораженно молчал, не найдя слов в ответ. Безоговорочная уверенность, что у старшего брата все под контролем, буквально источалась Францем как непреложная истина. Впервые при мне Винсент жутко покраснел.

– А если он правда сломан, то я сам виноват, – заторопился Франц, тонко прочувствовав ситуацию. – Мисс Фрол, Тьма вас побери, изъясняйтесь четче! Хотите сказать, что меня покалечило в портале?

– Не кричи на нее! – внезапно возмутилась Элианна. – Мисс Котя сделала так много для наших владений, она заслуживает уважения. Да, сломанный портал выбросил тебя обратно, и мы... почти потеряли надежду.

Маркграф задумчиво потер лоб, как бы пытаясь собрать воедино свои воспоминания и слова невесты, которая неуловимо изменилась с их прошлой встречи. Больше своей слабости его изумляла гордость и сила, возникшая в Элианне за время, пролетевшее для него в один миг. Франц хмурился, держа марку, заставляя сонный мозг работать, и раз за разом спотыкался о решительность, излучаемую Элой. В конце концов он беспомощно развел руками – сказать ему было нечего.

– Мне… жаль, – откашлялся милорд. – Извините, что доставил вам много хлопот. Долго я…?

– Без малого три недели.

На лице Франца явственно проступила досада. Так злятся на самого себя, прошляпившего последний шанс или добровольно отказавшегося от авантюры, в будущем принесшей большие деньги рискнувшим. Злится ли он на себя или на несчастливую судьбу? На короткий миг показалось, что глаза лорда заблестели от соленой влаги.

– Лежи! – всполошилась невеста, силой укладывая его на кровать. – Сперва отдохни как следует, потом уже поднимайся.

– Но дела не терпят отлагательств.

– Потерпят, – непререкаемо ответила Эла. – Сейчас у тебя нет иного дела, кроме выздоровления и отдыха.

– Отдохнул уже, – проворчал Франц, против воли смыкая глаза. Мио загадочно улыбнулась стакану с водой, из которого пил маркграф. – Как же меня угораздило, Тьма помилуй? Ничего не помню, только темноту и боль. Теперь все хорошо, можете больше ни о чем не беспокоиться. Любимая, ты подожди меня еще немного, ладно?

Графиня с достоинством кивнула, пальчиками подобрала подол и отошла к окну, украшенному каплями ночного дождя. Где, наконец, и разрыдалась. Она плакала отчаянно, судорожно обнимая себя за тонкие плечи, и глотала вязкий тугой комок боли, живший в горле неделями. Плакала горько и удивительно тихо – чтобы неосторожный всхлип не разбудил заснувшего жениха. Мы все разделяли ее чувства.

– Вы тоже поплачьте, – тихонько предложил Винсент.

– А, может, вы? – насмешливо ответила я, тут же смутившись своей колкости. – Не имею дурной привычки лить слезы по живым.

Спустя долгие пятнадцать минут Эла прижалась лбом к прохладному стеклу, за которым сверкали молнии, и тихо помолилась за здоровье возлюбленного. Я пригляделась к лесу, чернеющему на горизонте, – туда, где жила ужасающая Тьма и стояло древнее капище, предназначенное для поклонения ей. На деверя графиня ни разу не взглянула.

Подойдя ближе, я крепко сжала ее обнаженное предплечье. Осталось еще кое-что.

– Миледи, вы спрашивали, как бы поступила я. Когда у меня потребовали поддержать несправедливое увольнение старожила, кабальные условия труда и незаконные штрафы, я встала на защиту своих коллег.

– Правда? – обнадеженно улыбнулась Элианна.

– Правда. Эти же коллеги меня и сожрали, когда им предложили премию за мелкие подставы, позволяющие уволить меня по статье, – холодно закончила я, разбивая ее надежды.

Где-то в углу испуганно вздрогнула Падма.

***

– Госпожа попаданка, вы уверены? – осторожно уточнила экономка.

На скотном дворе истошно завопил третий петух, надрывая луженую глотку во славу вставшего солнца. Свежий майский воздух, особенно головокружительный после грозы, шевелил кисейные занавески, открывая злополучную стену, у которой мне довелось стать участницей грязной сцены.

– Уверена, ступайте, – я отмахнулась от помощи, вытащив из волос длинный завиток праздничного серпантина. – Справлюсь.

Ивовая метла споро танцевала в моих руках, сметая крошки, конфети и мусор в три большие кучи. Запах гари от сожженной обивки драгоценнейших кресел из красного кедра почти выветрился вместе с приторно-кислым ароматом алкоголя, пролитого на скатерти. Поначалу меня озадачил странный пункт расходов в смете бала, не имеющий названия, и сумму на эти расходы закладывали очень приличную. Помощник казначея не смог внятно объяснить, чем обосновано столь хамское нецелевое расходование средств. Но сейчас я его не виню – предсказать буйство аристократов не смог бы никто.

Надо сказать его сиятельству, чтобы требовал с гостей возмещение ущерба обходными путями – подарками и благотворительностью в фонды его будущей жены, а освободившиеся унары тратил на премии слугам. Ибо к рассвету служанки и лакеи валились с ног, едва не плача от боли в варикозных ногах.

Избавиться от прислуги было просто. Куда сложнее выдворить дворян.

– Вам нужен сон, – я мягко и с любовью упрекнула Винсента, забирая у него совок на длинной ручке. – Забирайте леди Элианну и ступайте отдыхать.

Мистер Эшфорт оживал на глазах, как зеленый росток с приходом марта. Сгорбленные плечи расправились, бледные губы тянулись в улыбке, вместо праздничного фрака ученый натянул свой любимый свитер и стал похож на домашнего залюбленного кота. Только серебристая паутина в волосах напоминала о пережитом им горе.

– Я не засну, даже если захочу.

Искрящийся от счастья, он вызывал неудержимое желание поцеловать его. И такое же неудержимое желание выгнать прочь из бального зала.

Завершая подготовку к свадьбе, невеста сама взялась пересаживать крепкие, давшие стрелки тюльпаны в грядки, окружавшие беседки. Ею опытно руководила Ирина Семеновна, и любо-дорого было смотреть как они возятся на улице подобно невестке и свекрови.

Мне бы успокоиться, но душу царапало чувство, что слишком все стало хорошо: Франц очнулся, Эла взяла себя в руки, мерзкий план Ланкрофтов уже, считай, провалился. Обошлось , как сказали бы умные люди. Я не считала себя особо умной, поэтому не спешила радостно выкидывать из головы дела минувших недель.

– Как же вы это сделали? – риторически спросил Дарен, созерцая отколотую каменную плиту. Некогда там тоже планировали сделать тайник, но потом забыли.

Бывалого воина, имевшего в подчинении дюжину рыцарей, было трудно чем-то удивить. Сколотый плитняк весом в пятнадцать килограммов лежал рядом – ждал, когда его посадят обратно на крепкий цементный раствор. Янг с недоверием слушал мое лопотание и подозрительно косился на ладошку, способную запросто покалечить стену.

– У госпожи Фрол тяжелая рука, – подытожил Винсент.

Это был едва ли не первый раз, когда ученый запросто находился в одном помещении с бывшим другом, не принуждаемый этикетом или обстоятельствами. Потому Дарен и крутился вокруг окна, принимая озадаченный вид, – другого повода задержаться рядом с Винсентом у него не было. Плечи воина резко напряглись.

– А то, – коротко согласился он с осторожностью канатоходца.

– Что вы искали, мисс Котя?

Любое неверное слово могло еще больше настроить этих двоих против друг друга. Я тяжело вздохнула, тщательно подбирая слова:

– Клад. Не мне вам объяснять, что за последние дни бюджет маркграфства слегка просел. Пришлось искать новые источники финансирования.

«У тебя проблемы с деньгами?» – чуть не ляпнул Дарен, повернувшись к Винсенту, но, слава богу, удержался в последний миг. Такого мистер Эшфорт ему бы точно не простил.

– Ну-ну, – хмыкнул Винсент, не поверив ни одному слову.

Его мысли витали вокруг спальни брата, и он готов был спустить мне с рук что угодно – по какой-то необъяснимой причине я удостоилась стольких благодарностей, сколько и Мио. Едва закрыв дверь покоев маркграфа, Винсент и Эла глубоко склонили головы передо мной и лекаркой. Брови Мио чуть-чуть взлетели вверх, но больше девочка ничем не выдала своего удивления. Я же почувствовала себя крайне неловко от горячей благодарности, не заслуженной даже наполовину.

– Облицовку починим, унары – заработаем, – добродушно хмыкнул он. – Все порталы я перепроверил трижды, можно хоть завтра отправляться в мир морских девиц за редчайшими водяными ланями, чье нежное мясо полезно для молодости.

Ссыпав мусор в плетеные берестяные коробы, я намотала половую тряпку на метлу и незаметно подошла к трону, оставляя влажный след на полу. Дарен сообразительно вынес мусор в коридор и остался там, интуитивно уловив, что деятельная попаданка, чего доброго, запряжет его быть поломойкой. Когда на мою спину легла теплая рука ученого, я ничуть не удивилась.

– Послушайте, мисс…

– Винсент, я…

Темный мир, еще не вылезший из эпохи гнусного лицемерного феодализма в просвещенный, но не менее двуличный гуманизм, был мне по-прежнему противен. Беспорядочные суды с детским подобием законов, безраздельная власть в руках аристократов, невежественная преданность диковатым традициям, сколь бы глупы и вредны они ни были… Я обожаю свой двадцать первый век! И ни за что не соглашусь жить здесь.

Но почему среди всех людей моего родного мира не отыскалось человека, в чьих объятиях мне было бы также спокойно и тепло, как в объятиях Винсента?

– Спасибо. Спасибо, моя мисс, – горячо прошептал он. Слепые прикосновения к волосам, шее и плечам гоняли по телу мурашки. – Благодарю, что были со мной и в горе, и в радости.

«И в горе, и в радости…» – сердце сладко защемило от знакомых с детства слов. А от короткого «моя» умные мысли вовсе захотели вылететь из головы. От безумства удержал трон, маячивший перед глазами. Я должна проверить. В самый последний раз. Если ничего не найду – отступлюсь, уйду и забуду о ранах Франца, доставивших немало головной боли.

– Я будто и не жил до сегодняшней ночи, – шепотом продолжил мужчина. – Ел, спал, говорил сквозь туман. У нас принято сравнивать женщин с луной и звездами, но ваш свет подобен маяку, ведущему сквозь шторм уже обреченных на гибель моряков.

– Значит, дальше живи за двоих – за себя нового и себя прежнего, – пробормотала я, плывя и тая.

– Как только брат встанет на ноги, я оставлю замок и перееду в Тенебрис. Нельзя вводить в искушение чужую жену, это давно следовало сделать. Если маркграф будет дознаваться, я даже готов рассказать ему правду… Такую, которая не навредит молодой леди Ланкрофт.

– Зря. – Я оторвалась взглядом от трона и повернулась к ученому. – Графиня уже начала переосмысливать свои чувства. Ручаюсь, ее девичьи грезы уже разбились о суровую реальность, где есть чужая боль, смерть, горе и тяжелые минуты, способные подсказать Эле, кого она на самом деле любит.

Винсент пристально и долго смотрел мне в глаза, сокрушительно ломая остатки дистанции своей близостью. Мечты или нет, но сердце ухнуло в желудок, подскочило к горлу и суматошно забилось в ожидании долгожданного поцелуя. Возможно, это станет единственным утешением перед болезненным ударом, предвещенным мной не далее как три часа назад.

– Господа, а не отправиться ли нам в Тенебрис? – жизнерадостно предложил Янг, ворвавшись обратно в бальный зал. Хорошее начало придало ему смелости. – Купим тканей, чтобы пошить Францу новый гардероб, а то отощал – смотреть больно.

– Лорд Янг!.. – хором простонали мы, не успев на жалкий миг. Я уже почти ощутила тепло чужих губ!

Не злясь, но ворча, мистер Эшфорт выпустил меня из объятий и с силой пихнул Дарена на выход. Тот ахнул – ни дать, ни взять радостная девка, получившая нежданный подарок. Проводив их многообещающим взглядом, я плотно закрыла маленькую дверь, убедившись, что никто посторонний не войдет, и безошибочно нащупала деревянную панель, скрытую под золотистой накидкой трона.

Тайник. Тот самый, о котором давно забыли родители Эшфортов за ненадобностью, но обязательно помнил их младший сын. Маленький, ровно с ладонь, идеально подходящий для сложенных вчетверо бумаг. Или мятых комков, лежащих в чистой выемке, без паутины и пыли. Я могла не тратить время на стену – их не станут ремонтировать в ближайшие пятьдесят лет. Лорду Эшфорту требовалось место, которое рано или поздно отыщут.

– Значит, ваше сиятельство не выкинул оторванные страницы, – я безошибочно определила содержание бумаг. Личный дневник Франца, уже сожженный Карлом. – А это что за ерунда?

Среди одинаковых сероватых листов спряталась мягкая выбеленная картонка с вензелями. Заголовок, стоящий ровно посредине листа, не понравился мне сразу. Глаза необычайно ясно и четко увидели строчки, как человек, идущий на эшафот, видит свое недолгое будущее. Последняя надежда на роковое совпадение растаяла, утекла сквозь пальцы, держащие мятую бумагу. Проклятую бумагу.

Глава 38

Слепец сидел на завалинке деревянной избушки, привалившись согнутой спиной к нагретому солнцем брусу. Больной хребет радовался теплу, отданному родными липами, из которых его прадед построил сначала сруб, потом временную хату, а потом – добротную избу на шесть поколений. Младшее из тех поколений возилось под ногами, вычесывая против шерсти большую черную кошку с обрезанными усами. Та фырчала от беспокойства, но терпела, позволяя глупым трехлетним шкодникам ласково трепать ее роскошный – не в пример другим черным кошкам – хвост.

– Спасибо, дочка. Гноятся в последние дни, сил моих нет, а невесток звать не хочу – заразятся небось.

Я в последний раз обернула чистую белую повязку вокруг слепых глаз деревенского деда, покосившись на миску – в ней сохли тряпки со сцеженным гноем. Мио клялась, что примочки из тертого собачьего клубня помогут старику не умереть от сепсиса, замешивая этот клубень на чистом спирте. Ожога дед не боялся – под повязкой все равно не видно, а гной мог легко попасть в «саму голову» и навеки упокоить слепца, чего семья старика серьезно опасалась.

Собачьим клубнем называли растение, вроде мелкой дикой картошки, несъедобной и горькой, обладающей лечебным свойством изгонять заразу из ран. Добывали его, как и многие лекарственные растения, в мрачном лесу.

– Девонька, уважь в последний раз, – вдруг попросил он, вытаскивая неподвижную левую руку из добротного кафтана. – Глянь, чего там с рукой сталось.

Меня готовили к этой просьбе, поэтому я кивнула, забыв, что старик не видит. Его левая ладонь до самого локтя была спрятана под льняным отрезом, опавшим на землю от легкого движения. Под солнечным благодатным светом черная курчавая шерсть, покрывшая руку с отросшими ногтями, смотрелась по-особенному страшно. Только подушечки пальцев были человеческими с розоватой нежной кожей, отнюдь не принадлежащей старику. Уродливая конечность не могла быть ни человеческой рукой, ни звериной лапой. Наверное, так выглядела бы рука самого черта.

Старик безошибочно повернул ко мне голову, скрывая затаенную улыбку.

– Без изменений.

– Спасибо, девочка! – притворно обрадовался слепец, быстро заматывая руку обратно, пока кто-то из маленьких внучек не увидел.

В деревню Сольвик с ранней весны повадились залетать птицы. Обычное дело для поселения, стоящего с западной стороны леса, где на поверхность выходил бойкий родник, ставший широким ручьем. Сила, бьющая из-под земли, была столь велика, что жители деревни хвастали, мол, дальше ручей превращается в полноценную реку – родоначальницу какого-нибудь моря.

Птицы и птицы, невелика проблема, подумала старшáя деревни, велев сыпать им прошлогоднее зерно под окна. Ребятишки с удовольствием кормили горихвосток, дубоносов, соловьев и зябликов, взрослые радовались, что засеянные вдалеке пашни остались без птичьего внимания. Все бы ничего, но спустя месяц люди внезапно заметили, что лесные пичуги начали расти…

– Поймал! – взвился над огородом счастливый мальчишеский голос.

Троица пацанов не старше десяти лет выпрыгнула из засады с камнями и граблями, приготовленными для охоты. Голые животы не липли к спине, первый загар замарал мальчишеские плечи, и искренние азартные улыбки свидетельствовали, что в деревне не голодают.

«Еще бы они голодали», – подумала я. В руках самого старшего пацана раскачивался воробей размером с добрую тыкву. Гигантская иволга, сидевшая на колодце в десяти шагах от завалинки, бессмысленно наклонила голову – с кулак, не меньше – и равнодушно запела весеннюю песню. Рядом с дедом лежал заряженный самострел. Когда добрые люди перестали кормить птиц, те тоже не думали голодать.

– Можете смело есть пшено, оно не отравлено. Дело в родниковой воде.

– Мы испокон веков эту воду пьем! – возмутился дед, будто над его святыней надругались. – Только здоровеем!

– Птицы тоже здоровеют, – холодно ответила я, застегивая котомку с лекарствами. – Мистер Эшфорт выяснил, что вблизи Подснежной Кручи появилось новое месторождение Тьмы. Вы черпаете воду выше по течению, поэтому не заметили разницы, а птицы пили как раз там, у Кручи, куда люди не суются.

– Его сиятельство сам к нам приезжал с первым талым снегом, – уже тише, но еще запальчиво ответил он. – Ходил к ручью, смотрел нашу часть леса. Все было в порядке!

– Я знаю.

Слова старика отдались тупой болью в висках. Сам приезжал, смотрел… Что ни говори, Франц действительно хороший хозяин, заботящийся о благополучии подданных и предпочитающий лично знать, что творится на его земле. Закончив перевязку, я тяжело вздохнула и усовестилась, что оставила пациента без должного внимания.

– Дедушка, ваша рука… Страшная. Очень страшная.

– А то! – счастливо улыбнулся он. – Присядь-ка, послушай, как я такое уродство получил и глаза потерял.

Эту историю в деревне знали все. В молодые годы семья молодого кожедела Ирраги перебралась на историческую родину в Сольвик, заняв дом своего деда. Родителей в живых не осталось, только брат с беременной женой, да сам Иррага, должный встретить пору сватовства через пару лет. Приглянулась ему дочка гончара, которую он покорил небывалым умением солить грибы. Сам юнец добычу не собирал, люди носили ему грузди кузовами, а Иррага солью, укропом и чесноком доводил их до совершенства.

Где мастерство, там и завистники, любящие чесать языками против ветра. Повадились местные парняги его задирать, мол, кожедел ровно баба – люди ему снедь несут, а он ее только готовит. И не просто люди, а девки, что вдвойне стыдно и обидно. Эти самые девки Иррагу утешали, особенно гончарова дочка, еще сильнее ранив уязвленную гордость. Сочтя ядовитые речи нападками на смелость, Иррага дождался рассвета, схватил корзинку, дрянной ножик без ручки и крадучись побрел по околице в сторону леса. Правду сказать, об этом лесе ходило больше слухов, чем о маркграфе. Показалось ему или нет, в доме гончара за окном мелькнул девичий силуэт, будто юная хозяйка не смыкала глаз всю ночь.

Оказавшись в лесу, Иррага быстро смекнул, откуда ему несли лисички, боровики и опята. Пусть не местный, но деревенский, в трех соснах не заблудится. Побежав вдоль ручья, парнишка наткнулся на свой первый подосиновик – и удивился, почему раньше никогда не ходил по грибы.

– В нашей деревне грибное и ягодное дело считались женским промыслом, – заоправдывался старик. – Я свои младые лета в отцовской мастерской проводил и мамке в огороде помогал.

Охотничий азарт отрастил кожеделу крылья. Иррага несся, не разбирая дороги, ведомый тропинками из белых грибов, маслят, волнушек и груздей. Когда ноги заплелись от усталости, кожедел позволил себе передышку и любовно оглядел добычу. Да тут-то и замер, взяв в одну руку осеннюю сыроежку, а в другую – весенний сморчок.

– Веришь нет, ноги будто к месту приросли. Гляжу на эти проклятые грибы, глаз отвести не могу, а волосы на затылке шевелятся.

Припомнил кожедел и то, на что в погоне не обратил внимания: любящие мокроту подберезовики росли чуть ли не из одной грибницы с сухими волнушками, а одиночки, вроде, моховиков усыпали поляны гроздьями, точно маслята. Тут Иррага понял, что разбирается в грибах достаточно хорошо, чтобы заметить неладное, но недостаточно быстро, чтобы драпать. Сзади него сгущались тени.

– Видел то, чего видеть не надо было, – вздохнул дед. – Правою рукой глаза прикрыл, левой с дуру попробовал отмахиваться. Ладонь будто в болото окунулась, обратно вытащил – черная как сажа. Еле ноги унес.

Нашли Иррагу через двое суток: уже слепого, немного седого и со звериными когтями. Всей деревней искали, не боясь Тьмы и не жалея факелов, лес едва ли не трижды поперек пересекли, а отыскали почти у его собственного порога.

– Это мне за гордыню и азарт. Кто слово бросит – я сразу в драку лезу. Голова была молодая, горячая, на любые подначки клевала. Одно добро, Светелка за меня из жалости пошла, будь я здоров – не видать бы мне ее вовек.

Старик Иррага мелко захихикал, подтрунивая над собственным увечьем. По виску деда шустро скользнула капля пота, тут же впитавшись в повязку. Ему в деревне тяжелее всех. Тяжелее и одновременно проще – он не видит этих огромных жутких птиц, любящих ловить детей за маленькие пальчики.

Но стреляет отменно даже с закрытыми ушами. Как и его сын, ушедший с Мио к роженице, неспособной родить самой уже больше суток. Молодуха орала в бане, плюя на меры безопасности, – деревенские старались не шуметь, чтобы не привлекать наглых птиц. У меня от этих воплей скручивался живот.

– Сразу видно, нерожавшая.

– Каюсь, дедушка, даже не замужняя.

– Беда-а-а, – сокрушенно протянул Иррага с жалостью, как будто это я здесь покалеченный инвалид. – У меня старший внук скоро подоспеет. Справный лесоруб, в будущем году к бондарю в подмастерья пойдет.

– Хорошая профессия.

– Ликом светел, традиции чтит, здоров – в одиночку может бревно от плетня до дороги донести.

– Богатырь.

– Не примак, свою избу ему сладим. Даже грамотен слегка! – завелся дед, сам себе придумав доказать мне, что внук у него стоящий.

– Здорово, – я впервые за день искренне улыбнулась. – Сколько лет этому славному парню?

– Четырнадцать.

Ой, ë-мое... Я представила себе подростка, способного нарубить дров в лесу и пронести бревно двадцать метров. Получался маленький пубертатный шкаф с гормонально расшатанной несущей конструкцией.

– Зря его одного в Шмель с весточкой отпустили, – тихо закончил Иррага.

На каждом в деревне висела гроздь амулетов. Франц готовил указ обеспечивать всех въезжающих в маркграфство защитными изделиями из рдага, но пришлые крестьяне – народ свободный: захотели – на телегах в таможню Тенебриса поехали, не захотели – пошли пешком через леса с котомками на плече. За каждым не уследишь.

На внучкé Ирраги было целых пять амулетов, которые парень прятал под одеждой, потому что чертовы птицы повадились склевывать шарики рдага с поясов зазевавшихся людей. Благодаря этому Сольвик не закрыли на карантин, птиц сочли жертвами Тьмы, а не переносчиками.

– Ваши односельчане не паникуют. Привыкли?

– Зачем паниковать? – дед стряхнул с себя уныние, подхватив младшую внучку здоровой рукой. – Эти твари еще чуть-чуть отожрутся, и воздух перестанет их держать. Крылья-то махонькие для жирных гузок. Головы отрубим, закоптим, зажарим – будем летом мясом лакомиться, свою скотину беречь.

Оглянувшись по сторонам во избежание свидетелей, я наклонилась к самому уху старика.

– Дедушка, я в ваших краях пришлая, хочу кое-что узнать. В замке об этом не знают, а кто знает – не говорит.

– О чем? – живо заинтересовался он.

– Вы, наверное, тоже не знаете…

– Я все знаю!

– Или не скажете…

– Язык на месте, скажу!

– Небось ругаться станете, что задаю глупые вопросы…

– А ты сразу умные задавай! – Иррага отчаянно вцепился в меня. – Пока не спросишь, не отпущу!

– Ну вы еще поклянитесь, что расскажете.

– Чем хочешь клянусь! – дед досадливо швырнул оземь картуз.

– Три года назад. Объявление о наборе добровольцев из бессемейных крестьян. Один обманщик из Сольвика, у него были дети. Что с ним стало?

Иррага отшатнулся, будто в него плеснули кипятком. Через белую повязку, прямо сквозь искалеченные глазницы, на меня уставился осуждающий и досадливый взгляд. Старик медленно отвернул голову, сдерживая ругань: на меня – за нехорошие вопросы и себя – за пресловутую горячность.

– Ну ты, девка… Остра умом. Ловко меня подловила, холера. Зачем оно тебе надо?

– Вопрос жизни и смерти.

– То-то и оно! – вскричал Иррага, отталкивая мою руку. – Верно сказано, жизни и смерти! Помер денщик Олей, ясно?

– Ясно. А от чего помер?

Старик замотал головой, отказываясь говорить то, о чем не шептались в замке, поскольку не могли знать – лорды педантично уничтожили все следы. Лекарка Космея тоже не оставила записей, Мио была крохой, леди в ту пору жили в графстве Ланкрофтов. Олей был денщиком в рыцарском отряде, пока не ушел со службы по ранению, причина его смерти была записана в военных архивах, но…

– С обрыва кинулся темечком вниз, – тихо пробормотал старик. – Начал видеть Тьму и кланяться ей как любимой госпоже. Вот она его в свои чертоги и забрала.

…но, согласно архиву, Олей погиб за полгода до того, как нанялся добровольцем в отряд, набранный Францем. Оказывается, секретная военная информация чудесно покупается у главы рыцарского отряда за игру в жмурки.

– А деревня, которую объяла Тьма? Тоже сгинула?

– Хутор Яр. Пять домов и три коровы, было бы о чем вспоминать, – Иррага отмахнулся так горько, что стало понятно: о хуторе скорбят многие старики. – Все умерли.

«Все давно мертвы. Я сам… когда лекарка сказала готовить гробы…»

Теперь я знаю, что там было написано. Он сам едва не умер, когда Космея закрыла глаза последнему мертвецу, глядящему в кристально-синее небо, – еще дышащему, но уже сгнившему до костей. Тайный эксперимент трех идиотов сломал жизни не только простолюдинам, но им самим.

– Спасибо, дедушка. Были другие поклонники Тьмы?