Текст книги "Харам"

Автор книги: Алан Кранк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

– А что у тебя с лицом? – спросил Казбек с порога.

Поверх толстенного слоя пудры она нарисовала тушью две горизонтальных полосы: одну на уровне глаз, другую на уровне рта. Маска была нужна, чтобы поговорить с Тимуром без слов. Сын совсем недавно пришел из Великой Черноты и, кажется, уже скучал по Дому. Нет, не по этой каменной коробке. А по настоящему Дому.

– Да так. Ничего особенного. Мы играли в Новый Год, и я была Лисой. Я похожа на Лисичку?

– Да, немного. Но больше на енота или … – он пожал плечами и сел на пуф разуваться.

«Или на зомби из “Ходячих мертвецов“», – мысленно закончила вместо него она. Кстати, без грима общее впечатление было бы таким же.

– Нет. Я Лисичка. Тяв-тяв. Так лучше? Снимай майку, я брошу ее в стирку. Сегодня у Лисички на обед харчо и плов.

Казбек стащил майку через голову и снова уставился на нее.

– А что у тебя на шее?

Хвала Всевышнему. Я уже испугалась, что ты не заметишь. Она наклонилась достаточно глубоко для того, чтобы он мог разглядеть не только то, что висело у нее на шее, но и то, что было под халатом.

– Бусы из ягод. Поделка из даров природы. Хочешь потрогать? Потрогай.

Она должна видеть его глаза, когда он прикоснется. Только так можно было понять, работает ли оберег.

– Еще и бусы… – Казбек устало покачал головой.

И даже дары природы, находившиеся под халатом, никак не заинтересовали его. Какой же он скучный! Ну и черт с тобой. Попробую на сынуле.

Микроволновка прозвонила, как только они вошли на кухню.

– Я не хочу харчо. И плов тоже не буду. – Казбек посмотрел в окно поверх банки с травяным сбором, которым она отпугивала назойливый призрак мальчишки.

– А кому я готовила?

– Не хочу. – Он достал из холодильника колбасы и отрезал два куска.

Он что-то гонял там, у себя в голове. Что-то по поводу нее. Но вряд ли он мог даже вообразить то, что происходило, не говоря о том, чтобы в это поверить.

– Казбек, тебе нужно поесть.

Вдруг ей пришла в голову ну просто улетная идея. Зурида вытащила из микроволновки пакет с кровью и положила на стол. Внутри все заклокотало и захохотало, как в кастрюле, разогретой риском разоблачения.

– Будешь? – кивнула она на сверток.

Зурида представила, как он зачерпнет крупный сгусток крови огромной деревянной ложкой и положит его в рот. Ха-ха-ха. Если он не успеет выплюнуть, его точно вывернет. Тогда она скажет, что перепутала пакеты. Что это лекарство для Айзы. Народное средство (кто его знает, что они там, в ветаптеке, намешали) от мочекаменной болезни (Да-да, у нашей бедной собачки все очень плохо с почками. А ты разве не заметил, какая она грустная?).

– Говорю, не хочу. Башка раскалывается.

Он даже не спросил ее, что это. Сонный дурак!

– Я принесу таблетку. Чай ставлю?

– И чай тоже не хочу. – Он прожевал колбасу и тяжело поднялся из-за стола. – Устал сильно. Пойду полежу.

Когда она вывалила себе в тарелку несколько сгустков, Казбека на кухне уже не было.

Прежде чем завалиться на диван, муж зашел в комнату к сыну и что-то долго ему шептал. Зурида не вслушивалась. Вскоре Казбек вышел из спальни и направился к входной двери.

– Звонила Аида, – крикнул он от входа. – В ауле пропадают люди. Исчезли уже трое. Говорят, кто-то снова выпустил демона из Дома Смеха.

Она услышала, как он подергал за ручку, потом повернул ключ еще на один оборот, и широко улыбнулась.

* * *

За последние шесть дней Тварь никого не забрала, но Хазрет чувствовал себя так, словно каждый день она съедала по ребенку. Вернее, одного и того же ребенка – дочь Расула, маленькую Зульфию. И каждый вечер Хазрет отправлялся на дежурство как на детские похороны.

– Ты не виноват, – пыталась утешить его жена, провожая у порога. – Откуда ты мог знать?

Он ничего не отвечал. Не хотел говорить с ней, как Расул не хотел говорить с ним.

Расул не пропустил ни одного дежурства и даже в день исчезновения дочери ждал Хазрета на привычном месте – на лавке под орехом. Хазрет готовился объясниться. В запасе у него было много слов для извинения, сочувствия (и оправдания), но ни одно из них не понадобилось. После короткого приветствия они молча направились по привычному маршруту.

Теперь с каждой ночью аул все глубже погружался во мглу. Казалось бы, в борьбе с тварью света должно было становиться больше, но на деле выходило обратное. С наступлением темноты семьи сбивались в одной комнате, в которой и спали. В других домах свет вообще не загорался, и таких домов становилось все больше.

Сначала Хазрету казалось, что Расул молчит, потому что злится. Потом, что Расул простил его. И только три дежурства спустя после исчезновения девочки, когда Расул стал говорить чуть больше, чем «салам алей кум» и «до вечера», Хазрет понял, что происходит. Мозгами сосед застрял в прошлом. В том прошлом, когда с ним были и дочь, и жена.

– Пойду выключу свет и включу ночник. Наверное, спит уже, – говорил Расул, прежде чем ненадолго исчезнуть за калиткой своего двора.

За забором в детской спальне действительно горел свет и гас через пару минут после ухода Расула. И Хазрету становилось еще хуже от мысли о том, что именно сейчас происходит в умирающем доме. От мысли о том, как Расул ходит по пустым и запущенным комнатам и разговаривает сам с собой в тишине.

Тварь не просто украла ребенка, она наказала Расула. Если молчать, ночи выходят длинными и есть время обо всем подумать. Наказала за то, что он согласился на дежурства. Она бы наказала и Хазрета, если бы Зулейха не настояла на своем и не отправила Джамбулата к родителям в город. Слава Аллаху, конечно, но от этого Хазрет чувствовал себя виноватым перед Расулом еще сильней.

* * *

Две таблетки, которые предложила ему жена, Казбек смыл в унитаз. Лег на диван и отвернулся лицом к спинке. Минут через десять звяканье посуды на кухне прекратилось, и он вдруг почувствовал, как Зурида тронула его за плечо. Прикосновение было небрежным, как будто ничего не значащим, и в то же время острожным. Проверка. Он не повернулся.

Сейчас она уложит ребенка, выйдет из дома и бесшумно прикроет за собой дверь.

Казбек подумал про детское автокресло, спрятанное в багажнике, и жареные семечки на заднем сиденье. Вспомнился дед.

– Держи, – сказал он утром того дня, перед тем как Казбек зарезал своего первого барашка, и протянул старый изогнутый полумесяцем нож.

Нож был таким острым, что, слегка прикоснувшись к лезвию, Казбек тут же порезал палец. Светило солнце. Барашек понуро стоял у ограды забора. Так же понуро, как и сам Казбек.

– Есть дураки, которые говорят, что мужчинами становятся после первой ночи с женщиной, – сказал дед. – Не красней. Я думаю, что с человеком, которому исполнилось четырнадцать лет, можно говорить о таких вещах, что бы по этому поводу ни говорила твоя бабушка. Так вот, они говорят: «Провел ночь с женщиной – и ты мужчина». Так в городе думают почти все, они живут детьми и умирают детьми. Понимаешь, о чем я? А тебе нужно стать мужчиной, Казбек. Мужчина должен уметь побороть страх.

– Пей. Не выплевывай. Глотай. Теперь ложись. – В соседней комнате Зурида разговаривала с сыном. – И только попробуй раскапризничаться – я откушу тебе язык.

Молоко с растворенной в нем таблеткой должно было быть особенно отвратительным на вкус, но Тимур не осмелился огорчить маму.

– Давай, ложись, я тебе говорю.

Казбек отчего-то никак не мог представить себе ее лицо. Только желтые глаза и высохшие, обтянутые тонкой кожей, лодыжки. Из детской комнаты она перешла в прихожую. Скрипнула дверь шкафа и зашуршала одежда. Еще шаги и возня у входа. Как только притворилась дверь, Казбек встал на ноги и подошел к окну. Сквозь стекло виднелось переднее крыло девятки и спущенное колесо. Да, подозрительно, но только так он сможет гарантированно последовать за ней.

Прежде чем выйти, Казбек заглянул в спальню. Сын спал, широко разметав руки в стороны, сраженный таблеткой, как пулей.

Не могу взять тебя с собой, Тимати. Но я скоро вернусь.

Возня с колесом оказалась бессмысленной, ключи от машины лежали на тумбочке в прихожей. Казбек быстро обулся, открыл дверь и вышел на порог. Звеня цепью, Айза вылезла из будки и показала носом в сторону реки. У края поля белело бледное пятно, по форме напоминающее человеческую фигуру. Прежде чем последовать за ним, Казбек забежал в сарай и взял нож, которым резал овец. Которым когда-то зарезал своего первого барашка.

* * *

Лунный свет отражался от воды, превращая русло реки в светлую сумеречную дорогу. Казбек старался держаться ближе к деревьям, там было темней, и камни, тонким слоем прикрывавшие землю, гремели не так громко. Белое размытое пятно впереди так и не приобрело достаточно четких очертаний, в которых он мог бы узнать жену, но кто еще это мог быть? Казбек крепче сжал нож в руке. Твердых намерений им воспользоваться у него не было, но в ноже была сила.

Он не ужинал, не пил таблетки и пропустил сеанс «разговоров о самом важном» с женой. Впервые за долгое время голова работала четко, как двигатель после капремонта.

Кто-то снова ходил в Дом Смеха.

Все сходилось. Все было ясно как дважды два.

Тогда зачем ты за ней идешь?

«Домыслы – это всегда домыслы, а истина – это то, что ты увидел собственными глазами», – он повторил себе это правило в сотый раз за вечер и в сотый раз содрогнулся от мысли о том, что это могло в его случае значить.

Вода из каналов с шумом билась о камни, и на подходе к дамбе он сократил расстояние. Теперь он видел длинные волосы, собранные за спиной в хвост, и знакомые старые джинсы, которые она носила, когда они еще встречались. Зурида поднялась на дамбу. Красться вверх, запрокинув голову и нащупывая ступеньки ногами, было особенно неудобно. Поднявшись, он подошел к краю моста и глянул вниз, на черную гладь запруды. Огромная коряга, рядом с которой он когда-то забрасывал поплавок, лежала на том же месте, что и семнадцать лет назад.

Ты снова там, где бывать не стоит, и снова для того, чтобы кого-то поймать. Не слишком ли далеко ты на этот раз забросил?

Зурида свернула в лес, и он последовал за ней, как будто нырнул вглубь, влекомый огромной проглотившей крючок рыбой.

Первые шаги он ступал наугад и часто сбивался с узкой извилистой тропинки, потом глаза привыкли. Под ногами иногда потрескивали улитки, за штанины у щиколоток цеплялась ежевика. Время вытянулось, и невозможно было понять, сколько прошло с тех пор, как он вышел из дома. Иногда ему казалось, что Зурида знает, что он следит за ней, и умышленно уводит его поглубже в лес. Иногда – что они уже дважды по кругу обогнули гору. И все чаще на ум приходили мысли о сыне. Кажется, входная дверь осталась не заперта.

Когда лес поредел и стало немного светлей, он заметил, что за время пути Зурида ссутулилась, пригнулась и стала похожа на обезьяну. Не на забавную мартышку, которая корчит рожи, а на древнюю человекообразную обезьяну, идущую по следу. Голодную и злую. Приготовившуюся убивать.

Это не она. Разве ты не видишь, что это не твоя жена?

Казбек видел. И знал, что подмена произошла не сегодня вечером. И произошла она не сразу.

Где-то впереди закукарекал петух.

Еще через несколько десятков шагов он стал угадывать местность. Редкий лесок за аулом со стороны огородов широким полукругом обнимал селение. Впереди появились редкие огни. Хазрет, Расул, Магдеевы, Мурадин и Биев. С такого расстояния Казбек мог и ошибаться, но казалось, именно в их домах горел свет.

Зурида еще прибавила шаг, потом пошла еще чуть быстрее, пока наконец не побежала. Не изо всех сил, но достаточно быстро и как будто играя. На ходу Зурида перепрыгивала через нижние ветки и глубоко пригибалась под верхними, касаясь земли руками. Казбек отстал, и только поэтому она не заметила его, когда выбежала на небольшую лесную поляну и вдруг остановилась. Он оставался в тени деревьев. Между ними было не больше двадцати шагов. В ярком свете луны он вдруг отчетливо увидел ее злое и высохшее лицо, каждую морщину и каждую выпирающую под кожей кость. Желтые глаза хищно блестели. Зурида повернулась налево, запрокинула голову и шумно втянула носом воздух. Даже несмотря на расстояние, он услышал этот вдох. Узкие высохшие губы вытянулись в безумную улыбку.

А потом он увидел, чему она улыбалась, и ноги превратились в тряпочные валики. Сердце замедлилось, и он стал отчетливо слышать каждый удар. Кристальная чистота сознания вдруг обернулась против него и стальными иглами впилась в глаза. Домыслы кончились.

На краю поляны под деревом, привязанный к стволу, сидел ребенок. Девочка в ночной рубашке с перебинтованной шеей и завязанным ртом. Сбоку на бинтах проступила кровь. К дереву она была привязана скрученными в веревки лентами, в которых легко угадывалось старое зеленое покрывало.

Кто-то снова ходил в Дом Смеха.

На вытянутой руке Казбек выставил нож перед собой и попятился, пока его не остановила упершаяся в спину ветка. Театрально кривляясь, широкими крадущимися шагами Зурида подошла к девочке.

– Б-у-у-у, – шепнула она ей на ухо, и та дернулась всем телом.

Аллах Всемогущий. Пусть все это прекратится. Пусть все это будет сном.

Зурида тихо захихикала, склонилась над ребенком и широкими движениями играючи стала разматывать бинты. Ты и правда хочешь все увидеть собственными глазами?

Казбек не заметил, когда выронил нож. Когда порвал майку и подвернул ногу. Не останавливаясь, изо всех сил он бежал домой.

* * *

К тому моменту, когда дочь прибежала на кухню и сказала, что во дворе ходит кто-то чужой, Мурадин точно знал, что рано или поздно Тварь наведается и к ним. Было десять часов вечера.

– Рашид!

– Что, пап? – отозвался сын из соседней комнаты.

– Иди сюда.

– Я уже поужинал.

– Иди сюда.

– Сейчас. Две минуты. Тут уже заканчивается.

– Немедленно иди сюда, я тебе говорю!

Жену звать не пришлось, пришла сама. За окном давно стемнело, и, может быть, девочке просто показалось. В последнее время все в ауле: мужчины, женщины, старики и дети – только и говорили, что о Хохотуне. Хохотун мерещился каждому в каждом по десять раз на день.

А может, и не показалось.

Мурадин задернул занавеску, потом вышел в прихожую, проверил замки и вернулся обратно на кухню.

Он готовился к ее появлению, но не думал, что все случится так скоро. Немного затянул. Нужно было брать ту квартиру на Свердлова и не слушать жену. Слишком далеко от школы. Сказано, женщина. Не думает о том, что можно переехать туда, откуда вообще не доберешься ни до школы, ни до магазина, ни самолетом, ни поездом. Да, немного затянул, немного опоздал, не перевез семью. Но все необходимое на этот случай лежало в нижнем ящике посудного шкафа.

Хорошая жизнь, к которой так долго всеми правдами и неправдами шел Мурадин, вдруг оказалась довольно уязвимой в сложившейся метафизической ситуации. Люди бежали из аула, и работать на ферме было некому. Продать ферму и землю в обозримые сроки и по сколь-нибудь приемлемой цене было невозможно отчасти из-за отсутствия некоторых документов, отчасти из-за локации. Да и вообще, Мурадину не хотелось никуда переезжать. Он плохо представлял себя на каком-то другом месте и в каком-то новом качестве. Нужно было решить проблему: либо уничтожить Хохотуна, либо научиться с ним жить. НО. Как сказал Гаджи Хазрету на последнем сходе: «Если мы в четвертый раз за двенадцать лет планируем завалить Хохотуна, возможно, мы что-то делаем неправильно».

Весь аул знал, что Хохотун время от времени выходит к людям, но никто не знал для чего. Зачем? С какой целью? «Они все делали неправильно, и ехать к тестю за “Сайгой“ – такая же глупость», – подумал Мурадин неделю назад, просматривая в компании кабаньей головы очередную запись с камер видеонаблюдения. Но кое-что о Демоне все же было известно. Он злой. Он веселый. И он все время хочет жрать.

Некоторое время они сидели молча в тишине на кухне. Жена и сын ждали объяснений. Дочь испуганно смотрела то на отца, то в окно. Так продолжалось до тех пор, пока из коридора не раздался тихий щелчок.

– Ты слышала?

– Да. Стиральная машинка. Программа закончилась.

Но это была не стиральная машинка. Этот звук Мурадин не мог перепутать ни с чем. Кто-то снаружи повернул ручку и попытался открыть дверь. Детям Мурадин приказал оставаться на кухне, пока не вернется мама.

Он пропустил жену в ванную первой, вошел за ней следом и запер дверь изнутри. Немного тряслись пальцы. Когда-то он так же запирался с женой в ванной, лет пять или семь назад, дети тогда еще не ходили в школу. И пальцы так же дрожали, когда он снимал с нее одежду.

На тумбочке, в которой хранились полотенца, лежала ПОКУПКА. Две капельницы, два пятидесятикубовых шприца, жгут и антисептик. Рядом стояла поллитровая стеклянная банка из-под варенья.

– Подходи ближе и слушай сюда, – сказал он жене, а сам сел на приготовленную табуретку. – Ты возьмешь у меня кровь. Для этого сначала накладываешь жгут, потом вводишь иглу в вену, двигаешь колесико вот сюда и втягиваешь кровь в шприц. Ясно?

Глаза у Гуны забегали, как это случалось каждый раз, когда она сталкивалась с чем-то непонятным.

– А зачем?

– Надо. После того, как шприц наполняется, ты возвращаешь колесико обратно, выливаешь кровь в банку и повторяешь все заново. И так восемь раз. Не спеша, минуты по три на шприц.

– Что ты придумал, Мурадин? Зачем?

– Нужно.

– А вдруг у меня не получится? Я боюсь за тебя.

– Ты лучше за себя бойся – толку больше будет. Сам я не смогу. Так что давай. Я помогу перетянуть, а дальше сама. Бери иглу и аккуратно, постарайся не проткнуть мне вену. Не спеши. Давай.

Он отвернулся и почувствовал легкий укол. Слегка затошнило и закружилась голова. Вот же дерьмо. С минуты на минуту тебе должны выпустить кишки, а ты собираешься упасть в обморок от страха перед иголкой в вене.

– А зачем это? Ты заболел? Что-то с давлением? – не унималась Гуна.

– Я тебе потом все расскажу.

– Тебе не больно?

– Нет, все хорошо. Я просто стараюсь не смотреть. Ну, ты знаешь. Как, все получается?

– Еще немного и будет полбанки. А это не грех, Мурадин?

– Мучить мужа дурацкими вопросами – вот это грех. Не торопись и не напускай мне в вену воздуха.

Вдруг справа, за стеной, на кухне на пол упало что-то тяжелое. Гуна вздрогнула и больно дернула за иглу. Дети? А если кто-то другой? Кто-то, кто забрался в дом через спальное окно, прошел мимо запертой ванной и прошел дальше по коридору, на кухню. Тошнота исчезла, как от ватки с аммиаком.

* * *

В темноте стрекотали кузнечики. На крыльце вокруг лампы вилась мошкара и сожженной перхотью сыпалась на кафель. Мурадин прикрыл ладонью горлышко банки и спустился во двор. За спиной Гуна замкнула замок на два оборота и теперь должна была пойти к детям. Когда Мурадин вернется, он трижды постучит с паузой между вторым и третьим ударом. Когда вернется… Если бы не проклятая собака, можно было оставить банку на пороге.

Прежде чем выйти из дома, Мурадин четверть часа провел у окна ванной. Стоя лицом к темноте, Мурадин прижимал банку с кровью к груди, потом протягивал вперед, касаясь стекла, и, замерев на несколько секунд, повторял снова. Стекло стучало о стекло с вкрадчивым приглушенным звоном, кровь вязко покачивалась внутри. «От меня тебе». Если Тварь была во дворе, она не могла не увидеть и не могла не понять.

– Кунак, – тихо позвал Мурадин собаку.

Лучше встретиться с Демоном здесь, на свету.

Мурадин подождал, но пес не появился. И черт с ним. Мурадин прихлопнул комара на шее и медленно, как водолаз при погружении, переступил границу света и тьмы. Машина, летний стол, накрытый широкой скатертью, туя у калитки – все превратилось в укрытия для Твари. Сверчки вдруг кратно увеличили громкость, и сердце застучало в такт этой дьявольской музыке. В квадрате света от окна ванны стояла собачья чашка, наполненная объедками.

Какого черта? Замкнуло его, что ли?

От напрашивающегося объяснения по спине пробежали мурашки. На всякий случай он вышел в середину квадрата и показал банку с кровью темноте.

– Это тебе. Слышишь? От меня тебе. Я хочу, чтобы мы нашли общий язык.

Кровь вязкой черно-красной гущей расплескалась по прозрачным стенкам.

– Слышишь? Есть тут кто?

Если Гуна или кто-то из детей подглядывают сквозь занавески, то могут подумать черт знает что.

А это и есть черт знает что. Не так?

Он собирался отнести банку за дом, на площадку для старой техники, которая скопилась там за первые шесть лет работы, когда у него еще не было фазенды, но уже была земля. Ржавый навес, разобранные трактора – по сути, ржавые и мятые кабины без дверей и стекол, поведенные и разорванные культиваторы, плуги и сеялки. Как будто ремонтный фонд, но в действительности – памятник лени, вывезти все это барахло на металлолом стоило еще лет десять назад.

Ему вдруг показалось, что она где-то совсем рядом. В нескольких шагах от него. Сжалась и приготовилась к прыжку.

– Это тебе, – торопливо проговорил Мурадин в темноту.

Тот случай, когда лишний раз повториться точно не помешает.

Идея нести банку за дом теперь казалась ему не такой уж и хорошей. Нужно было дождаться, когда прибежит собака. Может быть даже запустить ее в дом, чтобы она не опрокинула банку. Но не уходить далеко от двери.

Мурадин резко остановился. На дорожке прямо перед ним лежал держак от косы, которая много лет провисела без дела в сарае напоминанием о той жизни, когда он ходил подкосить лопухов для кроликов. Он умел наточить лезвие так, что скошенная трава ложилась ровно, не сдвигаясь. Рядом с держаком валялось проржавевшее кольцо и клинышек. Самой косы не было.

Мурадин наклонился и поднял держак с земли. Справа в темноте со скрипом приоткрылась дверь летней кухни. Сверчки вдруг заткнулись и наступила тишина. Если бы она появилась не так явно, он сделал бы вид, что не заметил. Он не хотел ее видеть. Это было не то знание, которое содержит силу, и не то знание, которое продлевает жизнь.

Тварь стояла в дверях сарая с косой в руке. Мурадин видел рукав своей старой зеленой рубашки, который тварь намотала на широкий конец самодельного серпа, чтобы не пораниться.

– Я принес тебе поесть. – Мурадин медленно поднял банку и покачал ей. – Я знаю, что ты очень хочешь есть. И если захочешь, я дам тебе еще. Только попозже.

Тварь молчала. Кончик косы мелко дрожал. И Мурадин вдруг понял, что она знает, кто привез бензин, когда ее сожгли в запертом доме. Так же, как знает, что кот Хатковых обожает консервированные сардины, а старик Мамедов хранит свои сбережения в подвале в ящике с морковкой. Шесть двадцатилитровых канистр девяносто второго, одна из которых разлилась по дороге. В салоне бензином воняло еще месяц.

Но это была не моя идея. Я просто делал то, что мне сказали.

Он отвернулся, потому что не хотел видеть ее лица. Потому что, увидев, заорал бы во все горло. Потому что увидеть и умереть сейчас означало одно и то же. За забором послышались шаги и голоса дежурных.

– Ты надолго? – спросил Хазрет.

– Две минуты, – ответил Расул. – Только выключу свет, чтобы не мешал дочке.

* * *

Казбек торопливо шел вдоль поля и не отрываясь смотрел на дом. От страха стучали зубы, и скулы ломило от боли. Ему казалось, что сейчас загорится свет и Зурида с Тимуром на руках подойдет к окну. И, как у девочки, привязанной к дереву, на шее у сына будет окровавленный бинт.

Быстрее. Еще быстрее.

Айза не вылезла из будки и даже не подняла голову. Он бы обязательно отвязал собаку, если бы знал, что есть время в запасе. Спущенное колесо девятки выглядело дурацким приветом из недалекого прошлого, где очевидные выводы требовали дополнительных доказательств.

Куда потом? К родителям? В полицию? К Хазрету?

Казбек распахнул дверь и, переступая разбросанную у входа обувь, вошел в дом.

Ребенка разбудить в последнюю очередь. Сначала собраться. Документы, деньги, одежду, ключи от машины. Плевать на спущенное колесо, до аула можно доехать и на диске. Кашу. Не забудь кашу. Тимурик проснется и попросит есть. Бутылочки и соски в стерилизаторе, нужен пакет побольше – сюда все не вместится.

Казбек забегал по темной кухне, опасаясь включать свет. Рассыпал кашу и уронил соску. Соска закатилась под шкаф.

Забудь. Давай скорее. Только самое необходимое.

Коробку из-под обуви, в которой хранились документы, змеей обвивали ягодные бусы. Привет от Зуриды. Казбек отдернул руку. Присмотревшись, выдохнул, вытащил коробку из шкафа и поставил на стол.

Дары природы, черт бы их подрал.

Волчья ягода, шиповник…

Бусы вдруг оказались очень приятными на ощупь, как игрушка из латекса с зернистым наполнителем, и даже приятней. Потрогай. Разве не чудо?

Фундук, еще шиповник…

Большой палец сам сдвигал ягоды на нитке, как кости на четках.

Потрогай и подумай. Просто подумай сам. Ты так торопишься наделать глупостей… А почему бы не разобраться?

Казбек отодвинул коробку с документами в сторону и сел на стул.

Давай начнем с двух главных вопросов. Что происходит? И как быть?

Жена сходила в Дом Смеха. Допустим. Все, кто побывал там, возвращаются другими. Тоже допустим. Болезнь, психоз, одержимость, называй это как хочешь. Сейчас неважно, как мы это назовем. Смысл в том, что они начинают чудить. Иногда очень жестко. Иногда при этом кто-то умирает. Скорее всего в ауле разыскивают именно ее.

И что?

Кто сказал, что это превращение невозможно отменить? Кто-нибудь пытался это сделать? И где здесь вина самой Зуриды?

Казбек посмотрел в окно. Темнота снаружи заметно рассеялась. Стали видны стволы деревьев на краю леса и камни в кладке сарая.

Не отвлекайся. Барбарис…

Палец сдвинул на нитке еще одну ягоду.

А теперь я задам тебе еще один вопрос. Знаешь, куда ты торопишься? Ты торопишься навстречу смерти. И тащишь за собой семью. Думаешь, соседи станут разбираться? Вспомни, разве они разбирались с Ибрагимом? Разве кто-нибудь говорил с его женой? А их дочке просто повезло умереть раньше, не то бы она сгорела вместе с ними. Они сожгут тебя. И тебя, и сына. Потому что ты отвечаешь за Зуриду перед людьми и перед Всевышним. И потому что Тимур твой сын.

Пальцы нащупали какой-то странный плод, похожий на приплюснутый желудь, названия которому он не знал. Казбек поднес бусы поближе к глазам. Желудь оказался рыжевато-бурым высушенным майским жуком без лап.

Вот дрянь!

Казбек бросил бусы на пол и вдруг понял, что сидит за столом уже очень долго. За окном рассвело, и пальцы липли от раздавленных ягод. Как будто кто-то попытался снова надеть ему на голову мешок, который Казбек носил, не снимая, последние несколько недель. И этот кто-то был намного хуже Зуриды. Он был невидимым, и он был везде.

Быстрее. Еще можно успеть.

Прежде чем залаяла собака, Казбек успел перенести все пакеты с вещами в машину. И через мгновение попытка спастись превратилась в упущенную возможность. Зурида появилась во дворе. Она заглянула в салон, потом в открытый багажник и покачала головой. Так-так-так. Казбек увидел ее из окна и почувствовал, что ночью в лесу кроме ножа он потерял еще кое-что, намного более важное. То, о чем так много говорил дед.

Когда Зурида вошла в дом, Казбек лежал на диване, отвернувшись лицом к спине и поджав ноги, точно так же, как вечером накануне. От страха дрожали пальцы, и он спрятал руки под подушку. Мысли нервно топтались вокруг рассыпанной на кухне детской каши.

Зурида заперлась в ванной и включила душ. Когда уменьшилась высота падения воды и душ стукнул по дну таза, Казбек представил, как она тщательно намыливает пятки, вытаскивая из порезов осколки раздавленных улиток. Представил, вместо того чтобы встать, схватить сына и бежать.

Я не отпускаю тебя.

Мысленно он продолжал перебирать пальцами ягоды и сушеных жуков, нанизанных на нить. Барбарис, фундук, шиповник. До тех пор, пока шум воды не стих. Дверь ванной открылась, и он услышал мягкие приближающиеся шаги. Зурида остановилась у дивана и наклонилась.

– Я видела тебя с самого начала, – прошептала она ему, едва не касаясь уха губами.

Как и в прошлый раз, он не ответил и не повернулся, но теперь уже не потому, что притворялся.

* * *

Еще час Казбек разглядывал узор обивки дивана. За стеной ровно и глубоко дышала жена. Чуть не до слез, беззвучно глотая подступающий к горлу ком, он радовался очередному излому логики. Слишком устала? Наелась? Думает, что паралич продлится до обеда? Казбек встал. Тяжело шагая, заглянул в детскую, потом в другую комнату, и все стало на свои места. Зурида спала, крепко обняв сына.

Во дворе ярко светило солнце. Отощавшая Айза вывалила голову из будки и укоризненно провожала взглядом быстро удаляющегося от дома хозяина. Как будто в последний раз.

А можно и еще дальше, за картошку. До аула. Или до Кисловодска. Поле тихо шелестело листвой, как это бывает в жаркую безветренную погоду, когда кукуруза сворачивает листья в трубку, чтобы сохранить влагу. Да, можно было бы, если бы не сын.

Если разобраться, у него осталось не так уж и много вариантов. Попробовать забрать Тимура силой и умереть (она только делает вид, что спит). Позвать на помощь и умереть (они не будут разбираться). Ничего не делать, бежать и отдать ей сына. Последний вариант тоже скорее всего подразумевает скорую смерть, но еще более мучительную и позорную. Если только не…

Нужный абонент в списке контактов был единственным на букву «Ю».

Казбек нажал кнопку вызова и в трехстах километрах от него пожилой человек в дорогом костюме попросил секретаршу зайти позже, сам закрыл за ней дверь, отошел к окну и взял в руки телефон. Над креслом висел портрет президента, а на столе стояла фотография всей большой семьи человека. Жена, дети, бабушки, дед, мама, папа, сестры, братья, их дети. Все. В отличие от портрета на стене, который за время работы менялся несколько раз, фотография семьи путешествовала с ним из кабинета в кабинет на протяжении всей жизни.

– Как дела, Казбек?

– Плохо дела, дядя Юсуп, Зурида заболела. Диагноз поставить не могут. Говорят, что-то психосоматическое.

Последнее слово Казбек произнес по слогам. Такую версию действительно выдвигала сама Зурида после второго визита в поликлинику в Советской. Он рассказал дядьке про то, как сильно похудела жена, про бусы из ягод, ночные походы к матери и игру в Новый Год. Про отказ лечь в больницу. Изо всех сил Казбек старался меньше врать и больше недоговаривать. Потом, когда все станет на свои места, он расскажет все, как есть.

– И ты хочешь ее насильно уложить? – переспросил дядька, – Я тебя правильно понял? Это называется принудительная госпитализация, Казбек. И просто так это не делается, тут серьезные основания должны быть. Понимаешь? Заключение врача. И может даже не одного. Ее должны признать невменяемой и, наверное, опасной для окружающих. Она опасна для окружающих, Казбек?

– Не знаю. Наверное. Я думаю, что да.