Текст книги "Харам"

Автор книги: Алан Кранк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

От никотина давило в затылке, за вечер он докурил пачку и начал вторую. А еще было холодно и воняло как на помойке. Слава богу, он отговорил фермера от первоначального плана затаиться на заднем сиденье машины, припаркованной во дворе, вот тогда было бы по-настоящему туго.

Левкоев посмотрел на телефон. Часы показывали третий час ночи. Тихо в лесу, только не спит барсук. Глупая и пошлая детская песенка, как будто про него, хотя он ничем ни за что не зацепился, разве что мыслями за надежду на скорейшее возвращение. «Краснодар» с «Ростовом» сыграли час назад. Два ноль. Лучшие моменты он посмотрел на телефоне. Фермер тоже не спит. Левкоев написал ему СМС. Ответ пришел на удивление быстро.

Чисто.

Ему вдруг снова показалось, что впереди кто-то есть. Блин. Вежливый алкаш успел нагнать жути своими намеками, прежде чем окончательно вырубился. Это не совсем человек. Понимаете? Не в том смысле, что он бесчеловечно жесток. Не только в этом. Даже нажравшись вдрызг, он так и не решился на откровенный разговор. Какой же ядовитый у него перегар. Вряд ли только из-за паленой водки, скорее всего, гастрит или язва.

Вдруг снаружи постучали. Не торопясь, размеренно и громко, чтобы Левкоев не подумал, что ему показалось, кто-то дважды шлепнул ладонью по заднему крылу.

Левкоев заглушил машину и вылез наружу. Впервые в жизни пистолет оказался в руках не в рамках сдачи нормативов, не для чистки и не для прикола. Рассеянная слабость от выкуренных сигарет исчезла. Левкоев прислушался и, слегка поскальзываясь на прикатанном снегу, сделал несколько шагов вдоль машины. Было так тихо, что кроме собственных шагов он слышал тяжелое дыхание Савченко, хотя все двери были захлопнуты. «Это не совсем человек, – вспомнилось опять, – понимаете?»

Конечно понимаю. Я все понимаю. И не удивлюсь, если сейчас где-нибудь в сугробе обнаружу твоего кореша фермера в трусах, с бусами из зубов на шее и с улыбкой от уха до уха. Вы же оба на хрен слетели с катушек.

Левкоев дошел до угла и заглянул за машину. Никого.

Улыбнитесь. Вас снимает скрытая камера.

Не совсем человек. Пьяница на то и пьяница, чтобы нести околесицу и воровать металлолом. Да, с Бермуд поступает в десять раз больше ложных вызовов, чем откуда-либо еще, и у этого есть причина. Так же, как есть причина, по которой два года назад женщина из аула увидела давно пропавшую сестру на обочине дороги, и есть причина, по которой фермер обнаружил братскую могилу на дне спущенного пруда, и причина, по которой мертвецы из этой могилы куда-то пропали. У всего есть своя причина и свое рациональное объяснение. Но нет никаких «не совсем людей».

Тогда кто шлепнул ладонью по машине? А? Здесь некуда бежать и негде спрятаться. Поле и остановка. Где?

Левкоев обошел остановку, снова обошел машину и вернулся к водительской двери. Никого. Если кто-то действительно постучал, то сейчас он может быть только в двух местах: либо в машине, либо под машиной…

Он бросил короткий взгляд в салон сквозь вновь начавшее запотевать стекло. Савченко продолжал спать. Левкоев опустился на колени и заглянул под машину.

… либо он настолько быстр и бесшумен, что по-прежнему прячется за остановкой. Но в таком случае пистолет тебе вряд ли поможет, и тут действительно нужен осиновый кол. Как бы это ни звучало с точки зрения современной науки. Либо…

Он поднялся на ноги, отряхнул свободной рукой колени от снега и поднял голову. Прямо над ним, на крыше УАЗика, стояла старуха в ободранной куртке. Вытаращенными глазами она смотрела в лицо Левкоеву и широко улыбалась.

* * *

Около двух часов ночи громкий хлопок заставил его вздрогнуть, подняться с дивана и подойти к окну. Господи, пусть это будет салют или петарда, где-нибудь в Прогрессе или в Суворовской. Почему бы и нет? Здесь удивительная слышимость, а до Нового года чуть больше недели. Небо за окном было абсолютно черным, без мерцающего зарева на горизонте, без огней фейерверков и даже без звезд.

Остаток ночи он провел сидя на диване. Левкоев молчал. Саныч тоже молчал. Конечно, это был не салют. С рассветом Андрей встал и вышел из дома.

Иди же ко мне, мой сладкий, и спасибо за прекрасный вечер. Жрать потроха и дергать зубы намного веселей в такой шумной и разношерстной компании.

Прежде чем завести двигатель, он нахлестал себя по щекам, и голос заткнулся.

Он остановился перед УАЗом, на обочине встречной полосы, и долго не вылезал из машины, разглядывая иней на крыше и на лобовом стекле. Роль корма должна была стать самой опасной ролью в этой постановке. Они были вдвоем. У Левкоева был пистолет. И корм пришел спасать охотников.

Корм пришел спасать охотников.

Края разреза на шее Саныча вывернулись черно-красной плотью наружу, а огромное пятно крови на свитере замерзло панцирем. Под ногами валялась недопитая чекушка. Андрей открыл ее, сделал глоток и хотел засунуть в карман, но вспомнил про корову. Хватит кругов. Нужно избегать повторений. Он бросил чекушку обратно и захлопнул дверь.

Побелевший труп Левкоева лежал за остановкой. Сквозь разорванную одежду на животе была видна огромная рана от солнечного сплетения до пояса, настолько широкая, что казалось, сквозь нее кто-то пытался залезть внутрь полицейского. Андрей вытащил из кармана телефон, включил камеру и сделал четыре фото, обойдя труп по кругу, потом вернулся к машине и сделал несколько кадров с мертвым Санычем. Прикрепил фотографии к сообщению и отправил Левкоеву по ватсапу. За остановкой, в кармане у мертвеца булькнул принявший сообщение телефон.

Ты хотел доказательств? Вот тебе доказательства!

Поверить в собственную смерть будет еще сложнее.

Корм пришел спасать охотников.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль о том, что он ведет себя как-то неправильно, но именно промелькнула, бесследно исчезнув через мгновение после того, как появилась.

От машины через дорогу и дальше в аул вел кровавый след. Крупные и темные пятна, разбитые в кляксы, кинематографично контрастировали на фоне белого снега. Слишком ровные и слишком яркие для того, чтобы остаться незамеченными. И чтобы быть случайными. Кровавый след – это же такой затасканный штамп, что смешно. Как крючок с наживкой. Андрей представил, как старуха, разрезав горло Санычу, подставила под разрез пакет (тот самый пакет, в котором была чекушка, иначе куда еще он мог подеваться?), а потом откусила уголок, и первая капля упала на снег. Должно быть, в этот момент она улыбалась так же самодовольно, как в недавнем прошлом Левкоев.

Пусть она думает, что уловка сработала. Да, пусть она думает так. Его трясло от страха, и тем не менее, что-то совершенно явственно помогало преодолеть этот страх. Не злость. Не жажда мести. Оно было снаружи. Как фотография семьи, чей-то подарок или амулет. (Ожерелье).

Корм не успел спасти охотников. И корм идет на охоту сам.

Оно помогло ему встать и отправиться вперед по кровавому следу.

* * *

Старуха старалась зря. Трех первых капель было бы достаточно. Здесь больше некуда идти. За дорожным полотном, там, где машины не прикатали снег, кляксы превратились в глубокие красные язвы, а рядом с ними появились отпечатки босых ног.

Где-то тридцать восьмой размер. Как у Сашки.

Раз, два, три, четыре, пять. Трупы мы идем искать.

(Опять?)

Безлюдная улица. Брошенные машины. Занавеска, торчащая из разбитого мансардного окна, задубела и стала похожа на крыло птицы. Гигантской ласточки, которую непонятным образом затолкали в комнату (или это была та самая электронная птица, которая поет, когда нажимаешь кнопку).

На дамбе он вспомнил последнюю ночь в гостинице и образ Зуриды-паромщика. Что это было? Прозрение? Вещий сон? Он прошел то место, на котором остановился в прошлый раз. Остановился и застыл на четверть часа. Подземный кабель и подземная телефонная станция. На этот раз никто его не остановил.

Наказать тварь.

С каждым шагом эти два простых слова наполнялись новой силой и новым смыслом. Наказать тварь. Все правильно. Но как будто слишком быстро. Как будто кто-то подсказывает. И как будто на самом деле он идет совсем не за этим.

Он думал, что пункт назначения – это древнее кладбище за рекой, и когда увидел каменные склепы, знакомые по фотографиям из Интернета, сбавил шаг. Вот ты и пришел. Вернее, она привела тебя. Живым в Царство мертвых. Сердце застучало еще сильней, и он подумал про ружье без патронов и про пистолет Левкоева, который можно было бы взять с собой.

Не надо думать. Поздно. Просто иди.

И следы потащили его дальше за собой, сквозь кладбище, в гору, до самой вершины, до обрыва, как будто весь этот длинный и тяжелый путь старуха проделала для того, чтобы прыгнуть со скалы в пропасть.

Турхла – это Турхла. А настоящий Рубикон – вот он, прямо перед тобой. Через него не может быть ни моста, ни дамбы. Это дорога в один конец.

Андрей подошел к краю и посмотрел вниз. Серой извилистой полосой текла река, окруженная снежными шапками деревьев, а прямо под ногами, где-то тремя метрами ниже края обрыва, располагался узкий истоптанный уступ. Алюминиевая лестница из трубы сейчас была бы очень кстати. Прежде чем прыгнуть вниз, он долго не мог решить, как лучше повернуться к пропасти: лицом или спиной.

Наказать тварь.

Снег мешал понять, что перед ним дольмен, присыпанный землей. Поломанный колодезный вороток с буксировочным тросом еще больше сбивал с толку. Андрей остановился в нескольких шагах от дыры, окровавленный снег вокруг которой делал ее похожей на пулевое отверстие. На краю дыры следы обрывались.

Та самая подземная телефонная станция. Андрей прислушался, как будто и вправду ожидал услышать клацанья реле и обрывки разговоров. И услышал дыхание. Тяжелое и прерывистое. Свистящее на вдохе. Несколько шагов, и он заглянул внутрь. То, что находилось под ним, напоминало канализационный коллектор. В центре освещенного пятака, в грязной луже, лежал блестящий металлический карабин, которым заканчивался трос. Дыхание вдруг оборвалось, и повисла тишина. Ему показалось, что сзади кто-то крадется. Андрей резко обернулся.

– Смотри не обмочись, – обратился к нему из дыры знакомый хриплый голос. – А то все впечатление испортишь.

Внизу зашелестело, и из темноты на локтях, поскальзываясь, падая и снова поднимаясь, выползло человекообразное существо в грязной болоньевой куртке с влажной раной на груди. Андрей вспомнил с какой легкостью оно прыгало с окна на окно и цеплялось за решетки. Бешеная обезьяна превратилась в живого мертвеца.

Оказавшись в середине светлого пятна, тварь остановилась и, кривясь от боли, задрала голову вверх. Андрей снова увидел уродливо вытянутое из-за выступающих вперед челюстей лицо хозяйки фермы. А вот и я – Петрушка. Извините, что задержался. Подбородок был перемазан кровью, на шее болталась нитка с нанизанными на нее майскими жуками. Щурясь на солнце, тварь смотрела в лицо Андрею, пытаясь заглянуть в глаза.

– Хочешь вернуть себе своего ублюдка? – спросила она после долгого молчания. – Он там, на дамбе, вместе с остальными. Ждет меня. Но я могу и отпустить.

Андрей почти физически почувствовал, как крючок, тот самый крючок, который болтался перед ним с того самого момента, как он обнаружил кровавые кляксы на дороге, крючок заключенный в одной-единственной фразе, протыкает верхнее небо и впивается глубоко в мозг.

Вернуть ублюдка. Вернуть Сашку.

– Все, что нам нужно, это договориться. Так сказать, установить новые тарифы за электроэнергию и за телефонию. Ты ведь пользовался телефоном, верно? Давай, спускайся, и мы все это обсудим.

Она разразилась сухим, каркающим смехом, потом закашляла и сплюнула на землю черный сгусток крови, похожий на слизня.

– Шутка. Спуститься, конечно, придется, но не сейчас. Сейчас мы оба немного на взводе, и к тому же я немного тороплюсь. Если хочешь, мы можем поговорить позже. Но нужно будет кое-что сделать. Записываешь? Тут у нас все сложно, как на китайской чайной церемонии.

Вернуть Сашку.

И как ты себе все это представляешь? Сашка вынырнет из-под воды, после того как месяц провел на дне, и придет на ферму? И что с зубами? Она вставит ему их обратно или у него вырастут новые?

Во рту пересохло, и язык прилип к небу. Он зачерпнул снега и сунул его себе в рот. Потом отошел от дыры. Так думать было легче.

– Тебе понадобиться стакан козьего молока и столько же сухих мух. Вообще-то я предпочитаю кузнечиков, но сейчас не до капризов. Спички. Не зажигалка, а именно спички. С собой у тебя не должно быть ничего железного. Ты меня слушаешь?

Андрей поковырял носком снег. У самой дыры поверхность под снегом была гладкой, но здесь, в нескольких шагах от нее, было полно камней. С четвертой попытки нашелся нужный размер. Где-то с человеческую голову. Камень примерз к земле и не поддавался.

– Нет, ты меня не слушаешь. И, кажется, даже собираешься не дать мне закончить.

Поле зрения вдруг сузилось до рыболовной лунки. Андрей стал на колени и откопал камень от снега. Круглый и гладкий, как череп, он закрывал всю лунку от края до края. Андрей попробовал рывком сдвинуть его с места, но ничего не вышло.

– Ты должен будешь спуститься сюда после заката. Молоко оставить открытым и зажечь мух, когда подойдет время. Ты сам поймешь, когда оно подошло.

Андрей поднялся и несколько раз, невзирая на боль, со всей силы ударил подошвой по камню. Сорвал. Камень сдвинулся. Он снова стал на колени. Камень был холодный и тяжелый. Андрей обхватил его обеими руками и прижал к груди. Как голову сына. Пропавшего сына, которого он уже отчаялся увидеть когда-нибудь снова.

Наказать тварь.

Андрей поднялся и подошел к дыре.

– Можешь не торопиться, – продолжала она, уже глядя снизу вверх на Андрея и как будто оценивая камень, который он теперь держал над головой, – время есть, а я не люблю необдуманных решений.

Она вздохнула глубоко и как будто снова собралась рассмеяться, когда камень свалил ее и припечатал к земле. Злой новорожденный смех захлебнулся, и крик боли эхом разлетелся по ущелью.

Заткни пасть, сука.

Она заткнулась. Разбитая голова завалилась набок. Рот открылся. Бесшумно. Заткнулась навсегда. Андрей прислушался к себе, ожидая услышать какие-то звуки триумфа или хотя бы внутреннего удовлетворения, но не почувствовал ничего, кроме отвращения, усталости и страха.

Она знала, что я брошу камень. Точно знала, но осталась стоять, там, где была.

* * *

Эй, посмотрите, что случилось с нашим воздушным гимнастом! Или гимнасткой! Или клоуном? Разве у гимнастов бывают такие шикарные красные пуговицы на штанах? Нет! Кстати, где они? Где эти великолепные штаны?!

Зурида закашляла и пришла в себя. Мир встретил ее сумраком, холодом и болью. Не хватало воздуха. Из дыры в центре каменного купола над головой падал свет, оттуда же свешивался и буксировочный трос, конец которого лежал справа. Земля вокруг была усыпана блестящими обертками, смятыми пластиковыми бутылками и пробками. Стену покрывали надписи разных размеров. Магомед, Алибакр, Ибрагим, что-то на арабском, наверняка тоже имя. Как мемориальная табличка на братской могиле. (Да, да, и артисты, и зрители – все у нас на учете. Где-то здесь написано и про тебя. А если нет, то скоро будет).

Зурида перевернулась на бок и увидела у стены знакомую мягкую игрушку с вытаращенными глазами. Обезьяна улыбалась.

Слава богу, ты наконец-то упала. За тысячу лет я сожрала триллион бананов, так что ты стоишь на самой большой в мире горе из банановой кожуры. То есть стояла. Кстати, тебе грех жаловаться на судьбу. Подумаешь, пара переломов и пара дырок. Были времена, когда и артистам, и зрителям нашего шапито наживую вбивали в голову гвозди.

Зурида вспомнила тот момент, когда впервые увидела обезьяну, которая на самом деле была котом Феликсом, любимой игрушкой девочки, умершей от менингита много лет назад, и каплей белой краски, упавшей в темную воду, воспоминание стало расплываться, обрастая подробностями, пока не уперлось в другую, более плотную черноту. Память разделилась надвое. На то, что было до того, как она спустилась в дольмен, и на то, что было после того, как она оттуда выбралась. На день и ночь. Посредине были сумерки. Ей показалось, что она уснула, пока ждала Горного Хохотуна, и проспала всю ночь до утра, несмотря на предупреждения Ахмеда.

– Наша развлекательная программа подходит к концу, – сказала обезьяна. – Остался последний номер.

Она улыбнулась тонкой ниткой рта и подмигнула подслеповатым матовым глазом. Этого не могло быть, но Зурида видела и слышала ее так же хорошо, как светлое пятно лаза над головой, похожее на ведро, в котором отражается солнце.

Извините, но мне некогда. Дома ребенок с мужем. Может быть, как-нибудь в следующий раз.

Зурида попыталась встать – приподнялась на локтях и тут же упала обратно в грязь. Боль. В голове, в шее и в груди между ребер. Она вдруг почувствовала, что задыхается. Во рту (господи, у меня же почти не осталось зубов) появился привкус прокисшего молока. Рука сжала колючий песок из человеческих костей, песок, частью которого она тоже станет.

– Извините, но мы вынуждены настаивать на просмотре. Мы так долго готовились. Вы просто обязаны досмотреть нашу программу до конца

Это и есть то, о чем предупреждал Ахмед? Тот самый случай, на который я должна была приготовить острое стекло?

Обезьяна скорчила рожу, в которой отчетливо просматривалось лицо врача высшей категории Анны Юрьевны Жарковой. У каждого врача есть свое кладбище. Мы рады, что вы зашли к нам на огонек. Смотрите, как тут здорово!

Из темной половины сознания, как из грязного болота, полезли образы недавнего прошлого. Пока еще всего лишь немного странные. Зурида как будто смотрела в глазок калейдоскопа, куда вместо цветных стекол насыпали воспоминаний. Воспоминания смешались и перепутались.

Солнце, человек, глаз, раскрытая ладонь, губы в форме «О» – все это выступает странным барельефом под потолком в ванной, который она никогда раньше не замечала.

Она стоит в тазу, и струя воды смывает с ног грязь, прилипшие листья и кровь. Обе ступни покрыты бесчисленными порезами. В бурой воде под ногами плещутся две красные лупоглазые рыбки из аквариума в кабинете врача.

Вдруг кто-то стучит в окно. Она поворачивается и видит снаружи птицу. Большую черную птицу, которая бьет клювом в стекло. В когтях у нее зажато колесико от детской коляски.

Что-то с Тимуром? Мне нужно идти.

Она вырывается из морока и видит свою руку, похожую на экспонат из анатомички. Кости, поросшие уродливыми водорослями вен и обтянутые тонким пергаментом желтой кожи. Зурида видит незнакомую теплую куртку, в которую одета, и кровь на груди.

– Ты умрешь, Зурида, – шепчет ей перевернутая вверх ногами овца, подвешенная на треугольнике, глядя мертвыми стеклянными глазами в землю. – Умрешь. Он любит тухленькое.

Обезьяна скорчила другую рожу, и Зурида увидела мужа. В руках у него была детская бутылочка, наполненная чем-то грязным. Я покормил его, Зурида. И он съел все.

Зурида закашляла и выплюнула на землю кровяной сгусток. Дышать стало еще труднее.

Нет, нет. Не торопись. Ты просто обязана это увидеть. Смотри. Ты ведь для этого сюда пришла. Немного посмотреть и немного посмеяться.

Обезьяна скривилась по-новому, и Зурида узнала в ней сына. За деревянными столбиками манежа он был похож на маленького зверька в клетке. Она протянула сыну нитку с лягушачьими головами. Двенадцать пар высохших открытых глаз, и тринадцатая пара зарытых.

– Иди ко мне.

Тимурик бросил игрушку, которую до этого держал в руках, и отполз в дальний угол.

– Иди ко мне. Урши. Не бойся. Смотри, что у меня есть.

– Иди ко мне, я тебе говорю!

Последний кадр, когда она схватила ребенка и поднесла его к лицу застыл. Мальчик был теплым и мягким.

ТИМУР.

Да, да, да!

Обезьяна бешено запрыгала на месте и захлопала в ладоши.

Наконец-то! Было столько кровищи. Тепленькие родные кишочки. Ням, ням. Помнишь, как тебе было вкусно? Помнишь, как ты громко чавкала? А помнишь, как он визжал?

Дыхание остановилось, и сердце пропустило удар. Вокруг и внутри вдруг все рухнуло. Как будто упали стены и все залило черной водой.

Слушай. Смотри. И смейся. Смейся и пой. Из нашего шапито никто не уходит с кислой рожей. Только с улыбкой на лице. С самой широкой, на которую только способен.

Часть двенадцатая
Зомби

Январь две тысячи восемнадцатого выдался снежным, но вершина Крикливой горы оставалась голой. Снег сдуло тем самым восточным ветром, который по местным поверьям приносит беду.

По склону, продираясь сквозь глубокие сугробы и присыпанные снегом сухие ветки, шли двое. Впереди шел мужчина. Несмотря на холод, куртка на нем была расстегнута, а на голове не было шапки. В одной руке он нес большую черную сумку, в другой – желтый пакет с надписью «Лента». За ним на расстоянии, достаточном для того, чтобы развернуться и сбежать, следовал подросток в потертом пуховике с капюшоном и с школьным рюкзаком за плечами.

Ветер смолк три дня назад, и в лесу было тихо. Ярко светило утреннее солнце. С ветвей срывались и падали вниз подтаявшие снежные шапки. За путниками оставался глубокий темный след: прелые листья чернели в колее взрыхленного сугроба.

Мужчина подобрал мальчика два часа назад на остановке, где тот дожидался школьного автобуса. Несколько правильных слов, и планы мальчика изменились. Мальчик давно ждал какого-то чуда, которое должно было изменить все, и странные слова едва знакомого человека показались ему очень похожими на начало новой счастливой жизни.

Несбывшиеся надежды были пищей этого места во все времена, как бы оно ни называлось: Крикливой Горой, Островом Мертвых или безымянным участком морского дна. Несбывшиеся надежды облаками парили вокруг горы, а в земле, на горе, у подножья, и чуть дальше, за рекой, в земле гнили кости тех, кто эти надежды сюда принес.

Они шли по спирали, с метафизической точностью повторяя маршрут многих других, отправившихся к Дому Смеха. Мужчина много говорил. Мальчик часто и подолгу смотрел под ноги и по сторонам и как будто не слушал. Он то вдруг сбавлял шаг, то вдруг снова ускорялся. Мужчина оборачивался. И перед каждым поворотом головы лицо его вытягивалось и глаза чуть заметно расширялись, как если бы он готовился обнаружить у себя за спиной кого-то другого.

* * *

– Когда я вернулся, во дворе стояла патрулька и моргала красным и синим. Вокруг нее стояли ребята в форме, как у новогодней елки. Хороводы. Здесь многое завязано на хороводах.

Андрей остановился и посмотрел назад. Мальчик немного отстал. Как будто умышленно. Он тоже боялся и, кажется, теперь, после того, как Андрей рассказал ему почти все, боялся еще сильней.

– Главный у них был парень с усами как у Буденного. Где-то моих лет. Следователь. Нужно было к нему идти, а не к участковому. Или вообще никуда не ходить. Сидеть дома. В Саратове.

Они поднялись до середины склона. Отсюда как на ладони были видны пустой аул, ферма и брошенная «фазенда» Мурадина. Если присмотреться, то можно было разглядеть в загоне нескольких мертвых овец, умерших от голода. На дороге ни одной машины. Как будто все разошлись или отвернулись, чтобы не видеть, чем все это закончится.

– Я рассказал ему только то, во что он мог бы поверить. Но он не поверил. Сел заполнять какие-то бумажки на кухне и все время косился на раздолбанную дверь. «А вы точно один живете?» На самом деле, как показала практика, даже на этот вопрос никогда нельзя отвечать с полной уверенностью. И бутылки пустые он тоже заметил, хотя тогда их было намного меньше, чем сейчас.

В первый раз о том, что им нужно будет кое-куда сходить, он сказал мальчику на похоронах его отца. У него был готовый план. Название прежнее, но на этот раз без тетрадных листков. Гроб с Санычем стоял на детской площадке, а Женя с теткой и соседкой сидели на табуретках у изголовья. Народу было немного. И никого, кто мог бы оценить костюм от Гуччи, который наконец-то пригодился.

Тетка оказалась сестрой Саныча. Она жила здесь же, в поселке, и как выяснилось, давно по мере сил присматривала за племянником. С кладбища она уходила последней и перед уходом педантично переломала стебли гвоздикам. «Цыгане собирают, а потом снова продают», – объяснила она уже в автобусе.

– В общем, они забрали меня в участок, и я был не против. Ощущение какой-то неполноты не давало покоя и пугало до трясучки. Как-то слишком просто я разобрался с ней. Понимаешь? Тварь, которая убила кучу народа, не должна была просто так умереть. Не могла. Слишком просто. Не в том смысле, что это было легко для меня. Нет. Даже не знаю, как тебе это объяснить. В общем, мне не верилось, что все кончено, и я очень не хотел оставаться один. Лежать в холодном доме и ждать, когда ночью кто-то снова постучится – такое себе удовольствие.

Отчасти так оно и было. Но он не рассказал мальчику про голос, а именно голос был главной причиной, по которой ему показалось, что это не конец. После того как камень припечатал к земле старуху, голос перестал требовать наказание для Твари и переключился на кое-что другое.

– В участке мне не светили лампой в лицо, не подключали к пяткам ток и не били по почкам, но это был допрос. Самый обыкновенный допрос. Их было трое. Они то сменяли друг друга, то вместе наваливались на меня. Они хотели поставить меня на колени…

Последние два вдруг подвернувшихся слова заставили его замолчать. Мысленно он перенесся в совсем другой момент своей истории, о котором тоже не собирался говорить мальчику, и застрял в нем на несколько секунд.

– … Да. И к утру они это сделали. Меня прорвало, и я рассказал им все, как было. Иногда мне становилось смешно, и я ржал как лошадь. Иногда – грустно и страшно, и пару раз я даже расплакался. Сначала они перестали записывать. Потом слушать. Потом отвели в отгороженный клеткой конец коридора и даже выдали подушку. Я так понимаю, это было то самое место, куда участковый обещал посадить меня и твоего отца, если мы еще хоть раз постучим в калитку.

Про утро в участке он тоже промолчал. Где-то около девяти появился психотерапевт, а ближе к полудню – нарколог. Оба сошлись на том, что ночной всплеск эмоций был проявлением абстинентного синдрома. С Андрея взяли подписку о невыезде и посоветовали обратиться в психоневрологический диспансер. Он и сам был не против. Да что там не против, в тот момент он был бы счастлив обнаружить, что сошел с ума и пригоршня нейролептиков для решения всех проблем была бы просто замечательным вариантом.

– Отец показывал тебе вырезки из газет? Ту папку, что лежала на антресоли?

– Да.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– Ничего.

– Но ты веришь в то, о чем там написано? А? Наверное, веришь, раз пошел со мной?

– Не знаю.

Туман, который на самом деле был низкими облаками, холодной моросью оседал на лицах, как если бы они стояли на дамбе, рядом со струями бьющей из стен воды. Так они дошли до Ступеньки Годзиллы. До первой ступени на пути вниз, самостоятельно преодолеть которую ребенок не в силах, а разумный взрослый не станет пробовать, потому что знает: там ему делать нечего.

* * *

Голос появился раньше, чем Андрей услышал его. Он молча витал в воздухе уже во время импровизированного митинга по случаю «возвращения к жизни», когда Андрей сидел на детском стульчике под тутовником и пил пиво. Но молчал. Позже молчание вылилось в повышенный интерес к дамбе, в желание перейти на другую сторону реки и еще много во что. Какими были его первые слова, сказать невозможно – он слишком долго и ловко прикидывался внутренним голосом самого Андрея, – но они точно имели побудительный характер.

Андрей давно больше не считал его собственным. Его инородность была очевидна, и Андрей очень надеялся, что голос исчезнет вместе со старухой. Но нет. Теперь он предлагал поразмыслить над последними словами покойной ведьмы. Над возможностью вернуть сына. Голос не был другом – слишком настойчивый и слишком властный. И у него был собственный интерес в этом деле.

Но разве интересы не могут совпадать?

После возвращения из полицейского участка Андрей часто задумывался над этим вопросом. Достаточно глубоко для того, чтобы правильно определить цену воскрешения сына. С того самого дня днем и ночью (и особенно ночью) в голове Андрея шла изнурительная борьба. Она не была похожа на обычные размышления, связанные с переходом от одного суждения к другому, напротив, это было напряженное оцепенение. Как будто две силы, заключенные в нем, вцепившись в глотки, молча душили друг друга.

Противостояние закончилось первого января нового года. Накануне он не пил и полночи провалялся без сна. Под утро заснул, и ему приснился поток огня, который рвался снизу вверх по каменному колодцу. Взрыв на выходе. Во сне он упал лицом в снег, и сверху ему на спину и на голову посыпались комья земли и камни.

Кто-то потряс его за плечо и сказал: «Вставай!»

Андрей проснулся и открыл глаза. В окно ярко светило солнце, и в голове тоже как будто просветлело. Сам он лежал раздетым и не укрытым на краю кровати. В комнате не было никого, тело само тряслось от холода.

Вставай.

Он с трудом привстал на локтях и увидел сверкающее белизной поле за окном, качели, капот «Авенсиса» и край одеяла, упавшего на пол. Ноги послушались не сразу, левую кололо, как будто ее сунули под иглу невидимой гигантской швейной машинки, а правая – ничего не чувствовала и почти не шевелилась. После нескольких неудачных попыток он все же встал, натянул на себя одежду и, не умываясь, вышел во двор.

Он еще не знал ни куда пойдет, ни что будет делать, но чувствовал, что время пришло. Ноги сами привели его в сарай.

Полутонные белые мешки с надписью «Еврохим» (и чуть ниже «Аммиачная селитра», и еще чуть ниже – в желтом треугольнике – «Осторожно! Взрывоопасно!») стояли рядком, вдоль стены. Андрей забрался на крайний мешок и подошел к ближайшему окну, расположенному высоко под потолком. Сквозь треснувшее запыленное стекло виднелся овраг, в котором он похоронил найденных в поле мертвых овец. Рама на окне оказалась (очень кстати) раскручена. Между створками лежали мертвые насекомые. Рядом с животными всегда бывает полно мух.

В старом мире кошара была не чем иным, как покосившимся от времени сараем, а в новом она была развилкой, залом ожидания и взлетной полосой.

Селитра или сушеные мухи?

Лежавшие перед ним маршруты были одинаково трудны и оба вели к одинокому дольмену на противоположной стороне горы. Где была магистраль к Океану Смерти, а где окольная тропа – понять было сложно, но любой приобретенный в этих кассах билет будет билетом в один конец.

Хватит тянуть. Либо ты сам все решишь прямо сейчас, либо время решит за тебя. Или это будет не время. Какая разница, кто? Важно, что не ты.