Текст книги "Хроника чувств"

Автор книги: Александр Клюге

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

Чувство питается нетронутым

Герда зажала в кулак хвост омара и обгладывала его. Солнце плавило море. Герда хочет дать Катрин, примостившейся за пляжным креслом на песчаном холме, откусить кусочек. Катрин же, пораженной, что о ней вообще вспомнили, приходит в голову, что ей достанется весь довольно дорогой хвост омара. Она говорит: «Нет, я сохраню его для Карлуши». Карлуша – ее сын, он был бы рад такому подарку. «Ну не весь хвост», – говорит Герда; она разъясняет подруге ошибку: речь идет о том, чтобы только откусить, всего лишь кусочек. «Ах вот как!» – отвечает Катрин. Ей крайне неловко, что она выглядит такой хапугой. В этот момент омар выскальзывает из руки и падает в песок, подругам нужно идти к морю, чтобы его ополоснуть.

Маленькой совместной прогулки оказывается достаточно, чтобы обе, вернувшись к происшедшему, уяснили, что же произошло за эти несколько минут. К обоюдному удовлетворению появляется взаимопонимание: они могли бы разобраться в мгновенных событиях, вызванных недоразумением, и могли бы даже без чувства неловкости обсудить их, но не делают этого, потому что в том уже нет нужды, ведь они ощущают, что стали обладательницами чего-то интересного. В него стоит углубиться, пока они шлепают ногами по мелководью, и стоит в него углубляться именно потому, что больше об этом разговора не заходит. Эта промежуточная стадия между прояснением и непроясненностью – чувство сохранения равновесия.

Схватить разом весь кусище (а из-за неожиданности доставшегося ей Катрин хочет его сохранить, продлить радость обладания, ошарашив сына точно так же, как она сама была ошарашена предложенным омаром), это СОСТОЯНИЕ ПАРЕНИЯ, в которое молниеносно всасываются целые десятилетия накоплений. Такая молния стоит 10 000 омаров. Но такое возможно только при условии, что ей еще никогда не предлагали такой мясистый кусок членистоногого. Если его проглотить, то это оборвет ощущение, точно так же как взаимное объяснение оборвало бы состояние, в котором обе женщины возвращались от воды к пляжному креслу. Кому же теперь достанется омар? Ни у той, ни у другой нет особого желания. Герда заворачивает отмытый хвост. Он уже никому не нужен.

Живое отношение к работе

Киномеханику Зигристу уже вскоре после начала задержавшей его дискуссии (потому что из-за нее последний сеанс сдвинулся на еще более позднее время) стало ясно: зрители, пожелавшие выступить, говорили не для того, чтобы что-либо сказать, а чтобы показать себя перед знаменитым гостем. А тот, в свою очередь, говорил или отвечал ради того, чтобы не ударить в грязь лицом перед публикой. Киномеханику Зигристу это показалось таким же ненужным занятием, как и «ожидание утренней зари». Он знавал одного учителя, вставшего в три часа ночи, чтобы «стать свидетелем утренней зари». Это, полагал учитель, было необходимо для того, чтобы предложить ученикам, у которых слова «утренняя заря» в стихотворении вызывали лишь общие представления, конкретные знания. Ничто на свете не смогло бы подвигнуть их подняться летом в такую рань ради наблюдения за переливами света во время восхода солнца. Они были нелюбопытны. Так что он сделал это за них. Но он не мог принести увиденную зарю ученикам. К восьми часам она растаяла. Остались только слова его рассказа. Заспанным ленивым ученикам эти слова были безразличны. В ответ на совершенное учителем они пытались как-то реагировать, таращили глаза, чтобы показать себя, как он показал себя, поднявшись им в пример в такую рань.

Зато киномеханик Зигрист знал, как выглядит утренняя заря, и знал он это по одному австралийскому фильму, действие которого происходило в Южной Африке. Солнце там вставало около половины пятого, величественно поднимаясь из моря, обращенного к Азии, и двигаясь от Индии над скалистым силуэтом побережья. Напротив, то есть спиной к западу, сидели на металлических стульях из кафе[2]2
  Стулья раздобыла расстрельная команда.


[Закрыть] двое несправедливо приговоренных к смерти. Стоявший с восточной стороны взвод солдат своим залпом смел их вместе со стульями.

На пленке были царапины. Ее прислали в кинотеатр по ошибке. У механика было время, и он знал, как можно было восстановить копию. Он был бы готов обработать царапины, находившиеся на обратной стороне пленки, и получить таким образом из покрытой царапинами копии первоклассный восход солнца в половине пятого без единой царапины. Но ему не хотелось заниматься этим, чтобы какой-нибудь негодный механик в другом месте повредил пленку (может быть, на других местах). Он сделал бы это, только если бы он один мог показать на экране безупречный восход солнца. Но это было бы нарушением существующих правил, потому что копия должна была прежде быть прокручена в кинотеатре категории А, прежде чем ее могли прислать в это кино, относившееся к категории Б[3]3
  Кинотеатры в Германии с 30-х годов разделены на категории. Фильм должен пройти «предварительный прокат» в залах более высокой категории, прежде чем прокатчик получит право передавать его в кинотеатры более низкой категории.


[Закрыть].

Киномеханика раздражала затянувшаяся дискуссия, из-за которой нельзя было освободить зал. В ней совсем не говорилось о зримых вещах, вроде восхода солнца или царапин на пленке. Ему оставалось только безучастное ожидание. Дискуссия шла за его счет, потому что из-за нее он ляжет спать чуть не на час позднее. Для него такая потеря была бы оправдана только демонстрацией абсолютно безупречной копии любого фильма. Зигрист считался придирчивым в том, что касалось качества пленки. Он не терпел ни склеек, ни повреждений поверхности. Поскольку таких безупречных копий практически не существовало, то содержание фильмов, все эти увлекательные дискуссии, в которых одним надо было приложить кого-то, а другим не ударить в грязь лицом, были для него мучением. А так как он знал, что машина времени, которую представляет собой кинофильм, не в состоянии нагнать время, потраченное в дискуссии (вроде того, как машинист поезда может нагнать опоздание), то киномеханик отомстил за накопившееся в нем раздражение из-за того, что кинозал используется не по назначению, выпустив во время позднего сеанса пару рулонов детективного фильма. В действии произошел скачок, благодаря которому картина, по мнению Зигриста, стала значительно лучше.

Он бы с удовольствием занялся систематическим улучшением фильмов подобным образом, сознавая, конечно, что придется взяться за ножницы. Не всегда можно было обойтись исключением целой части. Но в таком случае возникали склейки, дававшие отвратительные щелчки, даже если он аккуратно закрашивал тушью звуковую дорожку. Он не был готов согласиться ради улучшения содержания фильмов на ухудшение качества копий. В конце концов, считал он, содержание не имеет значения, а качество пленки – та дорога, по которой и движется содержание, каким бы оно ни было. Он не был готов уступить в этом вопросе, как и не был готов гробить ночи на работу с посредственным результатом.

После того как закончился сеанс, он собрал свою сумку, перемотав перед этим пленку и подготовив ее к отправке. Его очень удивляло, что пленки не надо кормить.

Примат каузальности

Представьте себе, говорит фрау Хильда Бёлеке, снегопад, пришедший с пролива принца Кристиана на далеком севере, оказывается, заражен, и теперь я умру, но не сразу, а через два месяца, потому что отравление действует постепенно. Тем не менее я не чувствую страха, потому что в моей комнате так приятно тепло. Она собралась отправить поздравительную открытку, оделась и на углу Тенгштрассе и Аедльхайдштрассе попала под машину. Тут уж ей смерть в Третьей мировой войне стала безразлична.

Но некоторые из ее клеток жили еще несколько дней и обсуждали между собой, как следует расценивать происшедшее. Нас не устраивает, говорили они, что снежные массы, принесенные из Гренландии, могли быть зараженными. Фрау Бёлеке, считали они, имела право умереть своей смертью. Она не должна смиряться с предсказанной ей смертью, из-за снегопада на удивление похожей на рождественский сюрприз и отложенной во времени, даже если тем временем наступила совсем другая смерть и вопрос, как может показаться, снят с повестки дня.

А все дело в том, что отдельные человеческие клетки, пока в них еще теплится искорка жизни, – скрытые казуисты-законники. Они жаждут воды, а еще – немного справедливости на земле.

Относительно примата каузальности: один богатый человек отправился в 1936 году на пароходе в Америку. У него был ящичек сигар. Их у него украл более бедный человек по фамилии Айке. Потом корабль напоролся на айсберг и затонул. Господин Айке, хитрый вор, после спасения говорил в свое оправдание: сигары все равно утонули бы. То есть теперь, когда их владелец, господин Граунке, утонул, уже все равно, были б эти сигары у него до конца или они у него украдены.

Нет, отвечают клетки, это совершенно не все равно. Айке вор. Айке нарушил право господина Граунке, владельца, а вору полагается наказание, даже если его подбирает в море спасательная шлюпка. Даже если владелец, господин Граунке, не был бы прав, отстаивая свое право, от которого ему никакого проку. Ведь между «иметь право» и «воспользоваться правом» – большая разница. Так на что же нужно право, от которого утонувшему в ледяной воде Граунке ни малейшего проку? Мы никому не служим, заявили клетки. Мы не рабы.

Ленинец эмоционального фронта

Марио Г., родом с юга Португалии, в 1967 году был участником студенческих волнений во Франкфурте-на-Майне. Без него не обходилось ни при захвате зданий, ни во время вечерних дискуссий в пивных, ни во время уличных стычек с полицией. Как выяснилось впоследствии, его заслуга заключалась в том, что от него забеременели 26 соратниц по молодежному движению. Никаких расходов на содержание детей он не нес. Как он добился такого личного успеха, что определило – «инстинктивно», намеренно или по причине необычайных свойств характера – такой эксцесс, установить уже не удастся. Еще до начала португальской революции его казнили в Португальской Гвинее по приговору военно-полевого суда. Его семья, пославшая Марио учиться во Франкфурт, была дворянской. Он подверг свою жизнь инфляции в опасные годы, в смысле эволюционно-позитивного распространения своих генов, произведя на свет 26 параллельных универсумов, которые ничего не знали друг о друге. Ганс Дитер Мюллер называет его в своих заметках о 1967 годе «био-большевиком».

– Как может один человек, пусть и не одновременно, но все же соблазнить 26 женщин, причем нешуточным образом, так что дело доходит до детей, и уложиться по времени так, что успевает бросить одну и переключиться на другую, и это все в замкнутой среде?

– Он всегда был среди участников. Без него ничего не обходилось.

– И не считал нужным себя сдерживать?

– Время было эмоциональное. Субъективность раскрепощена.

– Но женщины должны были замечать, что он вот сейчас отправился к другой?

– Одна была из Дармштадта, другая работала в группе на предприятиях Опеля…

– А другие 24?

– Не все одновременно. Все это продолжалось три года.

– Ну ладно. Шесть раз расстаться за это время, шесть раз начать заново, уже не шутка. И все равно остается еще 18. А беременность продолжается девять месяцев.

– В определенном смысле разрушитель. Сердцеед-кровосос.

– Может быть, что-то в его соратницах толкало его на это?

– Вот что говорится об этом в рукописи Мюллера: странный случай контрреволюции. Для соратниц беременность становилась «тормозом революционного процесса», своего рода термидором[4]4
  Термидором назывался одиннадцатый месяц французского революционного календаря. Термидор 1794 года был временем свержения власти революционеров-якобинцев. Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон и другие вожди революции были казнены на гильотине. Это был конец Французской революции.


[Закрыть].

– Это все красоты слога! Самое сложное, как я себе представляю, это расставание. Как мне оставить ее? После того как ребенок закрепил отношения? Для этого нужен определенный талант, не столько в том, чтобы соблазнять соратниц, сколько в том, чтобы с ними расставаться.

– Те, кого я спрашивал, отвечали, что они и не расставались. Он постоянно странствовал по местам политических боев.

– А потом на короткое время возвращался во Франкфурт?

– Погостить.

– Всегда один? Женщины не встречались друг с другом?

– Никогда. Все было распределено. Контакты носили строго интимный характер. Он овладевал ею только за закрытой дверью.

– Не было ли тех, кто в движении политического протеста выполнял роль стражей порядка, своего рода тайной полиции в борьбе с контрреволюцией? Бдительных товарищей? Соглядатаев?

– Только по отношению к классовому врагу. Краля одно время охраняли.

– А самые рьяные, «кожаные куртки»? Они были начеку?

– Да, они следили, но за тем, что читают, а не за тем, что делают товарищи. Проверяли книжные полки, наведывались в квартиры, уничтожали книги, одежду…

– Что еще? Искали провокаторов. Случались допросы. Сообщали, что тот или другой под подозрением…

– Это не было настоящей революцией. Потому и не было настоящей борьбы с контрреволюцией?

– Это была самозащита. «Освобождение субъективной составляющей», искавшей объективных целей, например Вьетнам, кампания по соблюдению законности, чтобы найти возможность проявить освобожденные чувства.

– Но здесь, в заметках Мюллера, речь идет о «чувственном большевизме», «ленинизме эмоций».

– Но не в связи с Марио Г.?

– Это относится к «теории субъективного обострения». Мюллер поражается резервам, скрывающимся в остановленных субъективных мирах, резервах века.

– Их-то и вскрыл Марио?

– Все говорили: в ближайшие пять лет нас ждет только борьба. Нет времени на любовь, детей или личные дела. Не время делать карьеру или заниматься учебой. Следующее поколение будет жить. ВО ВРЕМЯ СУБЪЕКТИВНОЙ РЕВОЛЮЦИИ поколения сменяются не через тридцать, а через три – пять лет. В разрыв, образовавшийся от этой стремительной смены, и устремился молодой португалец благородного происхождения.

– Ius primae noctis?

– Такое обозначение не устроило бы ни одну из соратниц.

– Мы рассуждаем об этом уже совершенно объективистски, потому что ошеломлены субъективностью устремлений. А ведь каждая из 26 женщин переживала это по-своему.

– Хорошо, что мы вовремя заметили ошибку.

– Мюллер в своей рукописи совершает ту же ошибку.

– Поэтому К. Д. Вольф и не хочет ее публиковать.

– Сначала об этом надо написать роман.

– И все же это возможность плодиться в духе патриархов. Накануне верной смерти юный революционер из старинного дворянского рода рассеял свои гены по земле как мог.

– Словно они им повелевали. Это напоминает «Кладезь жизни».

– Ты правда так считаешь?

– Может, и нет.

– Ты заметил, что мы не придерживаемся ясной линии?

– Это сфера, не подчиненная политике.

– И не осмысленная.

– Никто из классиков об этом не писал.

– Что стало с детьми?

– Все как-то пристроены. Кого-то воспитывали в семьях, кого-то – матери-одиночки, две женщины вместе вырастили одного ребенка. Насколько мне известно, все вышли в люди.

– Сейчас им между 27 и 30?

– Дворянская кровь.

– Наполовину. Претензии не принимаются.

Необычный случай лоббизма

В объяснении нуждается не столько сама РАБОТОРГОВЛЯ, сколько позорный способ, которым она была прекращена. Упразднение рабства на французских островах в Карибском море[5]5
  Упразднение было осуществлено декретом Национального собрания, то есть законом; согласно Гегелю, подобное законодательное упразднение содержит прямое отрицание, которое, однако, ничего не говорит о реальном исполнении. Косность обстоятельств, удаленность от парижской метрополии вызвали необычайное разнообразие реализации закона. С другой стороны, публицистическое воздействие на активные в делах работорговли монархии Англии и Дании было величиной, независимой от действенности декрета.


[Закрыть] привело британскую общественность в замешательство. Филантропически настроенные умы в Лондоне и Шотландии выступали за запрет РАБОТОРГОВЛИ и упразднение (abolishment) РАБСТВА. Прагматики предупреждали, что слишком строгие законы могут вызвать недовольство плантаторов и привести к потере Антильских островов. С учетом Соединенных Штатов, с которыми Англия вела войну, необходимо было придерживаться умеренных взглядов на собственность; война не была непримиримой.

Следует различать, утверждал довольно прагматичный герцог Бакклью, случай унаследованной собственности и пресечение перевозки нелегальной собственности на границе или на морских путях. Во втором случае речь идет не более чем о таможенных процедурах, в первом – о нарушении конституционных прав.

Быстро возникло объединенное лобби. Его оплачивали плантаторы, капитаны судов, перевозивших невольников, сторонники свободной торговли и идеологи, заявлявшие: после того, как королю отрубили голову, мы не можем безучастно наблюдать за тем, как четвертуют собственность. Позднее из лобби были исключены капитаны кораблей и конторы, занимавшиеся торговлей невольниками. Лоббисты добились компромисса: РАБОТОРГОВЛЯ была запрещена, но СОДЕРЖАНИЕ РАБОВ как часть порядков, касающихся собственности, было сохранено и усовершенствовано (например, относительно способов возвращения беглых и угнанных рабов).

Хайнер Мюллер об «образе рабочего»

Геракл, говорит Хайнер Мюллер, первым воплощает «образ рабочего» в мифологии. В помрачении рассудка, вызванном богами, он уничтожает «самое любимое свое достояние» – детей, жену, сжигает свой дом. Обезумев, он оказывается разрушителем самым «ужасным образом».

После этого он поступает на службу к тирану Эврисфею, дающему ему – чтобы использовать его как рабочего, то есть извлечь прибыль, а на деле чтобы его погубить – двенадцать заданий, сплошь невыполнимых, как полагает Эврисфей. Однако Геракл раскладывает эту невыполнимость на ряд последовательных шагов, вооружается против отчаяния и боли и совершает эти самые «подвиги». Добавляет к ним тринадцатый, нам неизвестный, говорит Хайнер Мюллер.

Речь идет об устремленной в бесконечность, изменяющей предметный мир деятельности, включая убийство и ликвидацию, об образе «живой машины»; в конце концов ее ловят в пропитанную ядом сеть, сжигающую ее нутро. Из страха наказания никто не отваживается выполнить повеление Геракла и зажечь костер, на который он взгромоздился. Кто выдумал это повествование, спрашивает Хайнер Мюллер, действие которого происходит задолго до того, как Прометей был прикован к скалам Кавказа?

Когда Геракл, сын Зевса и Алкмены, был ребенком, его положили на грудь спящей матери богов, Геры. То ли потому, что он уже устал сосать и, когда его отняли от груди, остатки молока брызнули, то ли потому, что обманутая богиня проснулась, сбросила младенца со своей груди, и от этого молоко плеснуло вверх, но только таким образом возникла огромная дуга Млечного Пути, получившая свое название из-за этой истории, разыгравшейся зимней ночью.

Что же касается исследования центральной части Млечного Пути, то это дело астрономии. Инга Верделофф недавно узнала на конгрессе Астрофизического общества в Аспене (США), что в самой середине Млечного Пути находится ГРАВИТАЦИОННАЯ ЛОВУШКА, заставляющая вращаться завитые спирали галактики и формирующиеся поверх светящегося ореола облака тяжелых нейтрино. Гигантская органическая конструкция, говорит доктор естествознания Инга Верделофф, а вовсе не «небесная машина». Любая механическая интерпретация этой небесной работы, утверждает она, будет заблуждением. Именно таково ее впечатление от услышанных основательных докладов.

Из своих исследований доктор Верделофф (правда, что значит «своих», когда для получения результата требуется взаимодействие сотни редких специалистов) знает, что огромные сгустки гравитации, называемые гравитационными ловушками, потому что они, словно «вселенские скупердяи», втягивают в себя всю материю и энергию, состоят, в свою очередь, из прозрачных конструкций. Это доказано квантовой механикой. Таким образом, эти скупердяи обнаруживают, по мнению доктора Верделофф, все признаки «абстрактного сладострастия»; из всех пор гравитационная ловушка выделяет субстанцию. И поэтому постоянно возникают универсумы, параллельные миры, все вместе демонстрирующие «снисходительность природы» (Гёте). Тем самым «Вселенная как образ рабочего» совсем не обнаруживает тенденции движения от какого-либо начала в бесконечность или к заданному концу, напротив, она складывается из многообразия и простоты, так что явление постоянно сопровождается встречным движением, антимиром. Поэтому глубоко фрустрированный Геракл несет на своих плечах столпы мира, которые должны были совсем недавно рухнуть. И вот мертвецы, ожидавшие у Ахена гибели мира еще в момент окончания первого тысячелетия, продолжают свое безнадежное ожидание. Нет покоя, нет конца делам рабочего, механизированным безвинной виной.

Я: Я этого не понял.

Мюллер: Речь идет только о Геракле как «образе рабочего».

Я: Но ведь в космосе нельзя говорить о вине?

Мюллер: Разве что в смысле конечного итога.

Я: А его нельзя подвести, потому что кванты не поддаются исчислению?

Мюллер: Я в этом ничего не понимаю. Но если ты однажды приблизишься к такой темной стене, которая все притягивает к себе, к ошеломляющему порогу тьмы, то увидишь вспышку молнии, исходящей от этого чудовища. Это запрещено, но все же происходит.

Я: Но ведь я не смогу это «увидеть»? Я буду вести наблюдение либо в мире гравитационной ловушки, либо в мире молнии, не так ли? Никто не видит этой работы?

Мюллер: Тогда нельзя будет и увидеть, что сосал Геракл и что до того помрачило его разум, что он уничтожил «самое любимое свое достояние».

Я: Верно, то и другое одновременно увидеть невозможно.

Мюллер: Но ведь ясно, что наблюдение неверно, если существует только одно из двух.