Текст книги "Хроника чувств"

Автор книги: Александр Клюге

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 34 страниц)

Комментарий к «Принцессе Клевской»

Муж, ставший доверенным лицом своей жены, ненавидящей его самым добродетельным образом в мире.

Мадам де Лафайет. Принцесса Клевская

«И ее жизнь, длившаяся так недолго, была примером неподражаемой добродетели». Так завершается роман. В результате принц Клевский умирает, убитый добродетелью своей супруги.

Герхард Хесс размышляет не о добродетельности принцессы Клевской, а о «ее страхе, мешающем решиться на что-либо», о ТРАГЕДИИ СТРАХА ПЕРЕД ЖИЗНЬЮ.

При всем при том: никогда не было согласия относительно того, как приходилось принцессе Клевской с ее мужем, которого она не любила.

Эмблема верности, XVII век. Два облака соединяются рукопожатием. Замок и ключ союза оберегаются наручниками. Наверху колосья и звезда счастья, на верхнем луче звезды время, неумолимо бегущее к моменту смерти. Слева внизу дуб, подрубленный, но давший новый побег.

Принц Клевский, один из могущественнейших людей Франции, понял, еще когда только влюбился в будущую принцессу Клевскую, свою жену, что она не отвечает ему взаимностью. Все, что она демонстрировала ему в качестве знаков любви, было позаимствовано из «Учебников для молодых возлюбленных», существовавших в то время. Он был достаточно уверен в себе, чтобы полагать, что ему удастся со временем завоевать эту неопытную молодую женщину. Он никогда бы не подумал, что она – не зная этого – будет ненавидеть его и погубит его, как только он станет на пути ее страсти, живущей в ней змеи

Карта Королевства любви. Справа вверху: пропасть Отчаяния; «Чудесное одиночество», «озеро Заблуждений», «Сумасшедшая печаль». Иллюстрация из книги стойкой женщины, пишущей ежедневно по две страницы. В ее книге речь идет о романе мадам де Лафайет «Принцесса Клевская»

Титульный лист пользовавшегося большим успехом романа «Принцесса Клевская»

Можно было бы основать новое человечество на том, как они понимали друг друга, если бы их отношения остались как отношения брата и сестры.

Ее мать дала ей наставление. Мать не без основания предчувствовала, что жить ей осталось недолго. Она завещала дочери семь принципов: 1) Никогда не будь предательницей своих чувств. 2) Не выдавай своих чувств другим. 3) Не забывай о своей выгоде, иначе тебя ограбят, заключай брачный контракт. 4) Контракт следует неукоснительно соблюдать. 5) Никогда не лги себе. 6) Будь откровенна со своим супругом, ведь ты заключила с ним контракт. 7) Если запутаешься в противоречиях, ничего не делай.

Молодая женщина вышла замуж, не зная о змее, которая в ней сидит. Вскоре эта тварь показала свою голову. Тогда и случилась знаменитая интрига принцессы Клевской с герцогом Немурским, человеком с резким, необузданным темпераментом, который был словно предназначен для нее и который провоцировал чудовище, обитавшее в ней. Она была тверда и осталась верна супругу.

Сдержанные натуры семнадцатого века, разрывавшиеся между легкомысленностью двора и серьезностью монастыря Пор-Рояль[96]96
  Пор-Рояль – серьезность, удалившаяся от королевского двора. Здесь работает Паскаль. Его окружают янсенисты. Либо возникнет новое человечество, либо мы вновь и вновь будем переживать цикл повторений, говорят они.


[Закрыть], давали знать друг другу о приязни, о непреодолимом влечении или о нерешительности небольшими знаками. Подробности описаны в книге Никласа Луманна «Любовь как переживание: О кодировании страсти»[97]97
  Эмансипация возникает на основе «amour porpre». Каждый обладающий такой любовью к себе должен выработать стратегию нападения и защиты, чтобы оградить себя от подобной же любви других. Возникающую в результате систему обороны от себя и других, искусство атакующего и оборонительного оружия мы именуем РАЗУМОМ. Согласно представлениям семнадцатого столетия, пишет Луманн, эта система напоминает не чувство, а язык, поскольку основана на кодировании.


[Закрыть].

Со всей откровенностью принцесса сообщала своему мужу и поверенному, принцу Клевскому (если уж он не соответствовал ее скрытой страсти), о таких взаимных знаках, которыми они обменивались с герцогом, о его страсти и ее добродетельных ответах, о змее, кроющейся у нее внутри, и о том, как она эту змею открыла. Откровенное признание убивает принца.

Таковы ДОБРОДЕТЕЛЬНЫЕ ЛЮДИ ПЕРВОГО ПОКОЛЕНИЯ СОВРЕМЕННОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

Теперь, после смерти мужа, принцесса могла бы выйти замуж за герцога Немурского. Но она этого не делает. Она отказывается не из верности к умершему, а потому, что не желает, чтобы герцог обращался с ней так же, как змея, сидящая в ней, обращалась с ее супругом. «Разум убивает». Однако это не катастрофа страха перед жизнью (как полагает Хесс) – пишет молодая женщина, которая в борьбе собственной amour propre против наступающего рака каждый день добавляет одну-две страницы в свою рукопись, это проект «вооружения чувств»: наконец они должны начать сопротивление, стать способными к эмансипации.

Моральный каннибализм

Зигфрид Тойриш питался моральной массой, которую можно было производить и поглощать в любых количествах. Если группа людей непринужденно вела разговор, постепенно разбирая поднятый вопрос, ЗИГФРИД ТОЙРИШ ИСХОДИЛ ЗЛОБОЙ, он нарушал течение речи, которая была для него недостаточно интенсивна, слишком расслаблена, казалась отходящей далеко от темы. Он хотел, чтобы возникали преграды, шла так называемая концентрация. Нет такого настроения, группы или течения, для которых это не было бы губительно.

Он быстро монополизировал достижимую (или опознаваемую) в группе моральность, то есть свободно движущуюся добрую волю, и пожирал ее, пока группа не распадалась. Он считался склочником, однако друзьям было трудно защититься от этого пожирателя, потому что они не могли изгнать его (в голове-брюхе которого была свалена добрая воля) из группы, не расставшись со своим собственным добром, с уже осуществленной ДОБРОЙ ВОЛЕЙ. Так что он быстро становился предводителем едва проявляющей признаки жизни группы, влачившей убогое существование под его надзором. Единственное достоинство его неукротимого обжорства заключалось в том, что он, насосавшись до того, что его духовное тело раздувалось вдвое, подобно насекомому тут же обнаруживал стремление заняться следующей группой, чтобы высосать все соки и из нее.

– У меня назначена встреча, – сказал Зигфрид.

– Ну хорошо, – ответили изможденные.

Правовая слепота

Кровавый день. Ранним утром 14 курам свернули шею, чтобы приготовить обед для членов суда. Обвиняемых вытащили из товарных вагонов, в которых они провели ночь.

Поезд, на котором прибыл суд, вечером должен был отправиться обратно на Восток.

Колониализм! Швейцарский пилот и инженер Ферди Швиттерс, создавший в Африке авиалинии, оказался на плато на территории современной Зимбабве в окружении аборигенов, пытавшихся овладеть его машиной. Он не нашел другого выхода, как только прорубить себе дорогу вращающимся пропеллером

Роковой выстрел в югославском парламенте. Глава оппозиции, хорват, был застрелен сербом. Это было в 1929 году. С тех пор в стране нет мира

Насилие на улицах Чикаго. Преступники расчищают себе дорогу к кассе

Пассажир с молотком нападает на пилота

Благодаря многолетним тренировкам Уинфред Д. Поттер оказался способен удержать два стартующих самолета одной силой своих мускулов

Оказавшись среди машин, пятилетний Б. пытался обороняться. Он не питал доверия к машинам

Молодой судья рассматривал обвиняемых. Они стояли под присмотром охраны у возвышения. Он заставил себя причислить их к цивилизации, не осуждая их заранее тем, что рассматривает их – таких вот немытых, недостойных этого века, какими они стоят там в оковах, – не как субъектов права, а как случайно попавшиеся вещи. Его внутренний голос говорил ему: 1) «Надо разделаться с ними побыстрее». 2) «Нельзя тот ужас, который описан в их делах, приумножать моим участием».

Жюри заняло места на скамьях. Молодой судья поручил полицейскому вести допрос обвиняемого Макалистера, который, похоже, был предводителем банды.

Полицейский: Вы выстрелили в трех индейцев и убили их?

Макалистер: Да.

Полицейский: Они на вас напали?

Макалистер: Нет.

Полицейский: Вы сняли у двоих мертвых скальпы?

Макалистер: Да.

Полицейский: Третье тело вы взяли с собой? Потом вы прислонили его к дереву. И было это рядом с тем местом, где вы застрелили поселенца по имени ван Терланд? Зачем вы это сделали?

Обвиняемый не отвечал. Тогда к допросу приступил судья.

Судья: Вы стреляли в поселенца?

(Макалистер не отвечает.)

Судья: Вы прислонили индейца-сиу к дереву?

Макалистер: Да.

Судья: Индеец был мертв?

Макалистер: Да.

Судья: Зачем вы прислонили мертвого сиу к дереву? Чтобы все выглядело так, будто это индейцы напали на повозку с поселенцем?

Макалистер: Как скажете.

Судья: Нет. Дело в том, что вы скажете!

Макалистер: Делайте выводы сами.

Судья: Не вы ли застрелили поселенца?

Макалистер: Кто это знает, когда стреляли пять раз?

Судья: То есть это дело либо ваше, либо одного из ваших сообщников?

Макалистер: Получается, что так.

Преступления пяти обвиняемых вызвали войну с индейцами (известную как война Спрингс-Энда), в которой погибло 15 тысяч человек. Судья исходил из того, что эта банда, положившая своими убийствами начало войне, поначалу хотела только добиться более выгодных условий для занятий охотой и звероловством, индейцы мешали им. Потом бандиты попытались скрыть свои преступления, застрелив поселенца. У них была «правовая слепота».

Жюри было под впечатлением событий войны с индейцами. К тому же содержание обвиняемых в вагоне для скота и негативное отношение армии к обвиняемым также повлияло на присяжных. Обвиняемые были осуждены на смерть через повешение. Приговор был в тот же вечер бескровно приведен в исполнение пехотной ротой.

Верный карманник

И у преступника есть свое чувство пропорции.

А. С. Пушкин

Правление императора Максимилиана подходило к концу. Революционная армия осадила изолированного императора в Керетаро. Его супруга, императрица, предложила способ воодушевить гвардейцев на продолжение борьбы: подбрасывать в воздух золотые монеты во дворе дворца, и если кто-нибудь из гвардейцев сможет прострелить монету, она достанется ему. Однако такие ухищрения успеха не обещают. Роялистские генералы Мексики советовали императору капитулировать. Оставалось одно: упаковать в ящики так называемые сокровища императорской короны, драгоценности и секретные документы и, разделив на несколько партий, тайком вывезти из осажденного города. Речь шла о том, чтобы переправить хотя бы ценности и исторические свидетельства обратно в Вену, откуда и прибыл несчастный император.

Ящик № 6 был поручен чиновнику императорского двора Мартину фон Бернхайму, который во время ночного перехода потерял контакт с сопровождавшими его головорезами, так называемыми гвардейцами. Он не рассмотрел своих спутников как следует, и так случилось, что в ночь на 3 августа он передал ящик, привезенный на муле, вору-карманнику по имени Диего Лопес, который был немало удивлен таким доверием. Немедленно доставьте, сказал ему фон Бернхайм, мула и груз к техасской границе. Доберетесь до Нового Орлеана, сядете там на корабль. Груз надо доставить в Вену, в императорский дворец. Чиновник, уже не понимавший, что происходит, снабдил Лопеса кое-какими деньгами.

Вор-карманник Лопес еще ни разу не получал официальных поручений. Он перешел с мулом и грузом границу и добрался до порта в Новом Орлеане, прибыв в Антверпен, там сел на поезд в направлении Константинополя; проезд он оплатил деньгами, позаимствованными из кармана одного голландца.

Навсегда останется загадкой, как не знающий языков чужестранец, запутавшийся в непривычной для него мотивации, разобрался на континенте в железнодорожных расписаниях и возможностях пограничных переходов. Как и было наказано, он прибыл в императорский дворец через провиантский подъезд и поставил ящик № 6 на пол в главной кухне.

«Я прибыл из осажденного Керетаро, уже павшего, пока я был в пути, чтобы передать этот ящик по поручению чиновника императорского двора Мартина фон Бернхайма, меня зовут Лопес, я прошу выдать мне расписку в получении». Так было написано по-немецки в записке, которую составил для него в Антверпене знавший язык испанец.

Однако никакого известия от чиновника императорского двора Мартина фон Бернхайма в Вену не поступало, и никто не ждал там груза из Керетаро. В то же время содержимое ящика подтверждало, что сказанное посыльным – правда. Дело вызывало интерес. Правда, несколько сомнительно было то, что все расспросы, в том числе и с помощью переводчика, не внесли в историю никакой ясности. Поэтому граф Кароли обратился к начальнику венской полиции, чтобы тот, не раскрывая своей должности, провел с Лопесом беседу, и, если удастся установить достаточно высокий ранг посыльного, предложить ему соответствующее вознаграждение, не оскорбительное для проявившего верность порученца. Однако если начальник полиции, располагавший поддержкой переводчика, не смог выяснить ничего определенного, то Лопес тотчас же почуял, что имеет дело с полицейским, и скрылся.

Случившееся было воспринято при венском дворе с досадой. Не в обычаях австрийского императора было заставлять человека, привезшего реликвии, удалиться без вознаграждения и, возможно, с обидой. Непостижимо, как удалось провезти достаточно приметный ящик, набитый драгоценностями, через края, охваченные революционными волнениями, а потом через половину земного шара. Ни одна из австрийских застав не зарегистрировала въезд человека по фамилии Лопес. Все волшебство заключалось в мотивации. При этом у Лопеса не было никакой причины проявлять верность.

Весомость чувства там, где оно мало что значило

Иньес де Кастро, придворная дама, прибыла в свите испанской инфанты в Португалию. Инфанта Констанца должна была стать супругой наследного принца Педро. Молодой человек влюбился в статную Иньес де Кастро. Год спустя инфанта умерла во время родов. С того времени наследник престола жил в садовом домике под Коимброй в незаконном браке с Иньес, покорившей его сердце. Молодая, наделенная умом дама приблизила к двору своих братьев. Она стала обладательницей титулов, предназначенных для высшего дворянства и членов королевской семьи.

Король, встревоженный мнением знати, которым он не мог пренебречь, созвал государственный совет. Молодая женщина была приговорена к смерти ради защиты государственного порядка. Однажды ночью (Дон Педро, принц, был в это время в отъезде, на юге страны) король с четырьмя свидетелями, палачом и взводом охраны отправился в сад, в котором находилась Иньес де Кастро. На рассвете она была обезглавлена. В таком виде и застал принц предмет своего поклонения. Король совершил ошибку, дав убитой врезаться в память принца.

После непродолжительной войны отец принудил сына заключить мир. Прошло 15 лет. Когда Дон Педро взошел на престол, казалось, что он забыл о казненной возлюбленной. Зачинщики и исполнители убийства, а также его свидетели бежали в Мадрид, как только он пришел к власти. Новый король заключил союзный договор с Испанией.

Свидетели, зачинщики и убийцы, бежавшие в Мадрид, поняли слишком поздно, что целью заключенного союза было соглашение между странами о выдаче преступников. Испания выдала их португальскому королю в обмен на своих дезертиров. С выданных зачинщиков, убийц и свидетелей живьем содрали кожу, на следующий день их обезглавили. После этого были казнены 4000 причастных лиц. Король Педро заслужил прозвище «жестокий». Он велел вырыть из могилы Иньес, забальзамировать под жарким солнцем Лузитании и пронести по стране. Множество подозреваемых обязали целовать мертвой (голову ей пришили) руку.

На саркофаге, в котором была упокоена королева его сердца, король велел изобразить себя и Иньес, лежащих друг против друга. Ноги их почти смыкаются, так что, когда их призовут на страшный суд, они тут же поглядят друг на друга. Оба с радостью ожидали этого, несмотря на все слезы.

Я не прикроватный коврик, чтобы топтать меня ногами

Одно время она была приходящей прислугой у директора Дене. Взяли ее по рекомендации доктора Гизельхера Далькена. Сначала она приходила в его директорские апартаменты, орудовала щеткой и совком и выслушивала его жалобы. Он брал ее руку, прикладывал к своей щеке, после чего, получив свои 200 марок, она могла уходить. Эти ПРИХОДЫ стали неотъемлемой частью жизни жестокосердного директора. Можно сказать, она подползла к нему, и именно это поведение пробудило в нем инстинкт покровителя, или, если называть это иначе, гордость, жадное стремление, уверенный взгляд на подходящую возможность, желание, чтобы она была рядом, ПРОБУЖДЕНИЕ ЛЮБВИ. Как называется его отношение к ней, ей было все равно, важнее было, что он терпел ее рядом с собой, и она принесла в апартаменты многое из своей одежды и привычных вещей. Она могла считать себя обеспеченной, и ей не составило труда в течение следующего года добиться, чтобы он на ней женился. Он сделал этот шаг с осмотрительностью настоящего делового человека: имущество было разделено, взаимные претензии исключены.

Существовало, однако, одно принципиальное разногласие. Поскольку он терпел ее рядом с собой, заботился о ней, он хотел за это что-нибудь получать. Она же полагала, что уже оказала ему ответную услугу (если в этой сфере вообще можно говорить о подобных вещах), ведь она существует для его любви, и он ее любит. Это достаточная причина, чтобы содержать ее, более того, она со своей стороны предъявляла требование: он должен был пользоваться ею и ее расположением, как садом. НИЧТО НЕ ПРИХОДИТ В УПАДОК ТАК БЫСТРО, КАК ЧТО-ЛИБО ЖИВОЕ, ОСТАЮЩЕЕСЯ БЕЗ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ. Постоянные, настойчивые речи подобного рода вызывали у него впечатление, будто его держат за дурака. Ведь она прекрасно знает, сказал он ей, что он ее не любит. Он любил, исключительно себя, а еще ему были знакомы ВОСПОМИНАНИЯ О ЛЮБВИ, что бы это слово ни значило.

Его благотворительной деятельности мешала Г., обзывавшая его эгоцентричным. Она вмешивалась в его внутреннюю работу и самоуспокоительные размышления, нарушая их.

Он бы и уступил ей, хотя бы только ради сохранения мира или признавая ее настойчивость, если бы она пообещала: я забочусь о тебе, ты заботишься обо мне, скажи мне, как я должна заботиться о тебе, и я буду это делать, а сама я скажу тебе, как нужно заботиться обо мне. Это вроде детского обмена, сказала она. Вот именно такая маклерская, прибедняющаяся манера со мной не пройдет, ответил на это он. Она: я не смогу тебе помочь, если ты будешь разговаривать со мной таким тоном.

Она отказывалась оказывать помощь. Зато он, в свою очередь, не желал того, что она могла и на что была готова: домашнего уюта, красоты, пребывания в условиях, которые она создавала. Он заявил, что готов отказаться от всего, что она предлагает, не требуя компенсации, только чтобы он мог чувствовать, что его оставили в покое. Но именно об этом она не желала и слышать. Я НЕ ПРИКРОВАТНЫЙ КОВРИК, ЧТОБЫ ТОПТАТЬ МЕНЯ НОГАМИ. Согласие было недостижимо, никакой надежды на заключение договора.

Известие о самом совершенном в мире геноциде

Южнее Австралии расположен остров Тасмания, размером примерно с Ирландию. Когда 12 000 лет назад на нашей планете потеплело, приливная волна оторвала этот лоскут земли от австралийских равнин. Находившиеся на нем поселенцы неожиданно оказались островитянами, они создали ПЕРВОБЫТНОЕ ОБЩЕСТВО, должно быть самое изолированное на земле. Лето эти люди, разделенные на 4000 мельчайших племен, проводили в джунглях центральных районов острова, зимой они выходили к побережью. Их орудия и общественное устройство оставались такими же, как и 12 000 назад, поскольку они их явно удовлетворяли. Более того, они даже ЗАБЫЛИ некоторые из достижений цивилизации, которыми обладали до того. Например, они разучились добывать огонь, они лишь умели хранить его и могли передавать другим.

В 1772 году Марио дю Френ и его моряки именем французского короля прервали это ТЫСЯЧЕЛЕТНЕЕ УЕДИНЕНИЕ, нарушили течение собственного времени жителей острова. В Южном полушарии была зима. Французы искали укрытия от штормов. Аборигены обрушили на прибывших носителей цивилизации град камней. За богов они их не принимали. Они были, если их вообще можно было считать религиозными, ПАНТЕИСТАМИ. Соблазнам жаргона Просвещения они не поддавались. Пришельцы, высадившиеся в двух местах побережья, были для них чужеродными телами. Французские мушкетеры открыли огонь по метавшим камни, после чего были произведены замеры тел и костей убитых, уложенных в ряды на берегу[98]98
  Чтобы добраться до костей, им пришлось соскребать мясо.


[Закрыть].

Летом 1802 года на острове высадились отправленные первым консулом Бонапартом французские ученые и художники. Именем революции они взяли на себя управление страной. Правителей, поставленных еще дю Френом, арестовали. Бонапартисты полагали, что создания укрепленных застав недостаточно для обеспечения господства над островом. Необходимо, чтобы аборигены сами заявили о своей верности Франции. Покорение отличается от порабощения тем, что покоренный в некотором смысле согласен работать на господина. Ждать подобных заявлений от аборигенов Тасмании было бессмысленно, потому что они не понимали понятий покорения людей и ОВЛАДЕНИЯ КАКОЙ-ЛИБО СТРАНОЙ. Так что ученые вновь измерили черепа, носы, челюсти, изучили особенности строения тазобедренных суставов, животный мир и характер ландшафта, после чего вернулись в Париж. Франсуа Перрон подробно описал обитателей острова, а в музее Гавра находятся 16 000 акварелей Лезёра и Пети[99]99
  Неизмеримая ценность, поскольку это подробная документация о погибшей цивилизации. За часть этой коллекции на аукционе Сотбис было получено 76 миллионов долларов.


[Закрыть]. Однако группа художников, ученых и солдат не смогла удержаться в Тасмании. Британский флот перерезал коммуникации. С большим трудом пленники англичан добрались, как довесок к Амьенскому миру, обратно во Францию.

Британцы, овладев островом, создали вблизи современной столицы Хобарт колонию для заключенных. Заключенные бежали и жили в лесах. Они охотились на зверей и людей. На побережье разбили лагерь английские охотники за тюленями. Они истребили несколько тысяч семейств аборигенов, превратили женщин и девушек в рабынь.

Лишь в 1830 году правительственная комиссия в Лондоне занялась наведением порядка. Солдаты 40-го шотландского пехотного полка выстроили туземцев между двумя большими скалами. «Они расстреливали мужчин, а женщин и детей вытаскивали из толпы, чтобы разбивать им головы». Офицеры были наказаны, возможности карьеры для них были закрыты. Защитники этих офицеров ссылались на «известные сведения», согласно которым в мозгах аборигенов не содержится ничего нового для европейской науки.

В 1816 году из 4000 племен оставалось 52, всего 2000 человек.

Прибытие британских поселенцев. Капитан Бетам: может быть, провести селекционную работу и скрестить этих ленивых туземцев с благородными обезьянами, скажем орангутангами? Или с заключенными, отправленными на Тасманию для отбытия пожизненного заключения?[100]100
  Британские суды были в то время беспощадны. Привычных нам помилований не было вообще.


[Закрыть]

Вместо подобных опытов на остров доставили овец, миллион голов. Они перекрывали дороги к побережью, по которым должны были пройти туземцы, чтобы завершить год.

В 1825 году аборигены нанесли ответный удар. Их копья поразили насмерть тринадцать белых поселенцев и овец. В 1828 году на острове было введено чрезвычайное положение. В тот момент еще существовали 100 тасманийских аборигенов. Губернатор Джордж Артур располагал 2500 белыми подданными и 30 тысячами наручников.

«Платье для нагого тела, овощи для желудка, английский язык для глотки и христианство для души». Такова была программа Джеймса Аугуста Маурера из лондонской фирмы «Маурер и Робинсон», акционерного общества, созданного ради спасения «дикарей». Последовало переселение 92 аборигенов на острова Флиндерса в нескольких сотнях морских миль южнее Тасмании. 70 из них добрались до цели. Другие умерли от простудных заболеваний. До 1944 года в этой субколонии еще оставалось 44 тасманийца. Овощей они не ели, европейской одежды не желали, отказывались говорить по-английски и говорить вообще, христианами они так и не стали.

Последние аборигены на островах Флиндерса – в самой Тасмании их уже не было – погибли в 1952-м от чахотки, подсчитанные бывшим там миссионером. Виллиам Лонси, последний тасманиец мужского пола, умер в 1969 году. Британский хирург похитил его череп (подменив его черепом австралийского портового рабочего). В ночь смерти итальянские врачи отрезали тасманийцу ноги, это видела госпожа Фруганни, последняя тасманийка.

Их пепел был торжественно развеян над Тихим океаном.

В том же году австралийский режиссер Том Хайден снял документальный фильм о предыстории своих «земляков» (то есть коренных жителей Тасмании). Критик д-р Хайнц Хирте, пишущий для северно-рейнско-вестфальской газеты, был этим фильмом «в некотором роде расстроен».

Хирте побеседовал с Томом Хайденом, который на следующий день должен был уезжать.

Хирте: Я понимаю, что ваш фильм носит характер траурной церемонии. Это следует уже из музыки. Это музыкальное сопровождение, которое вы используете три раза по две минуты в 47-минутной картине, естественным образом нарушает ее документальный характер. Вы же не станете утверждать, что коренные жители Тасмании были знакомы с музыкой Верди. Оставим это в стороне. Это попытка подкупить душу. Меня, однако, интересует другое: каким должен быть наш траур в Федеративной Республике Германии в связи с преступными деяниями англичан на австралийском острове?

Хайден: Остров не принадлежит Австралии. Он отделился от нее двенадцать тысяч лет назад.

Хирте: Отделен морем. Тем не менее эта история касается англосаксов, и мы не хотим носить за них траур. У нас хватает своих исторических проблем.

Хайден: Может быть, это касается человечества в целом, а из него вы себя не будете исключать?

Помимо того что распорядок дня критика, как и большинства работников, не предусматривал специального времени для траурных размышлений, полезность фильма вызывала у Хирте сомнения. Преступления прошлого вызывают определенные чувства, но они слишком слабы для кино. У Хирте было ясное представление о том, что такое кино.

Хирте: Фильм, который, на мой взгляд, не является документальным (и не может им быть, поскольку все жертвы уже умерли), побуждает к преувеличениям. Однако зритель не желает следовать этому побуждению. Даже если смотреть на это не с позиции немца, а с позиции англичанина. В этой перспективе я рассматриваю уничтожение коренного населения Тасмании не как гибель динозавров. Возьмем одну деталь, которая есть в вашем фильме: Ксения (имя, данное миссионером) родилась дочерью вождя. Была изнасилована европейцами. Мать застрелена. Пятнадцатилетнюю девушку заманивают на корабль, с которого матросы бросают ее жениха и отрубают ему руки, когда он пытается схватиться за борт лодки. Понятно, что я как немец могу не подчеркивать, что воспринимаю это как зверство. Можно также представить себе в либретто оперы Верди сцену, которая изображает последнюю женщину из племени фруганни, наблюдающую за смертью нареченного, умирающего в кашле от чахотки. В то же время дискриминируется прогресс. Ведь все это ничем не хуже, чем уничтожение бизонов в прериях Канзаса. Но таково условие прогресса. В некотором роде можно сказать: цивилизационного процесса, эволюции.

Хайден: Вы критикуете не мой фильм, а сам сюжет.

Хирте: На то я и критик. Надо просто-напросто сказать, что англосаксы жестоки по своей природе. А уж тем более отправленные в Австралию и Тасманию заключенные! Это бесчувственные люди. Но не человечество.

Хайден: Ну и?..

Хирте: Траурные мысли предполагают образ. Я говорю о языке кино. Какой-нибудь момент современности. Я должен иметь свободу передвижения. Я не могу печально считать песчинки пустыни, по которой прежде бродили тасманийские аборигены.

Хайден: В Тасмании нет пустынь. Даже на побережье нет песка.

Хирте: Траур означает расставание с чем-то любимым. Но это обязательно должно быть что-то собственное. Так что австралийцы или тасманийские аборигены – не то, что могло бы, без лицемерия, быть для меня причиной траура. Мой рассудок в трауре, когда я его обращаю к вашему фильму. А мое чувство говорит: я этих соседей вообще не знаю[101]101
  «Вы ведь не желаете, дорогой Том Хайден, которого я уважаю как документалиста (и о фильме вашем я ничего негативного писать не буду), чтобы я надел маску траура, чтобы я изображал, будто я ПОРАЖЕН увиденным?»


[Закрыть].

Хайден: Вы могли бы переживать траур в связи с тем, что вам приходится распрощаться с последним звеном, связывавшим нас с тем состоянием, в котором человечество находилось 12 000 лет назад. Может быть, у аборигенов были предания, уходящие вглубь древности еще на 18 000 лет, так что мы, люди сегодняшнего дня, могли бы понять нечто в нас самих, для чего у нас уже нет языка.

Хирте: Жестокие французы, злодеяниям которых на острове вы уделили восемь минут (снова и снова повторяя музыку Верди), меня вообще не трогают. Это как сцена, когда Карл Великий приказывает казнить 7000 саксов после битвы под Верденом. Преступления Бонапарта не идут ни в какое сравнение. Он послал к антиподам художников-акварелистов, геодезистов, антропологов. Вы документируете события, дорогой Хайден, не вызывающие никаких возражений.

Теперь Хирте был в печали по поводу потерянного вечера. Шесть часов мучений с этими аборигенами, когда перед ним сидел интересный документалист, ошибшийся (по мнению критика) разве что в музыке[102]102
  Музыка была позаимствована из оперы Джузеппе Верди «Набукко». Она живописует осквернение святилища евреев, когда их угоняют к рекам вавилонским.


[Закрыть].

И все же недовольство Хирте преобразовалось из неопределенного ощущения в нечто определенное. Когда мы сочувствуем, говорит он, нам нужно что-то, что может быть спасено, то есть современное. Печаль по поводу такой беды, как совершенно несчастная судьба тасманийских аборигенов, начавшаяся 12 000 лет назад и закончившаяся, словно взрыв бомбы с часовым механизмом, их быстрым уничтожением, предполагает, что я могу что-то сделать, ведь я отношусь к себе как человеку серьезно. Однако внутренний разлад все же сильно потряс Хирте, связал его с Томом Хайденом, с которым он выпил той ночью довольно много в баре «Париж». Его критическая статья (положительная для Тома Хайдена) прибыла в редакцию слишком поздно. Для следующего номера работа Хирте была уже не актуальна, а потому и его потрясение прошло.