Текст книги "Харам"

Автор книги: Алан Кранк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Часть седьмая
История одной книги

Голые стены, однотонные тяжелые занавеси на окнах, стол, стул, кровать, шкаф, на столе красный дисковый телефон и графин с водой. За три дня пребывания в СССР Жозе привыкла к советскому минимализму, но так и не смогла его полюбить. Купленные вчера подарки: матрешка на подоконнике и овечья шапка на вешалке – немного разбавляли казенную атмосферу.

Из чемодана Жозе достала «Ундервуд» и поставила на сложенное вчетверо полотенце на столе; самая белая бумага, купленная накануне, все равно оказалась серой. Пьер ждал материал к среде. Жозе заправила бумагу в машинку, прокрутила валик и пробелами отступила красную строку, потом достала из сумочки пузырек «Нитроксолина», высыпала на ладонь две таблетки, проглотила и запила их водой, потом посмотрела на часы: если поднапрячься можно было успеть, после смерти Тео она спала по пять часов в сутки. Прежде чем начать, она сняла с телефонного аппарата трубку и дважды крутнула диск.

– Алло. Дежурная. Слушаю.

Голос в телефонной трубке больше подошел бы роботу, чем живому человеку; в этом царстве равенства и справедливости все было обездушено: и люди, и мебель – нужно обязательно это отметить, но не так прямолинейно.

– Можно вас попросить сварить мне чашечку кофе?

– Сварить чашечку кофе? – переспросили на том конце провода. – Сейчас одиннадцатый час ночи, гражданка. Какой кофе?

– Арабику, если можно.

Дежурная тяжело вздохнула. Точно как горничная в гостинице «Москва», когда Жозе спросила про банный халат.

– Это вы, мадам? – голос изменился и стал человеческим. – Понятно. Сейчас принесу. Кофе только растворимый. Двадцать восемь копеек. Вам со сгущенкой или без?

– Без молока и без сахара.

Свободной рукой Жозе открыла окно и порылась в сумочке в поисках сигарет. Прежде чем продолжить, нужно почитать уже написанное и еще раз полистать записи профессора. Странно, как она еще не выучила их наизусть.

* * *

«Меня часто спрашивают, как случилось, что за жизнь я сочинила одну-единственную книгу, и еще чаще: почему она стала бестселлером. Наверное, причина в том, что я не писатель. Журналист – да, но не писатель. Когда я работала над книгой, мне почти не пришлось ничего сочинять. И сейчас я тоже не собираюсь этого делать.

Для меня вся эта история началась весной 1936 года. Мне было девятнадцать, и я жила в Малле, это небольшой городок под Леоном, в крохотной каморке вдвоем с мамой. Мама тяжело болела и почти не выходила из дома. Я работала сестрой милосердия в Приюте Святого Лаврентия и зарабатывала двенадцать франков в неделю. Этих денег едва хватало на еду и дрова.

Март тысяча девятьсот тридцать шестого был теплым, как июнь. По коридорам перестал гулять сквозняк, и можно было не надевать толстые чулки, от которых чесались лодыжки. Даже стоны умирающих стали раздаваться реже. Те, кому подходил срок, как будто поторопились умереть в холода, чтобы не отравлять другим радость встречи с весной.

Палата русского находилась в начале коридора, на ней я обычно заканчивала вечерний обход. Старику было далеко за семьдесят, его звали Николай Иванович Аникеев, он поздно ложился и любил поговорить. Для меня эти разговоры были своеобразной прелюдией к ночному чтению на дежурном посту. Тогда я много читала: Рембо, Флобер, Бальзак. Книги скрашивали работу и быт и не давали впасть в уныние. Дома я часто пересказывала его истории маме. В молодости мама несколько лет проработала гувернанткой в семье фабриканта Баранникова в Санкт-Петербурге и с большим интересом относилась ко всему, что было связано с Россией.

Комнаты в приюте тускло освещались газовыми светильниками, электричество тогда еще не подвели. Холодный каменный пол, незаметный в коридоре, здесь порождал ощущение неудобства, усиливаемое грубой и скудной мебелью, каменными стенами и маленькими окошками без занавесей. Но хуже всего был высоченный потолок, который даже днем в солнечную погоду было сложно разглядеть. Ночами темное пространство над головой превращалось в тоннель. Старушка Люсия из четвертой палаты (она умерла следом за русским и в ужасных муках) часто жаловалась на то, как сверху из темноты к ней на кровать спускается кто-то и душит.

В тот вечер старик лежал в кровати, высоко подложив подушку. Без книги, без газеты и без фотографий, которых у него был целый ворох. Каждый раз, когда я убиралась в тумбочке, они обязательно рассыпались на пол. Мужчины на снимках носили строгие костюмы, аккуратно подстриженные бороды и пенсне, на женщинах были красивые пышные платья, шляпки с перьями, а в руках они держали театральные бинокли или широкие веера. Мягкие белые ручки, которые никогда не притрагивались ни к половой тряпке, ни к больничной утке.

Были и совсем другие фотографии. На них старик (тогда еще не старик, а крепкий мужчина средних лет) в широкополой шляпе и расстегнутой на груди сорочке стоял на фоне ям разной глубины и формы с огромной линейкой, упертой в землю. Часто в кадре оказывались битые глиняные горшки и кувшины и пару раз – человеческие скелеты. С этими фотографиями были связаны самые интересные рассказы старика.

– Прикройте, пожалуйста, – попросил меня Николай, когда я появилась на пороге, и указал тощим пальцем на дверь.

На несколько секунд я замешкалась (закрывать дверь, оставаясь в палате вместе с жильцом, разрешалось только в случае крайней необходимости), но все же выполнила просьбу. Еще раз взглянув на старика, я поняла, почему в руках у него не было ни книги, ни фотографии. Он ждал моего прихода и обдумывал, что и как сказать.

– А теперь попрошу вас сесть вот сюда. – Он освободил от одеяла край кровати. – У меня к вам будет одна просьба.

Я снова подчинилась, хотя эти слова насторожили меня еще сильней. Обычно мы разговаривали, пока я делала свое дело: меняла белье, убирала мусор или заваривала ему чай. Старик полез в нижний ящик тумбочки, в котором хранил личные вещи.

– Пожалуйста, не сочтите за наглость и поймите меня правильно, я одинокий человек, и кроме вас мне не к кому обратиться.

Трясущимися руками он потянулся к ящику тумбочки. Иногда его колотило так, что он не мог донести ложку с супом до рта и его приходилось кормить, как ребенка. Старик достал из ящика толстую папку пожелтевших бумаг, потом еще одну, пачку фотографий и потертое кожаное портмоне. Когда на тумбочке появились скомканные, мятые франки, внутри у меня все сжалось. Сестры рассказывали про то, как перед смертью некоторые старики хотят снова почувствовать себя мужчинами. Мысленно я обругала себя за то, что сняла опостылевшие за зиму теплые чулки и приготовилась к неприятному разговору.

– Прошу вас меня великодушно извинить, – должно быть, Аникеев заметил вспыхнувший на моих щеках румянец, – но вы, быть может, превратно меня поняли. Ничего такого, что могло бы унизить ваше достоинство.

Я выдохнула, изо всех сил стараясь сделать это как можно незаметнее и тише, и даже позволила себе улыбнуться. Архаичные обороты из времен Людовика Четырнадцатого частенько всплывали в речи Николая, и, конечно, он их не замечал.

– Дело в том, что … Да, что там говорить, вы и сами знаете, что мне осталось недолго. И есть одно очень важное для меня дело, которое я не успел закончить. Дома, в России, мне казалось, что материал слишком сырой, а здесь, во Франции, все время не хватало денег. Знаете, вопрос «куда едем?» был одним из первых, которым научил меня Жак, мой гувернер, и, по иронии судьбы, в Париже я работал таксистом. Я мечтал накопить на хорошего переводчика, на атласную зеленую обложку с золотым тиснением, на мало-мальски серьезный тираж. Мне хотелось не меньше тысячи экземпляров. Я хотел посвятить ее Кате, моей жене. Она умерла от тифа через год после революции. В том же году пропал и Саша – мой единственный сын. Я сто раз говорил ему, что бежать – единственный разумный выход, но Колчаку он поверил больше, чем родному отцу. Словом, Жозефина, я хочу попросить вас помочь мне издать книгу.

Он похлопал ладонью по лежавшим на коленях папкам с бумагами.

– Не за бесплатно, конечно. Пятьсот франков за ту работу, которую необходимо выполнить, сложно назвать щедрым вознаграждением, но для таких людей, как мы с вами, это неплохие деньги. Я очень вас прошу, не отказывайтесь.

Старик раскрыл папку, в которой лежали десятки или даже сотни пожелтевших страниц, исписанных выцветшими чернилами. Неразборчивый почерк, много помарок, скобок, стрелок, замечаний. Если рассчитывать только на собственный русский и словарь, работы здесь было на столетие.

– Прошу вас. Мне больше не к кому обратиться.

Я не отказалась и не согласилась, сказала, что хочу посоветоваться с мамой, но так и не дала ответ. Когда через день я снова пришла на смену, Анна сказала, что русского больше нет.

– Перед смертью он просил передать эти вещи тебе, – сказала Анна и протянула мне знакомую папку, фотоальбом, толстую тетрадь с истрепанными углами и портмоне.

* * *

Из дневника профессора Аникеева.

Запись от 24.04.1936.

«Приют Святого Лаврентия был построен в 1648 году с благословения Папы Римского на правом берегу Тибра. Двести сорок верст до Пизанской Башни и четыреста десять до Эйфелевой. На смертном одре от этих башен, как и от благословения Папы Римского, ни холодно ни жарко, но здесь хорошо кормят, дважды в неделю купают, и Тибр из моего окна похож на Москву-Реку.

Я отыскал себе помощницу или, скорее, душеприказчицу. Здесь тоже не обошлось без исторических аллюзий (привет коротышке-корсиканцу), но дело, конечно, не в имени. Жозефина – единственная, кто немного говорит по-русски, обходит палаты точно по времени и вытирает пыль под кроватью.

Часто думаю про Катю и Сашу. Как глупо, быстро и необратимо все перевернулось с ног на голову. Как историку мне следовало бы спокойнее относиться к собственной судьбе и судьбе своих близких, но к несчастью я еще и человек. Большевики, меньшевики, эсеры, революция, война… Какая же все это чушь. Вздор. И все эти ужасные беды на голову нашего многострадального народа – из-за малодушия одного-единственного человека, которому выпала судьба управлять страной. Ну и где здесь справедливость? Нет, на самом деле, скажите мне. Где?»

* * *

«Несмотря на то, что время за пределами приюта мы проводили по-разному и не вместе, Анна была моей лучшей подругой. Она была на два года старше меня и на четыре жизни опытнее практически во всех вопросах. Про последний разговор с Николаем я рассказала ей в парке, когда вышла с ней покурить (на самом деле постоять рядом, тогда я не курила и вообще была невинна, как божий агнец).

– Таблицы, схемы, замеры. – Анна перекладывала листы в раскрытой папке, в ее губах была зажата тлеющая сигарета, и она щурилась от дыма. – Он, должно быть, выжил из ума, если предложил тебе такую работенку. Ты же в этом ни черта не соображаешь. Или он решил таким образом приударить за тобой. Помнишь, я рассказывала тебе про то, что предложил мне этот жирный кабан Люк?

Она отложила папку в сторону, затянулась и выдохнула. Ее лицо исчезло в облаке дыма.

– В любом случае, можно считать, что тебе повезло. Пятьсот франков за просто так, из ниоткуда. На выходных ты ведешь меня в кафе. И не смей отнекиваться. Отказы я не принимаю.

Я в сотый раз попыталась объяснить ей, что это не наследство и не подарок.

– Ты что, действительно собираешься написать и издать книгу? Не смеши меня. Кто ты такая, Жозе? Мольер или Гомер? Даже если ты умудришься перевести все это на французский. Вернее нет, не так. Даже если твоя мама поможет тебе перевести все эту чепуху на французский, кому это может быть интересно? Археологические раскопки где-то там, в Сибири?

– Не в Сибири, а на Кавказе.

– Какая разница? В лучшем случае эти таблицы и схемы могут быть интересны двум или трем широколобым очкарикам во всем мире, а вероятность того, что они забредут именно в тот книжный магазин, в котором будет лежать этот шедевр, крайне невелика. Одним словом, выбрось эту дурь из головы.

Щелчком пальцев она запустила окурок в кусты и обернулась в сторону входной двери. По поводу курения старшая дважды делала ей замечания, и третье должно было стать последним.

– Не будь дурой, Жозе. Бог любит тебя, но он не любит идиотов.

В субботу я повела Анну в кафе, мы заказали два кофе и два яблочных штруделя, пять франков из портмоне покойного старика я взяла в счет гонорара. Мы больше не говорили про книгу, только про парней. Вернее, Анна рассказывала мне о своих любовных приключениях, а я слушала, краснея на самых откровенных местах. Так в романе появились постельные сцены. К тому вечеру я уже перебрала часть листков из папки и дочитала дневник Аникеева до середины.

Я никогда бы не справилась с этой работой без мамы. Мама была влюблена в Россию, и, насколько я понимаю, дело было не только в самой стране. Я появилась на свет в Леоне всего через два месяца после ее возвращения из Петербурга, и русскому языку, кажется, она учила меня именно для того, чтобы я могла общаться с отцом. Первые годы он присылал ей деньги. К сожалению или к счастью, уж не знаю, но поговорить с отцом мне так и не довелось.

Вопрос Анны про потенциальных читателей не шел у меня из головы, как и замечание по поводу отношения Бога к идиотам. Старик эмигрант не успел сказать ничего по поводу того, какой именно должна быть книга, за исключением того, что в основу ее должны лечь его записи, и я не сомневаюсь, что он видел себе книгу немного иначе (или совершенно иначе), и в то же время я уверена, что количеством читателей он остался бы более чем доволен.

Профессор Аникеев из книги, скорее всего, мало похож на того старика, который скончался весной тридцать второго года в приюте Святого Лаврентия. Мы были слишком недолго знакомы для того, чтобы я смогла его хорошенько рассмотреть. Характером мой герой вышел полной копией покойного мужа. Тео считал, что это невозможно, потому что тогда мы еще не были знакомы. Что касается места действия – оно абсолютно реально. И я даже не стала менять названия. Аул существует и по сей день, но на европейских картах вы вряд ли его найдете – он слишком мал. И он действительно находится на дне пересохшего миллионы лет назад Сарматского моря».

* * *

Из дневника профессора Аникеева

Запись от 03.04.1912.

«Четыре часа назад закончилось расширенное заседание комиссии. Наконец, пришло подтверждение по мегалитам, обнаруженным в районе Кисловодска (аул Мамырский). Каширин дал добро, в июле мы едем на пленэр. В авангарде Епифанов, Золотарев, Власенко и я. В перерыве много разговоров было про расстрел на Ленском прииске, и обсудить накоротке грядущую поездку не вышло (уверен, сколько бы ни писали и ни говорили про каторжные условия труда и низкую техническую оснащенность, в конце концов, все спишут на ротмистра, который отдал приказ стрелять). Катя недовольна. Расстроились планы поездки к Агафье Владимировне. Саша горячо просится со мной. Не уверен, что судьба подарит мне неопровержимые доказательства миграции бикеров из Месопотамии через Кавказ в Европу, но очень надеюсь получить дополнительные свидетельства моей теории».

* * *

«Теперь по сюжету. В 1912 году профессор Аникеев в качестве руководителя экспедиции действительно предпринял путешествие на Кавказ с целью изучения древних гробниц. К слову говоря, египетские пирамиды на фоне дольменов – ультрасовременные новостройки. Костяк экспедиции составляли шесть преподавателей Московского Университета, с ними из Москвы приехал десяток студентов. В качестве землекопов были наняты еще два десятка человек из местных. Лагерь разбили у подножья горы, у реки. Спустя некоторое время под давлением ряда открытий археологи оставили дольмены и перенесли место раскопок в аул, где и был обнаружен древний город».

* * *

Из дневника профессора Аникеева.

Запись от 30.05.1912.

«Первое упоминание об ауле Мамырском я обнаружил в письме генерала Засса барону Штейнгелю от 1837 года. Письмо было одним из многих и имело целью ознакомить барона с ситуацией вокруг планируемой к постройке восточной ветки Туапсинской железной дороги. В письме генерал пространно либеральничал, что было ему не свойственно (думаю, это связано с празднованием юбилея основания Петровского лейб-гвардейского полка, о котором он упоминал ранее), и плоско шутил.

«Приказ есть приказ, – пишет генерал, – но сама идея мягкого покорения Кавказа – чистейший вздор. Как мы можем отвернуть черкесов от турок, когда турки обратили их в магометан еще три века назад?! Неужели Ее Величество не понимают, что, прежде чем предложить черкесам дружбу, мы должны внушить им уважение?»

Далее генерал пишет, что обнаружил у входа в Урлукское ущелье ранее неизвестное поселение и собственноручно нанес его на карту Российской Империи. «Вроде как Мамырский». В конце послания генерал намекает на отнятый у черкесов скот, возможную месть туземцев и возможную его собственную реакцию на возможную месть. «Пусть только сунутся, и тогда это тихое местечко будет полностью соответствовать своему названию». Через Якова Федоровича с кафедры филологии удалось выяснить перевод названия аула. «Мамырский» на черкесском означает «спящий».

* * *

«При описании разрушенного древнего города, найденного Аникеевым, я воспользовалась описаниями другого города, расположенного в двухстах километрах от Мамырского, на берегу Каспийского моря. Дербент – древнейший город на территории России и один из самых старых городов мира. Судя по возрасту и географии, эти два места должны быть очень похожи.

Про древний культ, человеческие жертвоприношения, дошедшие до наших дней, и восставшего из мертвых царя сарматов в записях Аникеева не было ни слова. Конечно, мой вариант событий вряд ли можно считать самым реалистичным (особенно принимая во внимание воскрешение Артака и его перелет через Атлантику), но поймите меня правильно, я просто не могла себе позволить быть скучной. По этой же причине я не публикую исходные материалы. Тогда, в парке у приюта, Анна, конечно, была права.

Знакомство с профессором Аникеевым безусловно было для меня огромной удачей (не пишу «самой большой» только потому, что у меня есть дети и внуки, а еще был прекрасный муж). Без этой встречи моя жизнь сложилась бы совсем по-другому – и эта разница вряд ли была бы в мою пользу. Способов отблагодарить мертвеца не так много, и я не была особенно оригинальна, когда с гонорара от первого издания заказала гранитную глыбу из Петербурга.

Через две недели после выхода книги мне позвонили из редакции «Фигаро» и предложили написать статью про первый кинотеатр Парижа. За каждое слово журнал готов был платить больше, чем я получала в приюте за час работы. Я долго терзала себя упреками в алчности и вслух повторяла, что нет ничего праведнее, чем помощь страждущим, но в конце концов здравый смысл победил. Следом за «Фигаро» поступили еще несколько предложений, и в итоге я устроилась специальным корреспондентом в «Арли», где и проработала больше двадцати лет.

По работе мне приходилось довольно много ездить. Я была в Эфиопии, Ираке и Алжире. Я писала и про праздник урожая в Ханое, и про массовое самоубийство «Апостолов Судного дня» в Кале. Но история профессора Аникеева по-прежнему не идет у меня из головы. Мне кажется, профессор, как это говорится в русской пословице, «за деревьями не увидел леса». Не знаю, как так вышло. Может быть, для ученого лучше игнорировать необъяснимые обстоятельства и избегать домыслов, а может быть, дело в семейной трагедии и эмиграции, выбивших его из колеи. Но этот лес точно существует. Темный, мрачный и неизведанный. Пришло время в него войти. Я еду в Советский Союз, чтобы во всем разобраться. Чтобы поставить точку в этой истории. Но об этом в следующем номере нашего журнала».

* * *

Из дневника профессора Аникеева

Запись от 30.06.1912.

«Нет ничего более живописного, чем поселение черкесов. Дома построены из дерева или плетня вперемешку с горшечной глиной, крыша сделана из досок, поверх которых стелется солома. Со стороны входа козырек, как у крымских татар, жилища которых наиболее близки черкесским. Рядом с домом узкие конюшни, составленные из решеток.

На въезде в этот аул, прямо на траве у дороги (которая скорее напоминает козью тропу), сидели старики с длинными безусыми бородами. Шесть человек. Абдула – переводчик, нанятый Университетом, – представил их как старейшин-аксакалов. В ходе короткого разговора стало ясно, что нам здесь не рады. Вполне ожидаемая и привычная реакция. Мы проехали сквозь селение и свернули к реке. На выезде мальчишки забросали нас камнями, а собаки, огромные мохнатые овчарки размером с теленка, чуть не покусали лошадей. Восточное гостеприимство во всей его красе. Сначала думал пожаловаться коменданту, но вспомнил письмо генерала Засса и тут же всех простил.

Золотарев встретил нас за рекой. Они расположили бивак на другой стороне у подножья горы в небольшой кленовой роще. Четыре палатки, импровизированные стойла для лошадей и полевая кухня. Наш лагерь выглядел не хуже аула.

Золотарев объяснил «теплый» прием недавним исчезновением из аула ребенка. Местные считают, что это было своего рода предостережение местных богов, и во всем винят нас. Думаю, богам стоило зайти на апрельское заседание Ученого совета и выразить свои возражения в боле цивилизованной форме. Устал как собака. Комаров тьма. Саше крупно повезло, что я оставил его дома».

* * *

Табличка «Ключи оставлять у администратора» была абсолютно лишней: алюминиевая груша брелока весила, как гантель, не вмещалась в карман и вполне могла порвать бретельки на сумочке, натянутые до предела лежавшим в ней фотоаппаратом.

– Будьте любезны, закажите, пожалуйста, мне такси, – попросила Жозе.

– Что? Такси? По телефону?

Через стойку от Жозе сидела та самая девушка, которая вчера вечером приносила кофе. Ей было не больше тридцати. Высокая прическа на бигудях, круглое, конопатое лицо и восхищенный взгляд.

– Уи, ма шери.

Девушка смотрела на Жозе, как на дивную зверушку в зоопарке, цепляясь взглядом за каждую деталь: фетровая шляпка, стрекозиные солнцезащитные очки, перламутровые пуговицы на сарафане. Жозе раскрыла сумочку и вытащила сигарету. Вместо пепельницы на стойке обнаружилась еще одна табличка – красный круг с перечеркнутой сигаретой внутри.

– Извините, но я бы посоветовала вам пройти пешком до вокзала. Машина может нескоро приехать, проще дойти, тут не далеко. Так точно будет быстрее. Можно убрать комнату, пока вас не будет?

– Конечно. Спасибо за совет. И я хочу вас отблагодарить за вчерашний кофе.

Жозе достала из сумочки губную помаду, почти новую, купленную за два дня до вылета, и положила ее на стойку.

– Это вам. Мне кажется, отлично подойдет к вашему цвету волос.

Глаза девушки вспыхнули еще большим восхищением, и она подскочила со стула.

– Мерси, мадам. Спасибо. Мне очень приятно.

Жозе кивнула и направилась к двери.

Идея Пьера отправиться на место действия романа была отличным способом привлечь внимание читателей журнала, как и лежавшее в сумочке публичное обещание Жозе «все прояснить». Дело оставалось за малым – внимание нужно было оправдать. Любая хорошая статья, как Земля на трех китах, держится на Трех Главных Вопросах; вопросы у Жозе были готовы. Откуда взялись свежие кости в древнем могильнике? Почему в черепах были гвозди? Что случилось с тем мальчиком? Ответы на эти вопросы неизбежно должны порождать новые, из которых предстоит выбрать самые интересные, и так далее, до тех пор, пока не наберется нужный объем типографских знаков.

Жозе остановилась у автомата с газировкой. Вялая струйка воды, бьющей в стакан, выглядела не особенно убедительно, и она ополоснула его трижды, прежде чем поставить под кран и бросить монету в прорезь. «Ситро» она выбрала только из-за названия. Шел всего лишь четвертый день командировки, а она уже скучала по дому.

* * *

Из дневника профессора Аникеева

Запись от 01.07.1912.

«Черкесы наотрез отказались нам помогать и даже по мере сил препятствуют через всякие мелкие пакости. Такое ощущение, что они панически боятся переходить реку. В сложившейся ситуации это может быть и неплохо: целее будут наши пожитки. Епифанов выписал из станицы еще восьмерых помощников. Казаки. Буйные пьяницы и лентяи. Каждый день отправляют посыльного в Бесстрашную за чачей и всячески отлынивают от работ. Копаем в дольменах за мостом. Нашли три глиняных горшка в крайне скверном состоянии и один скелет. Горшки обожженные, сделаны довольно искусно на гончарном круге. По кругу горлышка нанесены рисунки, похожие на египетские иероглифы. Скелет, судя по тазу, принадлежит женщине. Это же подтверждает и череп: эллипсоидной формы со сглаженными надбровными дугами. Зубы в прекрасном состоянии. Думаю, ей было не больше двадцати. Причину смерти установить на месте не удалось. Ни украшений, ни каких-либо погребальных атрибутов мы не обнаружили.

В целом, вынужден признать, что пока некрополь не оправдывает надежд. Такое ощущение, что до нас в этих могилах порылся не один десяток золотоискателей. Что касается конструкции сооружений – по существу, все то же самое два года назад мы видели под Геленджиком. Отличие только в размерах и пропорциях. Здешние выше и шире.

Надписи на горшках Власенко срисовал и отправил в Университет Коровину. Сами мы их расшифровать не смогли. Не перестает удивлять мост через реку. Огромное сооружение с великолепной архитектурой, упирающееся краями в склоны. Куда мог вести этот путь? Гора-то стоит здесь миллионы лет, а ее противоположная сторона – сплошной обрыв. Склепы выглядят слишком бледно для такого величественного подъезда».

* * *

На Главпочтамте было многолюдно и шумно. Длинная стойка вдоль стены, кучки людей у окошек, огромные часы на стене и портрет Ленина над ними. Вождь мирового пролетариата приглядывал за каждым и везде.

– Куда вы прете без очереди, гражданка? – окликнула ее толстуха в спортивном костюме с олимпийскими кольцами.

– Да оставьте ее, – вступился мужчина, стоявший рядом. – Иностранка. Не видите, что ли?

– Да мне плевать. Пусть знает, что у нас все равны, и иностранцы, и марсиане. Я, может, на процедуры опаздываю.

– Она занимала.

– Ничего она не занимала.

Очередь продвинулась, и Жозе оказалась перед окошком. Женщина по ту сторону прозрачной стены протянула руку и забрала у Жозе письмо.

– Нужен другой конверт.

– Хорошо.

– Заказное с уведомлением?

– Без уведомления.

Женщина кивнула, облизала марки, приклеила, капнула сургучом, стукнула по нему штемпелем и бросила письмо на весы.

– С вас рубль сорок.

Статья оправилась во Францию, а Жозе – к кабинкам для телефонных переговоров. Заказанный звонок пришлось ожидать еще четверть часа.

* * *

Из дневника профессора Аникеева

Запись от 03.07.1912.

«Вчера днем, перед трапезой, Савва Дорохов (тот самый блистательный Дорохов, который в прошлом году трижды провалил экзамен по латыни), наслушавшись от казаков баек про необычные поминальные ритуалы туземцев, отправился посмотреть местное кладбище. Издалека я и сам не раз засматривался на это место. Кладбище, оттеняемое бесподобным боярышником, условно разбито на старое и новое. Большинство могил на новом кладбище состоят из гроба или короба семи футов в длину и двух в ширину, грубо сработанного из крупных дубовых досок. Могилы, таким образом, располагаются поверх земли. Старое же кладбище почти неотличимо от нашего (на память сразу приходит погост в имении Астафьевых под Тулой). Каменные кресты и затертые надписи на греческом и латыни безмолвно напоминают о том, что Иисус пришел на Кавказ раньше Магомеда. Именно там, на старом кладбище, Дорохов обратил внимание на обломки пиленного ракушечника, который в изобилии встречается на месте древних могил, и быстро сообразил, что бы это могло значить. Он же доглядел, что ковыль за погостом растет почти ровными лентами и кругами. Когда за обедом Дорохов все это изложил нам, мне ничего не оставалось, кроме как пообещать ему пятерку по истории средневековья в следующем семестре.

Там, под землей, таится древний город, и в этом лично у меня нет никаких сомнений. Круги ковыля – это крыши башен, ленты – крепостные стены. В какой-то момент город накрыл оползень, иного объяснения такому толстому слою нанесенного грунта у меня просто нет. Этот город, возможно, один из самых интересных исторических объектов мира. Но разрешения на раскопки на правом берегу у нас нет, и с поправкой на шаткий мир с туземцами и близость погоста, вряд ли мы его быстро получим. На всякий случай я все же отправил прошение в Москву. Возвращаться к унылой работе в дольменах после такого открытия тяжко вдвойне».

* * *

– Пятнадцатая кабинка, Франция, Леон, – объявили в громкоговоритель, и в ее сторону, пока она шла к телефону, не обернулся только кот, спавший на подоконнике.

Трубка на телефоне была тяжелая и холодная, как камень. После продолжительного шороха и клацанья в динамике она наконец услышала искаженный километрами проводов, но узнаваемый голос.

– Привет, Жанна.

– Привет, мам. Ты уже в Кисловодске? Как тебе город? – Привычка, не дожидаясь ответов, сыпать вопросами укоренилась в дочери с раннего детства. – Я читала, что это курорт вроде Баден-Бадена или Карловых Вар, уже попробовала минералку?

– Да. Неописуемо вкусно. Я звоню сказать, что у меня все хорошо и что я люблю тебя. В гостинице международная связь не работает, пришлось идти на переговорный пункт.

– Молодец, что позвонила, а то я уже начала беспокоиться. Если честно, мне с самого начала не понравилась эта затея. Кто это придумал? Пьер? Вот сам бы и ехал. Я сильно переживаю за тебя, мама. Ты ведь поехала туда только посмотреть, правда?

– Что ты имеешь в виду?

– Никаких ритуалов или спиритических сеансов. В общем, ничего такого, о чем ты каждый раз рассуждаешь вслух на встречах с читателями.

– А. Нет, конечно. Я не взяла с собой ни могильной земли, ни хрустального шара, только фотоаппарат.

– Вот и отлично. Ты уже нашла гида или экскурсовода? Ну, в смысле, человека, который проведет тебя туда.

– Нет. Зачем?

– Ну, ты же не знаешь даже в какую сторону идти.

– Шутишь? Я полжизни прокручивала в голове этот маршрут и найду дорогу даже ночью с завязанными глазами.

– Только не делай глупостей, мама. Не надо никуда ходить ночами с завязанными глазами. Я тебя прошу. Я точно знаю, что всякие глупости тараканами лезут тебе в голову. А ты не поддавайся. Ладно?

– Ладно. Не буду. Не переживай. Как на работе?

– Готовимся к весеннему показу. Немного опаздываю с тем платьем в горох, которое я тебе показывала перед отъездом.

– Как Марк?

– Отменила рисование на пятницу. Эту неделю он как раб на галере, тест по математике и сочинение сдал на отлично.