Текст книги "Хроника чувств"

Автор книги: Александр Клюге

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 34 страниц)

Хуан Цзы-ву просмотрела, пользуясь интернетом (и библиотеками, подключенными к сети), 86 000 опер. Когда проработаешь такую массу произведений для музыкального театра, говорит она, появляется ряд простых классификационных признаков. Что касается содержания диссертации Хуан Цзы-ву, то она ничего не дает для анализа империализма, капитализма или вообще какой-либо формы западного господства, не дает она ничего и для анализа китайского общественного устройства. Речь идет о другом – о ПОНИМАНИИ и СТРАСТИ. Они никак не могут сойтись. Страсть подминает под себя понимающий разум. Разум убивает страсть. Похоже, в этом и состоит главное содержание всех опер, полагает Хуан Цзы-ву. Мы теряем нечто изначально нам дарованное. Это вселяет в нас печаль.

Хуан Цзы-ву – кочевница, говорит она о себе. В Синьцзяне вся пустынная культура пронизана духом кочевничества. Однако в отношении СТРАСТИ И ПОНИМАНИЯ у кочевников иные проблемы, чем у оседлых европейцев, чей театральный горизонт определяет существование оперы. Тот факт, что эта театральность не вызывает во мне знакомых чувств, что я не воспринимаю музыку как «родную», «близкую» или даже «затрагивающую сокровенное», как раз дает мне возможность проведения анализа, считает Хуан Цзы-ву.

Есть оперы для баритонов, пишет Хуан Цзы-ву, оперы для теноров, для сопрано, меццо-сопрано и баса. Разделение опер на комические и трагические не является жанровым[76]76
  Так, например, отнесенные к комическим операм «Нюрнбергские мейстерзингеры» обладают чрезвычайно трагической структурой.


[Закрыть]. Множество опер рассчитано на баритонов. Баритон борется за свою дочь и тем самым вызывает ее смерть («Риголетто», «Эмилия Галотти»). Баритон борется за тенора и тем самым убивает сопрано («Травиата»). Особенно своенравный баритон борется по причинам давнего характера и без провокаций во внешних проявлениях против всех и вызывает смерть множества людей («Трубадур», «Эрнани»).

Бас принципиально убивает своих противников. Так поступает, например, Вотан или великий инквизитор в «Доне Карлосе». Мне неизвестны исключения из этого правила, пишет Хуан Цзы-ву. Можно подумать, что стремление убивать возрастает с понижением диапазона человеческого голоса. Сопрано, напротив, всегда оказываются в опасности, даже тогда, когда они не поют («Немая из Портичи»)[77]77
  «Немая из Портичи», опера Обера, повествует о глухонемой дочери рыбака, соблазненной принцем. Не имея возможности защитить себя, она вынуждена наблюдать, как неверный принц женится на аристократке. Глухонемая – сестра вождя революционеров, свергающих монархию. Благодаря ее заступничеству принц избегает смерти. Однако он вторгается в отечество с войском реакционеров и убивает революционеров. Отчаявшаяся девушка лишает себя жизни, бросившись со скалы в море.
  Хуан Цзы-ву пишет: Эта опера вызвала во время ее премьеры в Брюсселе такую невероятную эмоциональную реакцию (хотя сопрано ни разу не поет, ее чувства выражаются только звуками оркестра и мимикой), что во втором акте публика вышла из театра на улицу и устроила буржуазную революцию.


[Закрыть]. В сравнении с массой жертв-сопрано (из 86 000 опер 64 000 заканчиваются смертью сопрано) число потерь среди теноров невелико (из 86 000 опер в 1143 умирают теноры).

Смертельный результат связан, судя по всему, с диапазоном мужского голоса. Мне как кочевнице, пишет Хуан Цзы-ву (не равнодушная к чувствам угнетенных тибетцев), подобная статическая драматургия представляется небесспорной. Ошибочно брать в качестве критерия человеческий голос или чрезвычайно произвольные западноевропейские традиции деления голосов в оркестрах (то же касается и китайской оперы). Гораздо вернее было бы взять за основу музыку возникающего образа, песчаных пустынь, ветра, главного светила (солнца).

Диссертация получила отрицательный отзыв. Фонд имени Александра Гумбольдта, участвовавший через проведенный в интернете конкурс в финансировании ПОЛЕМИЧЕСКОГО СОЧИНЕНИЯ КОЧЕВНИЦЫ, выразил сожаление по поводу НЕУДАЧИ[78]78
  Однако наследница Вагнера, праправнучка, оказавшаяся руководительницей фестиваля в Байрёйте, воспользовалась этой концепцией, в том числе и имея в виду предполагаемую постановку оперы Рихарда Вагнера о Будде, и заказала 27 опер, «свободных от парадигмы оперы для баритона и оперы для баса». Как иначе можно отразить в музыке бомбардировку, геноцид смерть бездомного, причем во вселяющем надежду духе финальной сцены «Гибели богов», сказала дочь Ники Вагнер, оказавшаяся в роли руководителя.


[Закрыть].

XIV

В школьном хоре она была сопрано. В остальном склонностью к искусствам она не отличалась. В чем была сильна уроженка Вестфалии, так это в математике. Блестящих успехов она добилась, став государственным секретарем в министерстве по делам строительства. Она была ответственной за переезд федерального правительства из Бонна в Берлин. Операция прошла с организационной точки зрения безупречно.

Совершенно неожиданно она стала сенатором по делам культуры в столице. Еще не прошло 100 дней, и критики берлинских газет медлили с оценкой ее деятельности, но она поняла, что планы ее ведомства предполагали невозможное. Необходимо было содержать три оперных театра. Из политических соображений закрыть один из них не представлялось возможным. Правда, если смотреть на все это с независимой планеты Вестфалии, то опера в экономическом смысле вообще не представлялась необходимой вещью, однако тогда ее место в качестве музыкального театра нужно было занять чем-нибудь другим. Отвечающее за музыку полушарие человеческого мозга все же должно быть как-то представлено в столице республики.

Бургомистр, столь же далекий от искусства, как и она, однако гораздо более беспечный, СВАЛИЛ ВСЕ НА НЕЕ. Это могло свидетельствовать о политическом уровне, однако ей этого было недостаточно. Она объявила об отставке. В большой стране прессы в ее поддержку никто определенно не высказался.

По ночам она обращалась к своей совести, а та парила над документами. Ей нелегко было решиться на отставку. Ее наблюдения в неведомой земле, на которую она ступила всего несколько месяцев назад, предостерегали от того, чтобы пользоваться опытом, усвоенным в промышленности. Столица республики – скорее живое существо, открытое врачебному вмешательству, как поддающееся вычислению единое тело. С востока в город практически даром прибывает интеллигенция, чье образование было оплачено другими странами[79]79
  Побуждает ее к миграции разочарование в местных условиях.


[Закрыть]. Излишние расходы на содержание театров отчасти обусловлены структурно (три оперы по историческим причинам), отчасти же могли бы быть с помощью сообразительных контролеров, которых она в состоянии подготовить, разделены на необходимые и излишние. Запросы правительства, связанные с престижем, да и определенная заносчивость Берлинской республики работают на нее. На другой стороне баланса: город и федерация не желают нести ответственность, если надежды не сбудутся. Если она будет пробуждать в других такие надежды, это будет авантюрой. Личность, привыкшая к тщательной работе, не готова взять на себя такое.

Она должна сокращать расходы там, где не может это обосновать. В таком случае она будет резать РЕАЛЬНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ. Если у оперного театра будет выбор: сделать что-либо необычное или беречь свои социальные льготы, – что он предпочтет? Он не будет рисковать, будет беречь социальные льготы. Поддерживать такую позицию она не могла. Доверенный ей фронтовой театр был для нее святыней, а не предметом торговли.

XV

Момент, когда принимается решение

«Если покоришься отцу, завтра он станет твоим мужем…» О ней же отец-сводник говорит: «Поверь мне, она столь же хороша, как и верна…» Женщина продана, и она даже узнана. Есть ли у Вагнера чувство юмора?

– Ты бы прыгнул за мной, чтобы спасти меня?

– Куда?

– В холодную воду северного моря.

– Чтобы тебя спасти?

– Да.

– А другой возможности нет?

– Скажи честно. Это не повлияет на наши отношения, если нет.

– Я бы прыгнул.

– Ты врешь!

Она заметила, что он обычно лгал, если у него не было другого способа заставить ее замолчать. Они прошли несколько шагов.

– Ты не обязан прыгать, я просто спрашиваю. Я ведь не Летучий Голландец, но если представить себе, что да?

– Тогда я бы прыгнул, чтобы спасти тебя.

– Я тебе не верю.

– Но ты ведь не Летучий Голландец, – ответил Эмиль Мёльдерс.

Его невеста, вместе с которой он вышел из оперы в мюнхенскую ночь, никоим образом не была, поскольку все-таки была женщиной, Летучим Голландцем, который, услышав издали разговор между охотником и Сентой и поняв его превратно, решил, что невеста ему неверна, и бросился с причала в воду. Сента бросается за ним. Оба отправляются на небеса.

В этой истории, которая меня тронула, говорит Хильда, нет ничего радостного. Каким же это образом я по причине дарованного избавления могла бы, если взять известный нам обоим пример, отправиться с тобой из загаженной портовой воды у пристани Мункмарша, где мы в случае отлива и утонуть-то не смогли бы, потому что там мелко, – отправиться на небеса, если мы оба знаем, что над нами стратосфера, затем пояс Ван Аллена и пустая космическая атмосфера, где обитать невозможно?

– Нельзя говорить КОСМИЧЕСКАЯ АТМОСФЕРА, – ответил Эмиль.

С чего это я горячусь, упорствовала Хильда, когда речь идет об абсурдных, больших чувствах, и остаюсь холодной, когда речь идет о более реалистических вопросах, например взять ли колбасы, чтобы избавить тебя вечером от голода? Значит ли это, что для больших чувств нет ни места, ни возможности?

Очевидно, искусство об этом нам и говорит, – ответил Эмиль, который хотел еще заглянуть в «Леопольд». Для этого надо было взять такси, дискуссия мешала ему. Минутку! воскликнула Хильда, так просто ты от меня не отделаешься. Перед ее внутренним взором на какое-то мгновение возникли глаза Сенты, неподвижной, с взглядом, устремленным на появляющегося в дверном проеме призрака, – однако теперь им надо спешить к стоянке такси, чтобы добраться до «Леопольда», где им предстояло встретиться с людьми, которых Хильда не слишком желала видеть, потому что по своему настрою они никак не гармонировали с оперой, ни с моряками-призраками, ни с северными торговыми рядами.

Однако рядом с ними другие зрители тоже торопились к стоянке такси, так что из практических соображений обоим пришлось прибавить ходу, если они хотели поймать машину. Хильде это казалось нелепым.

Зачем, спрашивала она, идти в оперу, если потом приходится так торопиться? Опера представлялась ей предназначенной для упражнения на ДОЛГОЕ ДЫХАНИЕ В РИТМЕ, ОТМЕРЕННОМ ЧУВСТВОМ. Я полагаю, сказала она, что искусство о чем-то нам сообщает. Она, разумеется, не считает, что мы должны непременно верить в духов. Божья кара кажется мне в этом случае, пожалуй, слишком долгой. За то, что этот Голландец через тридцать лет после рождения Христа (или после его смерти) не к месту рассмеялся, несправедливо приговаривать его к странствиям до самого двадцатого века. Бог тверд, но не мелочен. Действие, замечает Эмиль, происходит в 1810 году, а не в двадцатом веке. Все равно слишком долго, ответила Хильда. Ответ Эмиля показался ей поверхностным. Обрати внимание на суть моего вопроса, сказала она. Я спросила: что хочет нам сказать искусство, имея в виду, что я на этой постановке несколько часов была причастна к большим, масштабным чувствам, а теперь нет. Зато Божья кара слишком долгая. Они добрались до стоянки такси. Машин больше не было. Какие? – спросил Эмиль. Ты о чем? – удивилась Хильда. Какие это были масштабные чувства, в каком направлении они двигались? Эмиль тоже не всегда был бесчувственным, он спрашивал из вежливости. Она не смогла сразу ответить.

Она была разочарована разговором. В тот момент, когда она наконец открывала дверцу такси, ей надо было решить, считать ли ей Эмиля поверхностным (не обращающим на нее внимания, однако тут же меняющимся, когда дело касается его собственных чувств), или же есть «точки соприкосновения», позволяющие ей жить с ним. И она скользнула за ним в салон такси.

Нельзя с нами так обращаться, подумала она. Прошло несколько дней, прежде чем она смогла понять, что значило ее решение молча последовать за Эмилем, если она на самом деле хотела поговорить о том, что искусство сообщало ей и ему. Она заметила (глянув на часы), что прошло 17 минут, прежде чем Сента и Голландец поняли, что значила встреча их взглядов. Хильда, не имевшая образования в области искусства, исходила из того, что самой ей понадобилось бы минут 30, чтобы правильно истолковать один из раздраженных взглядов Эмиля или движение его лапы к дверце такси. Она находила нехватку времени несправедливой по отношению к каждому из ее повседневных движений.

Так что в этот вечер они остались в сомнении, говорит ли им искусство что-либо, неуверенность же возникла только из-за того, что он так целеустремленно направлялся в «Леопольд», а это, в свою очередь, только потому, что он пообещал появиться там в тот вечер. Когда они добрались до «Леопольда», на них никто не обратил особого внимания. Приятели посчитали само собой разумеющимся, что они пришли, раз обещали. Садись, Эмиль, сказал один из них. Хильда готова была зареветь.

Проект Ксавера Хольцмана: «Воображаемая оперная энциклопедия»

Редактор берлинского издания «Франкфуртер Алльгемайне Цайтунг» проявлял больше любопытства, чем можно было предположить для сотрудника газеты с громким именем. Например, именно он открыл относительно мало известного Ксавера Хольцмана, чей труд ВООБРАЖАЕМАЯ ОПЕРНАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ был продан в количестве 600 экземпляров.

– Что такое оперная энциклопедия, мы знаем, но что значит слово «воображаемая»?

– Я задаюсь вопросом: а каких опер еще нет? Двадцатый век дал нам достаточно оперных сюжетов, да и во всех прочих веках есть события, достойные серьезной трактовки, то есть оперы, «произведения искусства». Тем не менее по одним сюжетам оперы есть, а по другим – нет. Это меня заинтересовало. Мною выбраны соответствующие параметры. Если …… ние еще, скажем, семисот опер, недостающих для отражения опыта нашего времени?

– Так и возникли ваши проекты?

– Совершенно верно. Я предлагаю проекты, потому что с немотой можно бороться только конкретными проектами.

– Для сюжета «Тоски» вы потребовали 87 опер?

– И не без основания. В настоящий момент в мире 88 400 начальников полиции. С ТЕЧЕНИЕМ ВРЕМЕНИ ИХ КОЛИЧЕСТВО СООТВЕТСТВУЮЩИМ ОБРАЗОМ ВОЗРАСТАЕТ. Если вы обратитесь к истории, то обнаружите немалое разнообразие типов. Соответственно и трагедия Тоски должна трактоваться по-разному. Моя книга – карта, по которой должны ориентироваться композиторы и либреттисты.

– Должны или могут?

– Зависит от того, что они могут.

Оперный проект, опирающийся на традиции Великого шелкового пути
_{Неожиданный шанс для оперы}

Далеко на Востоке Евразийского континента лежат страны СНГ, население которых знакомо с оперой так мало, что оно не заметило, как шедевры оперного искусства девятнадцатого века утратили благосклонность публики. Для них все оперы в новинку. Так рассуждал аудитор и экономический консультант Детлеф Мюкерт, живший в Мюльхайме на Руре и бывший любителем оперы. Его побратимом, то есть партнером по разговорам у барной стойки, которые занимали порядочную часть его жизни, был Ахим Лауэ, импресарио молодых оперных певцов, расценивавший возможности его ПОДОПЕЧНЫХ в Западной Германии как бесперспективные. Оба они были реалистами.

Однако в Киргизии и Таджикистане скрывались такие ресурсы публики, полагали друзья, которые могли бы обеспечить ренессанс оперы. Почему бы высадившимся далеко на Востоке ДЕСАНТАМ СЕРЬЕЗНОСТИ (а что еще такое опера?) не обеспечить возрождение оперных театров?

Для этого было необходимо переправить на Восток финансовые средства. Мюкерт собрал под проект деньги инвесторов. Сбор денег проходит по простой схеме. В отеле собирают зубных врачей, рантье, молодых менеджеров, эту компанию разбавляют привлекательными женщинами. Ахим Лауэ произносит речь. Он позаимствовал у Мюкерта манеру говорить, которая превращает невыразимые серьезные ценности проекта в последовательность предпосылок и следствий, обещающих дивиденды. Во всяком случае, этот проект в отношении дивидендов ничуть не хуже привычных обещаний биржевых успехов.

Лауэр и Мюкерт, теперь уже «Лауэр, Мюкерт и компания» (это потому, что жена Мюкерта заложила для этого свою часть наследства), заказали Зигфриду Грауэ сборник подходящих опер. Содержащиеся в нем произведения XVI–XIX веков сокращены. Ни одно из них не продолжается более 15 минут. Шесть раз по 15 минут = 90 минутам. Получасовой перерыв предназначается для базарных разговоров и торговли, как это обычно в новых государствах Востока, стремящихся вступить в Европейский союз. После перерыва следует еще три оперы, то есть 45-минутный блок, это, так сказать, НА ПОСОШОК. Поскольку зрителям еще предстоит вернуться домой, отчасти в горные районы, начинать представление надо в 17.00 и завершать ровно через 165 минут. Зрителей развозят на автобусах.

Беременность Блюхера
_{Андрогинная структура}

Кому принадлежат чувства? Заключены ли они в границы «Я» или в границы САМОСТИ? Упакованы ли они в соответствующие разделы половой жизни, мужской и женский? Философ Монтень говорит, что чувства не двигают горы. Однако часто они в состоянии без особых усилий преодолевать телесную границу между мужским и женским, более того, их половая принадлежность, подобно ангелам, остается неопределенной.

Командующий прусскими армиями, сражавшимися с Наполеоном, перешедшими Рейн и вошедшими в Париж, Леберехт фон Блюхер, заслужил у своих критиков прозвища «великодушного» и «щедрого». Имелось в виду, что он собирал в себе волевые усилия многочисленных вверенных ему бойцов, оперируя огромным КОНЦЕНТРАТОМ ВОЛИ («словно одним пальцем он нанес удар в направлении Парижа»). После катастрофы Пруссии в осенних сражениях под Йеной и Ауэрштедтом Леберехт фон Блюхер смог спасти часть прусской конницы; храбрейший из храбрых, он капитулировал только после того, как оказался в совершенно безнадежном окружении.

Позднее он повел прусскую армию против военного гения Наполеона. Блюхера прозвали «маршал Вперед». Подобное вместилище патриотизма, то есть распределенной среди бесчисленного множества мужчин и женщин готовности рисковать жизнью, чтобы избежать порабощения родины[80]80
  Разумеется, это пропагандистская картинка, однако отраженная, как яичное эхо, то есть интенсивно прочувствованная.


[Закрыть], является человеком, способным вобрать в свое сердце далекие импульсы других людей и превратить их в приказы. Такой человек, утверждает биограф Блюхера, состоит из множества бабок, теток, братьев и сестер, из целых верениц поколений. Только внешне Блюхер вмещается в военный мундир, в одну личность, снабженную половыми признаками. Не будет ошибкой, пишет этот биограф, признать прусского военачальника андрогином[81]81
  Усы, свисающие по краям рта, высокий лоб, считающийся мужской чертой. С другой стороны, большие глаза, какие можно встретить у прусских бабушек. Пользуясь характеристикой андрогина, биограф отвергает объяснение внешних изменений Блюхера в 1815 году как ложной беременности. Подобная ложная беременность встречается у собак и, по причине навязчивых представлений, у одиноких женщин. Биограф отвергает идею ложной беременности. Он считает, что полководец был способен на настоящую беременность.


[Закрыть].

Возвращение корсиканца во Францию (лицо Наполеона по-прежнему было лишено признаков возраста, «в нем обнаруживались детские черты») напугало прусского главнокомандующего. Он двинул прусскую армию в направлении Бельгии. Севернее Флеруса он столкнулся с собранной Наполеоном армией (встреча войск была предопределена дорожной сетью с 1789 года). Французы разбили два прусских корпуса. Маршал Блюхер сам был ранен и лежал под тушей своего мощного коня. Его стерег адъютант. Наступила ночь. Потерпевшего поражение полководца обнаружили поздно, в рот ему влили водку. Его раздробленную ногу вытащили из-под коня. Впавшего в беспамятство отправили на повозке в Вавр, куда по двум дорогам отходили прусские войска. Когда Блюхер пришел в себя, он «словно ошалел»[82]82
  Биограф Блюхера, последователь Шеллинга, исходит из того, что душа обреченного на смерть (или человека, полагающего, что он обречен на смерть) поднимается над телом на определенную высоту (можно сказать: выскакивает из головы вверх); если же она неожиданно возвращается в тело по причине вмешательства неких реальных обстоятельств, то она оказывается не на прежнем месте и не в упорядоченных отношениях предшествующей жизни. Примерно то же самое имел в виду Клейст, когда использовал выражение «отсутствующий», пишет биограф.


[Закрыть].

Огромная колонна прусского войска, состоящего из трех корпусов, двигавшихся по залитой дождями, слякотной местности, приблизилась на следующий день, повинуясь железной воле начальника генерального штаба Гнайзенау, к тому месту, где уже слышалась канонада битвы под Ватерлоо (это британско-прусское название, у французов битва belle alliance). Французский император рассчитывал на верную победу (прорыв по центру), пока измотанные, но полные решимости прусские войска не ударили по его гвардии с фланга и, ломясь напролом, без всякой тактики, не решили судьбу Франции, потерпевшей поражение. Блюхер, который уже не столько направлял эти события, сколько угадывал их на расстоянии, после завершения похода побывал в Лондоне, где союзники отпраздновали вторую победу над Наполеоном чередой бурных празднеств.

«Состояние здоровья Блюхера на протяжении лета 1815 года оставалось довольно сложным. Его глаза воспалились. Он снова страдал галлюцинациями, хотя в этот раз он, похоже, лучше с ними справлялся. „Je sens une éléphante là“ („Я чувствую здесь слона“), доверительно сказал он Веллингтону и погладил себя по телу. В этой последней фантомной беременности заключалась особая ирония, поскольку он полагал, что слон был зачат им от французского солдата». (Stanhope Р. Н. Notes on Conversations with the Duke of Wellington, 1831–1851. London, 1888. P. 119)[83]83
  Блюхер считал своего оплодотворителя капралом. На самом деле Бонапарт, еще будучи императором, переоделся артиллерийским фельдфебелем, что было равнозначно по чину капралу. Его пропагандистское прозвище было: «Маленький капрал».


[Закрыть].

В интересах прусского государства, говорил фон Шён, прусский посланник при королевском дворе, это дело должно оставаться тайной. Однако это не ДЕЛО, отвечал фон Арним, секретарь. Это должно оставаться тайной, настаивал фон Шён, бывший братом обер-президента. Но что делать, если фельдмаршал не молчит об этом, а нашептывает всем окружающим на ухо? Тем серьезнее надо хранить это как военную тайну, отвечал прусский государственный деятель, возглавлявший в качестве чрезвычайного посланника делегацию в Лондоне. Однако ошибка, возражал фон Арним, заключается не в наших действиях, а в предрассудках британцев. У них неправильное представление о мужчинах, кавалеристах и военачальниках. Почему, собственно, фельдмаршал не может быть беременным, если такова его натура? Это ведь не мешало ему в сражениях. Ну-ну, отвечал посланник, мы все же надеемся, что у Блюхера не в самом деле беременность.

Арним: Однако таково его ощущение. Он уже дважды чувствовал себя беременным.

Шён: Можно ли установить отличие?

А.: Он без конца говорит об этом. Прежде такого не было…

Ш.: Я имел в виду его тело: стал ли он толще?

А.: К фельдмаршалу близко не подойти.

Ш.: Подкупить прислугу?

А.: Они неподкупны.

Ш.: Никаких естественных признаков?

А.: Не знаю, что вы относите к естественным признакам. Он без конца говорит об этом.

Ш.:…и поглаживает живот?

А.: Он начинает перешептываться с кем попало и доверительно сообщает им, что французский канонир-гвардеец овладел им силой. И теперь он носит в себе ублюдка.

Ш. (испуганно): Это необходимо держать в секрете!

А.: Но как, если он это всем рассказывает?

Ш.: Это верховный главнокомандующий прусской армии.

А.: Личное своеобразие…

Ш.: Разве от этого можно стать женщиной?

А.: Это дело дефиниции…

Ш.: Если бы только знать, что это мнимая беременность, порожденное воображением раздутие пищеварительного тракта?!

А.: Без обследования это не установить.

Ш.: Вы полагаете, что полководец, хотя этого никто не знает, женщина?

А.: Как же иначе он может быть беременным?

Ш.: Однако его натура не производит на меня впечатления чего-то женского.

А.: Вам следует судить по органам, в противном случае это будет уже дело вашего воображения, если вы будете приписывать женскому существу что-нибудь, не совместимое с Блюхером!

Ш.: Должно непременно остаться тайной!

А.: Что он женщина?

Ш.: Что он беременный, к тому же вне брака, изнасилованный вражеским солдатом.

А.: Однако нельзя обвинять в этом фельдмаршала, потому что, как он говорит, это произошло ПРОТИВ его воли.

Ш.: А если с ним поговорить?

А.: О чем?

Ш.: Он мог бы уединиться, уехать на воды в Германию, произвести на свет ублюдка или освободиться от своего фантома…

А.: Как вы полагаете, что он вам ответит?

Ш.: Он будет невежлив.

А.: Изнасилованный врагом!

Ш.: Против воли. И все же он остался победителем!

А.: Его мужество не изменилось, если он и стал женщиной.

Ш.: Или всегда был женщиной, о чем мы не знали?

А.: Хотя по виду никак не скажешь.

Ш.: Как нам сообщить об этом королю?

А.: Не прежде, чем будет проведено медицинское обследование.

Ш.: Однако оно невозможно, пока он занимает пост верховного главнокомандующего.

А.: Мы можем уволить его с этого поста, только обследовав его.

Ш.: А обследование предполагает его увольнение.

Посланник Шён был в отчаянии. В отдалении, среди танцующих, можно было видеть фельдмаршала, шептавшего британскому главнокомандующему, лорду Веллингтону, что опасается за свой таз: ведь ублюдок может оказаться слишком крупным… Вера в подлинность Пруссии могли только возрасти, если дипломаты этой монархии были готовы принимать своего полководца таким, каким он был. Только тогда прусские победы 1807–1815 годов оказывались настоящими. Если же они думали об охране чести мундира, то все дело заключалось в том, чтобы создать завесу секретности, скрывающую шепот беременного маршала. Фон Шён радовался, думая о том, что можно было бы просто оставить все по правде. Но что было подлинным в состоянии маршала? Изнасилование? Или темные мысли свидетелей?

 
Нет, не ругай меня,
А если я в чем оплошал,
Стань лучше сам!