Текст книги "Хроника чувств"

Автор книги: Александр Клюге

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

Власть скрывается под штукатуркой

Слякотной зимой 1991 года Михаил Сергеевич Горбачев еще продолжал обитать в кремлевских коридорах. Если окружающие пожелают, Кремль превращается в тюрьму. Вся Москва становится узницей лежащей вокруг страны, если не удается каким-нибудь абстрактным действием (с помощью самолета, средств связи, советской конституции, солидарности трудящихся), прыжком через конкретные просторы и живущих на них людей установить контакт с «миром». Неважно, состоит ли этот мир из учреждений, из представлений или реальной возможности авиаперелета, – необходим путь к портам мира.

Позднее разгорелись споры по поводу того, каким именно образом отстранили Горбачева от власти. Соглашение «беловежских заговорщиков», отделивших Белоруссию, Украину и Российскую Федерацию от Советского Союза, не означало автоматического низложения президента СССР. Председатель Верховного Совета Нурсултан Назарбаев побывал у Горбачева, напомнив ему о целом ряде возможностей повлиять на события.

Еще существовал кабинет с холщовыми чехлами на креслах Ленина, через два здания от Горбачева. Как и телефонный узел, с законсервированным старинным оборудованием 20-х годов. Горбачев мог накопить в себе понемногу «решимость» и двинуться, вооруженный ею, в бой. Но в системе телефонной связи, центрального отопления, электроснабжения, финансового обеспечения и службы личной безопасности заключено нечто, с самого начала запрограммированное на изоляцию верховного носителя власти. Невозможно было противостоять «власти всеобщего воображения», если это воображение было убеждено в том, что «СССР конец», хотя вначале это была просто метафора. Власть не валялась на улице, она была спрятана, замурована в московских стенах, словно проводка или персональные линии связи. Найти эти спрятанные в стенах, трубах и проводах силовые линии власти с помощью каких-нибудь шестнадцати верных помощников, никогда не делавших ничего практического, кроме подготовки заседаний, никак не удастся. Пришлось бы отбивать штукатурку, находить, куда уходят трубы и шахты, скрывающие в себе кабели и другие проводники. В этом, думал Горбачев, и заключается настоящая задача, и три года назад она (то есть полный снос и строительство заново Кремля и всей страны) была бы еще выполнима с помощью «ПАРТИИ СОЦИАЛЬНЫХ СТРОИТЕЛЕЙ». Как инсценируются революции, как готовятся мятежи, путчи – это должны осваивать партработники, посылаемые в страны третьего мира. Здесь, в центре империи, неизбежна совершенно иная перспектива: как перестроить общественную архитектуру? Архитектуру сетей, по которым движутся приказы, и – это был конек Горбачева – сетей, по которым можно не только отправлять приказы, но и получать ответ? Он устал. Именно сейчас, в сумерках зимнего предновогоднего дня, ожидая, как и все остальные, окончания кризиса, он хотел ДИСКУТИРОВАТЬ. Из окна он видел мощные стены, ели и слякоть, расквашенный множеством ног снег.

Противники вовсе не лишали его центрального отопления, как и не отключали ему – хотя и грозились – электричество. Свет у него был до самого конца. Чтобы отстранить кого-либо от власти, недостаточно отрезать съежившийся аппарат от финансового центра и уговорить охрану не вмешиваться в происходящее.

Тяжелая работа по пристойному демонтажу Советского Союза и достижению договоренности между военными и российским правительством досталась американским визитерам. Госсекретарь урегулировал вопросы кончины общества, словно нотариус.

– Правда ли, что Горбачев, смертельно уставший – ведь с августа он, в сущности, так и не смог восстановить свой привычный темп, – без конца разговаривал по телефону, пока не заработал нарушение слуха?

– Да, он перестал слышать тем ухом, у которого обычно держал трубку.

– Он не менял ухо?

– Нет, всегда держал трубку у правого уха. Привычка.

– И этим ухом уже ничего не слышал?

– Это был конец.

– Конец? Полный? Истощение нервной системы?

– Просто оглох на одно ухо. Он твердил, что постоянно слышит какое-то шипение.

– А врачи были?

– Нет. Не явились на службу. Мы обходились домашними средствами. Аспирин, отдых. Осаждавшие не должны были знать о слабости президента.

– Когда он поправился, что он стал делать?

– Он хотел спасти все вместе. Сохранить империю. Но он не хотел использовать войска.

– А стали бы ему войска подчиняться?

– Уж как-нибудь. Он ведь был президентом. В азиатских республиках было достаточно военных сил, не подчинявшихся «осаждавшим» президента в России. Можно было бы приказать перебросить по воздуху мотопехотную дивизию, десантников и прочее. Он этого категорически не хотел. Он отказывался даже угрожать этим.

– Стал ли он пользоваться своим левым ухом?

– Да, после того как немного пришел в себя. И еще он начал понемногу есть. А то он об этом совсем забыл.

– Зачем он так много звонил по телефону?

– Он искал связи. Он искал, минуя телефонную подстанцию, ту центральную структуру, которой мог бы командовать непосредственно, но с которой он в последние годы общался только опосредованно. Он говорил, словно блуждая в лабиринте.

– Ведь мятежом был охвачен только тонкий слой самого высшего руководства?

– Да. На местном уровне все сохранялось по-прежнему. Телефонная дуэль.

– Двенадцать дней подряд.

– Если бы он знал, как устроены линии связи, он еще мог бы изменить ситуацию. Полномочия у него были.

– Ему бы надо было переговорить с судьями. В том порядке, в каком они вызывают доверие и в каком они сами стали бы делать запросы. Кто-то должен был для него все это разузнать. Мы делали, что могли. В старом аппарате, существовавшем до июля 1991 года, мы бы знали, что делать. Теперь мы уже и сами не понимали, что к чему.

– То есть осаждавшие, русское правительство, лучше разбирались в ситуации?

– Совсем не лучше. Просто им было достаточно меньшего количества контактов. Их дело было только разрушать. Никто не проверял новую реальность. Все надеялись на новый курс. Он обещал добычу. А Горбачеву приходилось строить свою коалицию на отречении. Самое большое, что он мог обещать – повышение.

– Был ли у него шанс?

– Был бы, если бы он сразу же по возвращении из Крыма с самого начала вел все телефонные переговоры и устанавливал контакты сам. Ему пришлось бы завести личную телефонную книгу на тысячу страниц. Тот, кто занимает высшие посты, не может сам поддерживать в такой сложной империи телефонную связь.

– Когда оборвалась эта борьба?

– Шестнадцатого декабря к вечеру он бросил телефонные разговоры.

– Отчаяние?

– Просто слишком устал.

– Где он сидел?

– У себя в кабинете. Попросил принести кофе.

– И что потом? Делал какие-нибудь заметки?

– Начал записывать кое-что для книги воспоминаний. Тогда мы поняли: все кончено.

– Два часа спустя визит Ельцина и президент был вывезен из Кремля?

– Да. Но Ельцин не появился. Он сообщил о своем визите и не появился. Президент сел в подъехавшую машину.

– Разрешили ли ему взять личные вещи?

– Нет, ничего.

– Сложил ли он полномочия как президент?

– Он считает, что нет.

– Он и сегодня президент Советского Союза?

– Конечно.

– Дворцовый переворот, не правда ли?

– И при этом население введено в заблуждение, его уверили, будто СССР распущен соответствующим образом и полномочия переданы. Это был бандитский налет.

– Общественная собственность разворована?

– Присвоена. Это был термидор, которого мы ждали с 1921 года.

– В духе того, что собственность – это кража?

– Да. Прежде всего, если это касается присвоения общественной собственности.

– Почему вы не говорите при этом о государстве?

– Потому что его не жалко. Государство отмирает, общественное устройство, общественная собственность нет.

– Чем же был, собственно говоря, Советский Союз?

– Интересный вопрос!

Конец рейха в Кабуле

Как обычно, за машиной швейцарского посланника по улицам Кабула 8 мая 1945 года следовал на некотором расстоянии джип с охраной британского посольства. Дело было в том, что посланника сопровождал секретарь немецкого посольства в Афганистане Шлипхаке. В условиях войны немецкое посольство было закрыто, а интересы рейха представляла швейцарская дипломатическая миссия.

В 11.30 дипломаты прибыли в Министерство иностранных дел. Афганский министр иностранных дел в двадцатые годы сопровождал короля Афганистана в поездке в Берлин в качестве атташе. Тогда была модная песенка: «Афганистан, Афганистан, на что он вам, на что он нам…» Он посчитал ее текст, переведенный на родное наречие, не слишком остроумным и приготовил в качестве вводного замечания (с намеком на старую песенку), что ему как афганцу Германский рейх «ни на что не нужен». Он заявил: я даже не знаю, существует ли вообще рейх в настоящий момент. Швейцарский посланник сообщил, что ему было известно из радиосообщений.

Посланник: По поручению моего правительства, представляющего рейх при дворе и правительстве в Кабуле, я позволю обратить внимание вашего превосходительства на следующее сообщение: «Фюрер Великого германского рейха 1 мая 1945 года погиб геройской смертью».

Секретарь посольства Шлипхаке добавил: Он умер.

Это прискорбное сообщение, ответил афганский министр по-английски.

Посланник: Его преемником стал Карл Дениц.

Шлипхаке: Согласно действующим нормам немецкого государственного права Карл Дениц взял на себя его обязанности.

Министр выслушал сказанное в переводе и порылся в своей памяти. «И это вы собирались мне сообщить?» – попросил он перевести. Он уполномочен на это, ответил швейцарский посланник. Согласно действующему немецкому государственному праву, добавил секретарь посольства.

Афганистан с этими событиями напрямую не связан, заявил министр. Не имеет значения, согласно каким нормам страны назначается преемник. Может быть, произошел путч. Для министра это все равно, он принял бы это сообщение, как и сообщение о назначении преемника.

Однако это не путч, горячо возразил Шлипхаке. Речь идет о преемнике.

Министр: Преемник, все равно, путем путча или новых выборов.

Нет, отвечал Шлипхаке, речь идет о преемнике согласно завещанию, никакого путча и никаких выборов. Согласно завещанию фюрера.

Министр ответил: Это не имеет значения, поскольку не касается Афганистана непосредственным образом. Для Афганистана это не имеет значения. Он принимает факт к сведению.

Нет, настаивал Шлипхаке, правительство рейха дало ему поручение указать на строгую законность этой правопреемственности согласно завещанию. Важно, чтобы Афганистан не сомневался в признании нового правительства рейха, возглавляемого Деницем.

Министр не слишком интересовался этим вопросом. Государственный визит в Германию был отложен еще в 1934 году, и в ближайшие недели возвращаться к этому вопросу не предполагалось. Он передал через переводчика: его правительство лишь принимает происшедшее к сведению, независимо от того, каким путем определен преемник, в результате путча или нет.

Нет, утверждал Шлипхаке, это не все равно, поскольку британский посол наверняка поставит под сомнение признание нового правительства Великого германского рейха. Однако если вопрос о возможности признания будет поднят, возникнет вакуум, потому что получится, будто у рейха в настоящий момент нет правительства. Министр – и швейцарский дипломат с ним в этом согласился – считал, что в данный момент это не имеет значения.

Однако для Шлипхаке от этого зависело сохранение дипломатического иммунитета. Поэтому он разъяснил указ рейхстага от 1942 года, предоставивший рейхсканцлеру и фюреру Великого германского рейха, Адольфу Гитлеру, полномочия определять каждому немцу его обязанности. Сюда же входят и полномочия составления завещания, в котором будет определен его преемник.

Швейцарский посланник возразил, что фюрер уже использовал свое право, определив своим преемником рейхсмаршала. Дважды он этим правом воспользоваться не может. Кроме того, можно усомниться, стал ли бы рейхстаг, рассчитывавший в 1942 году на победу в войне, сохранять эти полномочия на случай полного поражения. Вообще же по завещанию можно унаследовать кольца, личные вещи или земельную собственность, но не Германский рейх. Ведь нет никаких указаний относительно того, что именно входит в наследование. Можно только представить себе перечень имущества, который должен был бы быть представлен, согласно швейцарскому законодательству, суду по делам наследства…

Шлипхаке был возмущен. Он разъяснил швейцарскому патрону принцип невмешательства другой страны во внутренние вопросы государства и права Германского рейха. Еще три года назад предшественник афганского министра должен был уточнить позицию своей страны на случай прохода немецких войск через Гиндукуш в направлении Индии. Тем самым существовало отдаленное представление о Великом германском рейхе, которое в настоящий момент для министра не имело значения. Он собирался пообедать.

Министр передал через переводчика: смерть главы немецкого государства – факт, не имеющий значения.

Шлипхаке: Геройская смерть.

Министр: Геройская, то есть все равно смерть. К тому же афганская сторона не в состоянии проверить подлинность завещания.

Шлипхаке: Это не завещание, а государственное распоряжение относительно преемника, выполненное согласно конституции.

Шлипхаке разъяснил принцип «перерастания» подобного права. Согласно древнегерманским представлениям, преемник постепенно перерастает в правителя, словно рожденный старым носителем власти. Так что один умирает, другой на его место заступает, превращаясь в телесное воплощение умершего.

Швейцарскому посланнику было дано указание в течение следующих дней прекратить представительство интересов рейха. Он считал вопрос о преемственности второстепенным, то есть вопросом, считать ли рейх чем-то чуть большим, чем ничего, или уже чем-то несколько меньшим, чем ничего. Не будете же вы, дорогой Шлипхаке, превращать афганское правительство в третейского судью по происходящему в Европе. Согласитесь же с формулировкой господина министра, согласно которой он принимает сообщение к сведению и не придает ему никакого значения.

Министр: В вопросе признания в качестве ведущей войну державы не имеет значения…

Шлипхаке: Нет, все же значение имеет.

Немец уперся, настаивая на своем. Министр не знал, каковы могут быть в соответствии с позицией его страны практические последствия, если он ясно признает преемственность власти. Номинально его страна прервала отношения с рейхом. Но и это не имело в течение прошедших трех лет никаких практических последствий, не более чем любезность, проявленная в ответ на нажим британского посольства. И потому он сказал переводчику: формулировку «для Афганистана вопрос о преемнике Адольфа Гитлера не имеет значения» не следует понимать буквально, поскольку все вопросы касательно Великого германского рейха для Афганистана не слишком значимы по причине большой удаленности. Во-первых, эта формулировка содержит выражение соболезнования, во-вторых, утонченное признание внутригерманских правовых норм, в-третьих, неизменность существующего положения, поскольку рейх, видимо, и так прекращает свое существование. Вполне заслуживает признания тот факт, что во главе этого не-рейха еще некоторое время будет находиться, согласно завещанию, законный преемник.

Министр полагал, что ему удалось войти в положение Шлипхаке. Но тот был в отчаянии. Он категорически возражал, что рейх прекращает свое существование только потому, что в данный момент его территория съежилась до известных размеров. В нашем распоряжении, заявил он, все еще находятся Норвегия, Дания, Ионийские острова, укрепленные позиции на Крите, укрепленные районы в Бискайском заливе, в Курляндии, часть долины Вислы, Голландия, а также часть Австрии вблизи Лайбаха.

Ничего такого рейху не принадлежит, возразил швейцарский посланник. Дорогой Шлипхаке, прекратите!

Афганский министр следил за ссорой европейцев. Он сообщил, что теперь выражает сожаление по поводу употребленного им выражения НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ и готов от имени своего правительства заменить его на НЕ ИМЕЮЩИЙ ПОСЛЕДСТВИЙ. Все отношения между КОРОЛЕВСТВОМ АФГАНИСТАН и ВЕЛИКИМ ГЕРМАНСКИМ РЕЙХОМ будут характеризоваться этим выражением.

Шлипхаке, похоже, был удовлетворен этим заявлением постольку, поскольку с осени 1943 года шел спор о названиях Великий германский рейх или просто Германский рейх. И вот ему в последний момент удалось добиться признания названия Великий германский рейх. Он хотел предотвратить отговорку, благодаря которой афганец мог бы отделаться признанием преемственности по отношению к Германскому рейху (до 1933 года), но не к сегодняшнему государству.

Изменение формулировки, заметил министр, не имеет для его правительства никакого значения. Можно Великий германский рейх, а можно Германский рейх.

Нет, упорствовал Шлипхаке, в духе корректного урегулирования вопроса о преемственности на основании национального права – завещания – в заявлении должно быть отражено соответствующее название страны. Он даже дошел до угроз, заговорив о ПОСЛЕДСТВИЯХ в случае, если он не получит удовлетворительного ответа.

Министр был склонен по возможности помочь отчаявшемуся дипломату. Он приказал принести освежающие напитки и стал диктовать секретарю, ведущему протокол: Само по себе сообщение правительства рейха о наследнике, сделанное в связи со смертью главы германского государства…

Шлипхаке: Героической смертью…

Министр:…в связи с героической смертью главы государства, не имеет для Афганистана никакого значения и в качестве сообщения не предполагает ответа. Однако поскольку Великий германский рейх, благодаря представляющей его интересы стороне в лице швейцарского посланника первого класса, Херрнфарта, сделал заявление о необходимости такого ответа…

Херрнфарт: Швейцария как представляющая сторона не делала такого заявления…

Министр: Кто же требует ответа?

Шлипхаке: Формальное требование…

Министр: Выкинем «формальное требование». Пусть будет написано так: В связи с упомянутыми обстоятельствами Афганское королевство ПО СОБСТВЕННОЙ ИНИЦИАТИВЕ заявляет, что считает осуществление преемственности власти в Великом германском рейхе законным с точки зрения национального права и подтверждает с упомянутым государством те же отношения, что и прежде, прерванные в связи с войной…

Победа была у Шлипхаке в кармане. Это было совершенно последовательное заявление, которое должно было привести к конфликту афганского правительства и британского посольства. Оно не решало исхода войны, но сопровождалось приятным ощущением, что представитель рейха все же смог настоять на своем. Теперь они могли отобедать в одном из европейских ресторанов Кабула под пристальным наблюдением британских агентов, еще не подозревавших о поражении своей страны и занятых чтением по губам и составлением донесений.

Истина пространства

Истиной пространства является время.

Гегель

Пространство есть неопосредованное безразличие вне-себя-бытия природы. Пространство – неразличаемая разобщенность множественности точек.

Гегель. Энциклопедия философских наук. Часть 2: Философия природы (1 раздел, § 254)

Точка расползается, представляя собой лишь «сейчас» и более ничего. Точка – это точка «сейчас».

Хайдеггер

Философские умы постоянно сопровождали Наполеона в его походах. Великий собиратель власти словно магнит притягивал их, включал в свою орбиту. Так, в 1807 году Франсуа Лепенс, следуя за императором, вез телескоп и воздушный шар в Восточную Пруссию.

7 февраля 1807 года

В свите императора я отвечаю за перевозимые из Парижа на лошадях воздушный шар и два телескопа, приспособленные для наблюдений за звездным небом. Все это до сих пор не было использовано в походе и в этих прусских краях, в феврале, не сможет найти применения. Однако император неоднократно отклонял прошения об отправке моей аппаратуры обратно. Я готов предположить, что он суеверен. Имеющиеся в моем распоряжении восемь лошадей (два конных гвардейца в качестве сопровождающих и помощников, мой собственный жеребец, пять лошадей с поклажей) постоянно находятся в поле зрения императора. Они были рядом с ним во время осенних побед, и он считает, что их присутствие отчасти обеспечивает ему удачу. Кое-кто полагает, что эта черта его характера приведет императора к гибели.

Мы движемся за русской армией, неожиданно напавшей на нас на зимних квартирах (между Данцигом, Вислой, Торунью и Варшавой). Теперь мы преследуем ее и пытаемся вынудить вступить в зимнее сражение. Однако неутомимо шагающие войска ускользают от нас по ночам.

Лишь картограф – даже знаний физика было бы недостаточно – определил бы, что мы движемся по замерзшим озерам, устремляясь в расщелину в мировом пространстве, в которой нечего будет завоевывать. «Пустота», то есть «безразличная множественность точек» (они не ощущают ничего из своего прошлого, у них нет ничего для нас, завоевателей), солдаты называют ее местностью или пустыней, пожирает мотивы. Где тот марш-бросок, что привел нас к Йене и Ауэрштедту? Где горячность быстрых команд? Здесь в короткие часы дневного света армия, этот «погнутый инструмент или, вернее, его части», осыпаемая снегом, еле тянется, почти ничего не припоминая о вчерашнем дне. Офицерам приходится прибегать к длительным разъяснениям, они стараются говорить как можно яснее, повторяя на разные лады смысл своих поручений, которые обычно облекаются в форму приказа. Император и сам говорит тихим голосом. Его свита служит ему рупором. Он наклоняется к уху одного из своих любимцев, шепчет. Потом это превращается в приказ. Все это значит: он «обескуражен», голоса не поднимает. Он никогда не стремился в эту ледяную трясину – нигде не видно «знакомых равнин с холмами», как и «открытой местности перед густонаселенным городом». Все, что люди творят на этой земле, скрыто под снегом, как картофельные погреба.

Лазареты вчера отправлены назад, к Данцигу. Солома, на которой лежали раненые, реквизирована, чтобы кормить штабных лошадей. От убогого корма у коней сил хватает только на то, чтобы идти шагом или трусить рысцой.

Вечером в городке впереди (город узнается по колокольне и кладбищу, следов продолжительного поселения почти нет) показался русский арьергард. Поселение называется Freiheit, «Свобода», это то же, что по-нашему liberté, но вряд ли как-то связано с нашими идеями. До ночи удается очистить городок от неприятеля. Русские отводят своих бойцов на равнины за городом (если смотреть от нас). Они не зажигают огней. Пленные показали, что это делается в целях маскировки, хотя каждому из нас известно, что они расположились там лагерем.

8 февраля 1807 года, 7 часов утра

Император – точка концентрации. Он спит на хуторе слева от нас. И сон его – тоже выражение концентрации, хотя мы этого и не видим. Часовые и адъютанты оберегают его покой. Стена заботливых усилий окружает спящего императора, а спит ли он на самом деле, мы не знаем. Может быть, он отдыхает, а может, диктует что-нибудь, но нам полагается верить, что он восстанавливает силы сном и тем самым питает свой дух концентратом энергии.

Он властен над своей памятью, над своим языком, телом, сном, над своими планами и даже над своей силой концентрации и над своими бессознательными побуждениями. Самообладание – часть его верховной власти над войсками и командирами. Они доверяют ему и любят его: это значит, они наблюдают его способность концентрации и подражают ему в этом. Таковы альфа и омега этого прекрасного механизма. Для чего он построен? С помощью концентрации этого не выяснить, а беспочвенные размышления императору не подобают. Он сосредоточен на том, чтобы сохранять в целости собранные в кулак силы, приведенные им сюда из Парижа, пока какая-либо цель не отреагирует на них. Цели выдают себя, появляясь в поле зрения. Ведь в мире множество блуждающих целей.

Однако неуютный край, в который шаг за шагом заманивает нас упрямый противник, устроен совершенно иначе. Он состоит из «множества точек и временных моментов, обозначающих „сейчас“» (до самого Урала они неисчислимы, в каждой из этих точек и каждом из обозначающих «сейчас» моментов может умереть человек, могу умереть я или одна из моих лошадей, а может случиться несчастье и с императором). Эти точки и моменты безразличны по отношению друг к другу, являясь «знаками инобытия природы», то есть эта чужая природа (в отличие от природы императора или природы Франции или Италии) ничего не желает, ни о чем не мыслит, кроме самой себя. Я не собираюсь отрицать, что и этот удаленный край наделен душой, однако она не выражает себя в отношении нас, тех, кто вторгся в эти земли и покинет их, как только завоюет их. Мы хотим только одного: чтобы этот поход не повторился. С этой «нерешительностью» соотносится безразличие пространства, разворачивающегося здесь и сейчас в форме рощицы, лесной опушки, едва намеченной дороги, не ведущей туда, куда мы желаем, – именно потому, что мы здесь ничего и не желаем.

Такова структура рассредоточения, прямая противоположность энергетической и временной собранности императора. Множество безразличных точек страны, заполненных безразличными голосами коренных жителей, а также прусскими и русскими солдатами, сосредоточенным войском, стремящимся к родным домам: все это нарушает концентрацию нашего объединителя.

Император появляется из дверей. Он осматривает лошадей. Мюрат и Бертье приближаются к нему, все это на небольшом клочке земли. (При этом, однако, нельзя, допустим, сказать: шестнадцать тысяч точек или семь тысяч «сейчас», поскольку и точка, и момент «сейчас» не образуют исчислимого пространства. Можно лишь указать на их пропорциональное отношение к стуку в висках, к звуку выстрела, к ампутации конечности, к отданному приказу – все это можно сравнить с тем клочком земли, на котором сейчас стоит император.) Завязывается земной разговор: как многообразию душ, приведенных императором в эти места, предстоит вступать в это сумрачное утро в своих «сосудах» или надеждах (корпусах, дивизиях, полках, ротах). Об этом император говорит окружающим.

В семь утра зимой еще ночь. Армия расползается по невидимым нитям. Корпус Даву должен выйти в тыл русской армии у Зерпаллена, места, которое ни один из вестовых, вызывающих передвижение войск на этом пространстве в шестнадцать квадратных километров, еще не видел. Тем временем силы построены за городом, в направлении к востоку. Местность находится позади позиции, которую собирается занять император. Неразличимый на местности план предусматривает, что после полудня корпус Нея с севера ударит в тыл противника и сбросит его с поля боя, «словно рычагом». В этих планах скрывается привязка памяти к прежним, удачным временам, когда подобные маневры были успешны. В утреннем холоде частица решимости возникает уже только потому, что многие наблюдают эту фазу собирания человеческой массы, «умноженной возможности». Что им до пространства, до победы в этом далеком краю? И все же они не желают отказаться от момента сосредоточения воедино. Противник ведет огонь по строю.

Вот император садится на одну из подведенных лошадей, смешанный отряд офицеров и конных гвардейцев, выделенный в качестве его личной охраны, устремляется за ним. Еду и я со своей поклажей.

Назначение моего воздушного шара и моих телескопов

Император распорядился везти снаряжение с собой. Шар должен подняться над местностью и, словно виртуальный холм со ставкой полководца, открывать вид на позиции противника. Однако поскольку император всегда полагал, что может представить себе соответствующего противника, не глядя на него, он никогда не поднимался на шаре и не посылал никого другого с этой целью, да он никогда и не приказывал распаковать шары. Что же касается телескопов, то они должны были быть направлены не на противника, а на небо. Они сохранились еще со времен египетского похода. Они должны обеспечивать связь со звездами, с законами космоса, а также давать ориентировку на местности, если она оказывается невозможной иными методами. Может, удастся увидеть что-либо важное, сказал император.

Сегодня это снаряжение бесполезно. С северо-востока непрерывной чередой несутся снежные тучи. Буря бьет гренадерам в лицо. И шар в такую погоду не поднимется, и наблюдатель с него ничего не увидит. Около одиннадцати часов на некоторое время в снежном вихре наступает обманчивый перерыв.

Роковое решение императора

Император производил чрезвычайно нервозное впечатление. Он отдавал распоряжения, на этот раз довольно резким и громким голосом. Таким я его не видел. Обычно голос его негромок, он говорит отрывисто. Я всегда удивлялся, что офицеры и генералы подхватывают эти словесные обрывки, хотя он на них не смотрит и ни к кому не обращается, и переводят их в быстрые движения или громкие приказы. Словно собачья свора, они готовы схватить на лету «лакомый кусок». Однако в эти утренние часы – около половины одиннадцатого горизонт слегка просветлел – я увидел императора, исходящего потоками красноречия. Случилось что-то ужасное. Вместо того чтобы подождать эффекта атаки на правый фланг русских, император приказал двинуть корпус Ожеро, цвет нашего войска, на ослабленный центр русских. Войска сбились с дороги во вновь разыгравшейся снежной буре, вышли на четверть мили левее, прямо на русские батареи, и понесли тяжелые потери, оказавшись при выходе из снежной пелены в шестидесяти метрах от вражеских орудий. Менее чем за восемь минут полегло шесть тысяч солдат. В то же время русские колонны двинулись с места, не по приказу, а сами собой (мы узнали об этом потом от пленных), потому что хотели пробиться к теплым кухням и печкам городка. Эта махина, черная масса на белой равнине, двинулась в сторону императора.

Я видел, как император что-то обсуждает с Мюратом; их лошади стояли голова к голове. Сразу же после этого пришли в движение шестнадцать конных полков, выжидавших за холмами, и двинулись на рысях к русским колоннам, они прорезали черные ряды наступавших в своей прекрасной летней форме, а ряды эти, казалось, не обороняются, а только смыкаются позади всадников.

Первые ряды извивавшейся червем колонны еще приближались к месту, где находился император. Наша уверенность таяла с каждым эскадроном, исчезавшим в чреве вытянувшегося в длину колосса. Кавалеристы, бессмысленно брошенные против пешего войска, выглядели «разрозненными», а при ближайшем рассмотрении производили «жалкое» впечатление. И все же заляпанные грязью мундиры вносили в серость зимнего дня хоть какую-то краску. В самый несчастный момент они были словно «запас победных времен», ведь кавалерию всегда вводили в бой лишь в тот момент, когда враг был надломлен или уже обращен в бегство. Эти моменты удачи, перед самой победой, нераздельны с ними, так что каждый из нас ожидал, что их ставшие чистой идеей победоносной кавалерии попытки прорыва русских порядков смогут решить события и этого дня.