Текст книги "Харам"

Автор книги: Алан Кранк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Часть вторая
Панацея

Летом две тысячи семнадцатого года аул выглядел совсем не так, как год спустя, когда Андрей впервые его увидел. Чистые стекла домов сверкали на солнце, во дворах на веревках сохло цветастое белье. По обе стороны выровненной грейдером дороги росли аккуратно подрезанные деревья, трава вдоль всех без исключения заборов была ровно скошена, не было ни амброзии, ни лебеды – только клевер и мягкие, приятные для босой детской ноги, злаки.

Строящаяся в центре мечеть не выглядела уныло и заброшенно. Напротив, оставалось немного: вставить окна, покрасить стены, выложить плиткой пол, заасфальтировать подъезд – и храм был бы готов. Возможно, он был немного велик для такого небольшого населенного пункта, но его размеры свидетельствовали о том, как много могут сделать люди, когда действуют сообща. Искушенным туристам, мчащимся мимо, в Кисловодск, мечеть напоминала высоченную башню-храм в центре Рейкьявика, построенную триста лет назад, когда город был маленьким рыбацким поселком.

В ауле жило почти триста человек. Большая часть мужчин работала в СПК «Рассвет» в Советской, но были и те, кто трудился в городе. Женщины хлопотали по дому и присматривали за малышами. За школьниками дважды в день к остановке подъезжал желтый автобус с надписью «Губернатор – детям». На лавке под орехом около двора Хазрета после обеда часто собирались старики, они обсуждали политическую обстановку в республике и строительство мечети. Хазрет был уверен, что первый намаз в ее стенах случится раньше, чем похолодает.

Его жена, Зулейха, совсем не походила на человека, который не доживет до Нового года. Она готовила, стирала, следила за огородом и внуком. Маленького Джамбулата родители отправили на летние каникулы к бабке с дедом. «Смотри, какой джигит растет», – кивал за завтраком Хазрет жене, указывая за окно, где Джамбулат боролся в пыли с местными мальчишками. Вечером за шахматами он обязательно поговорит с внуком про смелость, справедливость, про Аллаха и его Пророка Магомеда, одним словом, про все то, что должен знать и понимать горец.

У Мурадина в доме было шумно, сытно и весело. Тоже ничего не предвещало скорого расставания с семьей. Дела на фазенде шли неплохо. По выходным он ездил в Советскую играть в покер и париться в сауне. Он все еще относительно неплохой человек. Да, немного воровства и немного жульничества – все это есть, но он не планировал зарабатывать на краденых машинах и похищать людей. И крови на его руках тоже не было.

Ферму, которую через год возьмет в аренду Андрей, было не узнать: в поле росла кукуруза, в загоне паслись овцы, кавказская овчарка сторожила дом. В доме жила молодая семья: хозяин, его жена и годовалый малыш. Два месяца назад у девушки умер отец. До этого соседи дважды видели, как мужчина по мосту переходил реку.

* * *

Кабинет был просторным и светлым. По потолку прыгал зайчик от фонендоскопа. Из кондиционера дул прохладный ветер, а в аквариуме около телевизора грациозно плавали две крупные лупоглазые рыбки. Врач-терапевт высшей категории, Анна Юрьевна Жаркова (так было указано на бейджике) молча рассматривала выехавшие из принтера листы и прикусывала нижнюю губу все сильней и сильней.

– Результаты ваших анализов можно считать пропуском в отделение интенсивной терапии, – наконец сказала она.

Она старалась говорить ровно, как автоответчик на телефоне, и явно скромничала. Насколько Зурида могла судить (а медучилище и два курса мединститута давали ей такое право), этот пропуск мог бы сработать и на входе в Чистилище, и на личное кладбище Анны Юрьевны Жарковой. Как любил повторять профессор Федоров с кафедры хирургии: «У каждого врача есть свое кладбище».

– Палки высоковатые. Лейкоциты – верхняя граница нормы. А гемоглобин вообще – хоть стой, хоть падай. Инфекций не обнаружено. Но мне кажется, лучше бы обнаружили. Вы уже были у токсиколога?

– Нет. У него все расписано до конца месяца.

– О, Господи. У вас не та ситуация, когда можно ждать. Ищите другого. Езжайте в Ставрополь. Нужно исключить это возможное совпадение. Если бы не собака, я бы сказала, что это отравление какой-то экзотикой: ртутью или стронцием. Алопеция и проблемы с зубами очень характерны для ртути и стронция. Когда, вы говорите, впервые почувствовали недомогание?

Зурида закрыла глаза, как если бы пыталась что-то припомнить. Она услышала шум дороги за стеной и шепот ожидающих приема пациентов в коридоре. В четвертый раз один и тот же вопрос. Неужели так сложно запомнить или прочитать запись в анамнезе?

– Три недели назад.

На самом деле шестнадцать дней и около восемнадцати часов. Первый приступ тошноты она почувствовала через секунду после укуса. В голове как будто перевернули песочные часы, наполненные крупинками здоровья. Вечером ее уже рвало, а к ночи красное пятно вокруг раны расползлось и вздулось.

– Три недели назад, – повторила Анна Юрьевна. – Значит, антибиотики вы пьете вторую неделю, а с голенью все по-прежнему.

Зурида кивнула.

– Эти рожистые воспаления всегда лечатся тяжело. Возможно, стоит поменять пенициллины на макролиды. И можно было бы попробовать обработать рану стероидами. Но самым верным решением будет госпитализация. – Она отодвинула в сторону бумаги и посмотрела на Зуриду поверх очков. – Вам нужно в больницу. И я уже говорила вам об этом в прошлый раз.

Да. Верно. Ничего нового. Бабулька из медпункта в Прогрессе направила ее в Советскую. Из Советской ее перенаправили в город. Теперь в больницу. Потом в край, и, может быть, она даже успеет побывать в Москве, прежде чем окажется на кладбище.

– Не могу. У меня ребенок. – Зурида показала зажатую в руке соску с баловнóй Машей – так она называла сыну девочку в красной косынке из «Маши и Медведя».

Прокушенная и смятая, с прилипшими к ней ворсинками от одежды, соска выглядела свидетельством не материнства, а беспомощности и отчаяния. Зурида поторопилась убрать ее в карман.

– Тем более, что у вас ребенок. Вы видели себя? Не обижайтесь, но вы должны знать правду. За неделю вы стали выглядеть заметно хуже.

На прошлой неделе Зурида начала замазывать тональным кремом мешки под глазами. В четверг попросила мужа поспать на диване: боялась, что ее вырвет во сне. А вчера заметила, что качаются передние зубы.

– Сейчас одной ногой вы стоите в могиле, а другой на банановой кожуре, как бы грубо это ни звучало. Вам нужно в больницу. И чем быстрее, тем лучше. Давайте я вызову скорую прямо сейчас. Через час вы будете уже в палате.

– Нет. Я так не могу. – Зурида несколько оторопела от неожиданного предложения. – Мне надо домой. У меня мать больная. Ребенок. В любом случае прямо сейчас я никуда не поеду. Но я вас поняла. Я подумаю. Обязательно подумаю. Спасибо.

Она поднялась со стула и направилась к двери. Не нужно было сюда ехать. Нужно было позвонить и попросить сбросить результаты анализов на почту. И ты это знала, так же как знаешь, что лекарств от проклятий не существует. Но послушалась Казбека. Муж-фермер лечит жену – без пяти минут врача. Смешно. Да, посмейся, только смотри аккуратно, чтобы не вывалились зубы.

– Спасибо. До свидания.

Через десять минут она соврет мужу так же, как соврала врачу. Скажет, что ничего страшного. Небольшие проблемы с печенью, но это уже случалось с ней в детстве. И ничего не скажет о том, что может случиться из того, что никогда не случалось.

Ты умрешь, Зурида. Он сожрет тебя изнутри. Ахмед сказал, что он любит тухленькое.

Она знала, про какого Ахмеда шепчет в голове отец. И у нее даже были некоторые мысли по поводу того, как найти этого человека.

* * *

«Ты должна сходить к нему, – сказала Фатима, – Нельзя расставаться, не попрощавшись».

Фатима всегда думала за двоих, как будто родилась раньше не на две минуты, а на два столетия. С этой привычкой сестры Зурида боролась всю жизнь, но не в тот день. Выпал первый снег. Снег закрыл грязь, превратил мир в чистый лист, и она очень надеялась, что нечто подобное случится в ее отношениях с отцом, пусть эти отношения и не обещали быть долгими.

(Какая наивная глупость)

К родителям Зурида пришла пешком, и мама впервые ответила на ее приветствие молчанием. В любых вопросах мама всегда принимала сторону отца. Когда отец умер, она умерла вместе с ним, а тело продолжило просыпаться, работать по дому, есть, пить и спать.

Мама проводила ее в комнату и плотно закрыла дверь. В комнате было сильно натоплено. Из ведра в углу, прикрытого крышкой, воняло туалетом. Когда-то здесь была детская. Шкаф с книгами, диски, кусты сирени за окном, очень красивые весной, а теперь похожие на пучки хвороста, присыпанные снегом, – все это было ей знакомым и… родным?

Нет. К тому моменту уже точно нет. Просто очень знакомым.

Кровать (в прошлом ее кровать, свою Фатима забрала в город, когда еще жила на съемной квартире) стояла на середине комнаты. На подушке лежала огромная лысая голова с бородой и ввалившимися глазницами. Из-под одеяла как-то совсем близко к голове торчала высохшая до размеров куриной лапки рука с перебинтованными пальцами, а снизу – маленькая желтая стопа с почерневшим натоптышем. Перед смертью отец превратился в большого уродливого ребенка.

Отец спал и стонал во сне. Кажется, тогда еще она подумала, что его сны стали так же ужасны, как и он сам. А может, эта мысль пришла ей в голову позже. После того, как она поверила в проклятье.

(Отравление ртутью… Господи, какая чушь) Единственный градусник в доме целехоньким лежал в коробке для лекарств и был электронным.

Она тихонько опустилась в кресло в углу под фотографией и решила, что не станет будить его. Попрощаться можно и молча.

Большое семейное фото в рамке прикрывало дефект на обоях – след от висевшей там когда-то книжной полки. Фотография была сделана восемнадцать лет назад во время поездки в город. Вообще-то отец поехал за новой машинкой для стрижки овец, но деловая поездка быстро превратилась в день детских развлечений. Ей было три. Отец держал ее на руках и улыбался во все тридцать два зуба. Отсутствие зубов у карлика на кровати она заметила раньше, чем он заговорил, но никак не связала эту деталь с его болезнью. Так же, как и перебинтованные пальцы.

С фотографией было что-то не так. Зурида привстала, кресло скрипнуло, отец открыл глаза.

– Фатима, – позвал ее чужой скрипучий голос.

– Не Фатима, – ответила она и увидела черную дыру на фото на месте собственной головы.

Зачем он это сделал? И чем выжег? Взглядом? Такую грязь не сможет прикрыть ни один снег.

– Нет? – Он спросил, как если бы хотел убедиться в том, что и так знал.

Он повернулся к ней лицом, и в узких щелках век заблестели красные от злости глаза.

– Ты почувствовала его?

Она вздрогнула, потому что сразу поняла, о ком идет речь.

– Да, теперь вижу, – продолжил он. – Испугалась и прибежала просить прощения.

Возможно, он был не так уж и неправ, но помириться в тот день не было ни единого шанса. Сейчас-то уж точно они нашли бы общий язык. Поговорили бы по душам. Как умирающий с умирающим. Но для этого отцу пришлось бы воскреснуть.

– Поздно. Он уже идет за тобой.

Он улыбнулся беззубой улыбкой, как будто представил, что уступает ей свое место в центре комнаты.

– Он любит тухленькое.

Дальше слов было не разобрать, изо рта отца посыпалось что-то торопливое, сбивчивое и невнятное. Слова сыпались и сыпались из него, как крупа из дырявого мешка. Наверное, это были суры. Это должны были быть суры, но он произносил их непривычно быстро и с чуждой интонацией. Обеими руками отец все сильнее скручивал край одеяла, как будто отжимал тряпку, собираясь помыть полы. С неожиданной силой и быстротой. Кисти рук посинели и дрожали от напряжения, но он продолжал сжимать и крутить.

Он думает, что это горло. Господи, он же думает, что это мое горло.

В комнате происходило что-то странное. Что-то намного большее, чем финал семейной ссоры. Что-то катастрофически огромное и непонятное. Отец говорил все громче и громче и под конец сорвался на крик. Изо рта полетела слюна. Каждое слово давалось ему с огромным трудом, и он слабел на глазах. Казалось, что как только отец закончит говорить, он умрет. Теперь сложно сказать (она вышла из комнаты, накинула куртку и выбежала на улицу), может быть, именно так оно и случилось.

* * *

Казбек резко затормозил у остановки, напротив телефона-автомата, как если бы ему было нужно сделать срочный звонок. Формально они не свернули в аул, потому что там неудобно парковаться. Зурида забрала с заднего сиденья пакет, который Фатима передавала матери, и поцеловала сначала спящего сына, а потом мужа.

– Я недолго. Самое позднее – через час вернусь. Бутылочки в стерилизаторе.

До болезни ей и в голову бы не пришло просить Казбека покормить ребенка, но теперь она расценивала это поручение как подготовку к самому плохому варианту.

Дорога была покрыта толстым слоем пыли, и из-под ног кинематографично поднимались серые облачка. Когда болеешь, начинаешь замечать мелочи, на которые никогда бы не обратил внимание. Рассыпанное по обочине зерно, ласточки, ныряющие под провода, матовые стекла в строящейся мечети. Небо. Пустое синее небо.

Мужчины под орехом замолчали, когда она приблизилась, и снова заговорили, только когда она прошла мимо. Из соседей с ней здоровался только Нальбий, мальчишка Диевых, и он был единственным, кто смотрел на нее, как на женщину, а не как на коровью лепешку. Серый Ильяс провожал гаденькой улыбкой до самой калитки. Два года назад его родители приходили свататься, и он не простил отказа. Он не мог не видеть, как она ослабла и похудела, и, в отличие от врачей, точно знал, отчего. Аул был слишком тесен для больших секретов.

Пройдя улицу от начала до конца, она оказалась перед домом, где родилось презрение. По злой иронии судьбы, в этом же доме восемнадцатью годами ранее родилась и она сама. Зурида поднялась по порожкам крыльца и потянула за дверную ручку. Так обыденно и так привычно, как будто она только что вышла из дома и тут же вернулась. Вспомнила, что забыла что-то вроде денег на проезд. Что-то вроде сменной обуви или родительского благословения.

– Мама? – крикнула Зурида с порога.

Никто не ответил. Справа на вешалке висел грязный синий халат для работы во дворе и хиджаб. После смерти отца мама выходила на улицу только с закрытым лицом. Под лавкой стояли перемазанные в коровьем навозе галоши, а из большой комнаты раздавались звуки работающего телевизора.

Отец запретил Зуриде заходить в дом, и она стояла перед раскрытой дверью, как ждущая приглашения нечисть перед проведенной мелом чертой. Не из уважения к отцу (после Большого Скандала отец превратился в полоумного старика), а из жалости к маме, чтущей его память. Еще один Большой Скандал или несколько скандалов помельче превратят ее из фигуральной тени в реальную.

– Мама! – позвала Зурида громче.

Из комнаты поверх телевизионного шума донеслись усталые шаркающие шаги. Минувший год состарил ее лет на десять. Смерть отца, операция на груди по удалению опухоли. Как будто Всевышний выставил ей счет за счастье прожитых лет, накрутив огромные проценты. Она остановилась в дверях большой комнаты и мимо Зуриды посмотрела через открытую дверь во двор. С такой дистанции она не встречала ни одних гостей, даже контролеров из электросетей. Тощие, слегка дрожащие пальцы затянули углы платка под подбородком.

– Привет.

Мама, как обычно, не ответила и продолжала смотреть во двор взглядом, которым в прежние годы провожала своих коров в последний путь на мясокомбинат. Зурида протянула ей пакет и конверт.

– Держи. Фатима передавала. Деньги и вещи.

Обычно при упоминании сестры мама немного смягчалась и произносила что-нибудь вроде «моя девочка» или «храни ее Всевышний». Черта между Зуридой и Фатимой существовала всегда, но до того, как Зурида познакомилась с Казбеком, черта была чем-то вроде разметки на дороге, а теперь превратилась в горную пропасть. На этот раз мама, кажется, решила играть в молчанку до конца.

Зурида потянулась и положила вещи на тумбочку под вешалкой.

– Я опять была у врача. Мне советуют лечь в больницу. Без диагноза. Я говорила тебе про волосы? А про зубы? Смотри. – Зурида открыла рот и покачала пальцами верхние резцы.

Мама продолжала смотреть во двор, как будто ничего не видела и не слышала.

– Мама!

Она молчала.

Одна нога в могиле, а другая – на банановой кожуре.

– Мама! Молоко превратилось в гной с кровяными прожилками. Я кормлю ребенка кашами, от которых его обсыпает. И все это только потому, что я вышла замуж за человека, который почему-то не понравился отцу. Причем просто не понравился. Безо всяких причин. И все это три года назад. Тебе не кажется, что это слишком? А? Нет, серьезно. Просто ответь.

Зурида переступила порог. Лицо мамы вытянулось, и край косынки под подбородком мелко задрожал, как будто ее обдало холодом. Мама отступила на два шага и села на табуретку. По-прежнему молча.

– Мне нужен Ахмед. Скажи мне, как его найти.

Загорелые цыплячьи пальцы теребили край халата. Губы вытянулись в тонкую, мелко дрожащую, упрямую нитку. Он все равно сожрет тебя, Зурида. Он любит тухленькое.

Молчание. Упрямое животное молчание.

– Ладно, – она отступила обратно за порог, – я пойду. Когда меня будут хоронить, ты вспомнишь вот этот самый момент. Этот наш с тобой разговор. Надеюсь, что вспомнишь. Вспомнишь, что я просила тебя помочь, а ты молчала. И кто-нибудь обязательно спросит тебя, отчего умерла твоя дочь.

Зурида разрыдалась, хлопнула дверью и спустилась по ступенькам вниз.

* * *

Три ложки смеси на сто пятьдесят миллиграмм воды. Больше не нужно звонить Зуриде или читать инструкцию на банке, он помнит все твердо, как наставления деда. «Переломил ружье, вставил патроны, закрыл ружье». Накрутил соску, взболтал, капнул две капли себе на руку, чтобы не обжечь ребенка. Видел бы дед – предложил бы сменить штаны на юбку.

Казбек отдал бутылочку сыну, потом достал из духовки сковороду. Не торопясь – для подтягивания свистящего ремешка на генераторе было поздно, как и для любых других дел, которыми он засыпался выше крыши. Разве что покормит собаку и подожжет кучу мусора в огороде. Но это позже, когда придет жена.

Жир шумно шкворчал на сковородке, и Казбек прислушивался в ожидании стука в дверь или щелчка замка, когда раздался телефонный звонок.

– Салам алей кум, брат. Как оно?

Где-то рядом с Азаматом громко играла музыка и пьяные голоса, перекрикивая друг друга, орали песни.

– Все хорошо, брат, – ответил Казбек, – все хорошо.

Вторую неделю он не мог закончить культивировать кукурузу. Позавчера пропала овца, которую он так и не нашел. И самое главное, Зурида сохла на глазах. Все хорошо. Просто замечательно.

– Отдыхаешь?

– Да. Отдыхаю, конечно.

Казбек вытер перемазанные в детское питание руки о кухонную тряпку, которая в недавнем прошлом была самой нарядной сорочкой Тимура, и выключил газ. Не по Адату врать товарищу, но если сказать как есть, выйдет еще хуже.

– А у тебя как?

– Да, тоже нормально. В «Провокации» расслабляюсь. Кальян курить собираемся. Два дня назад из Питера вернулся. Семинар был. Зарплату прибавили. Думаю, продать бэху и мерс взять. Такие дела, брат.

Рядом с ним послышался женский голос, Азамат отвернулся и что-то сказал, прикрыв трубку. Девушка звонко рассмеялась. Свободно, легко и заразительно. Казбек давно не слышал смеха. То улыбки, то ухмылки, но смеха в его доме не было уже давно.

– Ну, ты понял, зачем я тебе звоню, да? – спросил Азамат, снова обращаясь к Казбеку.

– Барашек?

– В четверг надо сделать. Нужен не слишком маленький. Шестерым должно хватить. Но не птеродактиль. Так, чтобы зубы не поломались.

И никакого «поехали с нами». То время ушло. На шашлыки с собой берут товарищей, а не продавцов из мясного отдела.

– Вообще не вопрос, – ответил Казбек. – В четверг после обеда будет готово.

– Сможешь привезти?

– Конечно.

– Сау тебе, братан. Ладно, давай, мне пора.

Азамат сбросил вызов. Казбек отложил телефон, сел на табуретку и посмотрел вокруг. Магнитики на дверце холодильника, немытая посуда в раковине, закопченный баллонным газом потолок. Все это показалось ему вдруг безнадежно убогим и беспросветным. И все эти бараны, куры, собаки, посевы кукурузы и ячменя. Ничтожно мелким и бессмысленным. Смешным. Та девушка в трубке как будто смеялась над ним. Кому мерс, а кому больная жена и остывшая яичница.

– Ты как? Наелся? – спросил он у сына и потряс бутылкой с остатками смеси. – Хочешь еще?

Тимур перестал разглядывать собственный мизинец, посмотрел на отца и отвернулся к окну. Как будто ему вдруг тоже стало противно.

* * *

Июльский полдень, когда она встретила щенка, втесался в память так же крепко, как плач новорожденного сына и последний разговор с отцом. Каждый раз, прокручивая эту сцену в голове, она обнаруживала новые, ранее не замеченные детали, которые, впрочем, нисколько не проясняли картины в целом. Ответы на два главных вопроса: откуда взялся щенок и почему она заболела сразу после его укуса, нашлись только после того, как перестали что-то значить.

День был жарким и ветреным. Скользящие по земле тени туч были похожи на тени рыб на дне океана. Перед тем, как выйти из дома, она немного почитала. Кроме Оксаны Робски и Дины Рубиной, как это ни старомодно, ей нравился Лермонтов. (Очень может быть, что причина заключалась в локации). В голове кружились слова про «тучку золотую», в груди давило молоко. Ветер выдергивал из-под косынки волосы, тревожно шумел травой и торопил вернуться обратно к сыну.

Она выбежала из дома, чтобы позвать Казбека на обед, звонить ему, когда он работал в поле, было бессмысленно из-за рокота мотора. Она спустилась с порога и пошла к полю, как и много раз до этого. Проходя мимо будки, окликнула спящую Айзу. Собака приоткрыла глаз, но не помахала хвостом. Это был первый знак. В загоне тревожно блеяли овцы – еще один. И даже в шуме кукурузы ей несколько раз послышался предостерегающий шепот.

Когда она вышла к краю поля, трактор был где-то на середине клетки. Она не видела его, но слышала приближающийся звук, прерываемый порывами ветра и шелестом кукурузы. Зурида отыскала то место, где заканчивались взрыхленные междурядья, и остановилась.

Щенок появился почти сразу. Лохматый, со свалявшейся шерстью, размером чуть больше кота. Он вылез из бурьяна, росшего вдоль сенокоса через дорогу от кукурузы, и направился к ней. Сквозь пыльную, облезлую шкуру выпирали ребра и лопатки. Тусклые, ввалившиеся глаза, не моргая, смотрели в лицо Зуриде. От слабости животное еле держалось на ногах, но упрямо шло, понурив голову. Как женщина (тем более женщина, недавно ставшая матерью), Зурида должна была почувствовать жалость. И она ее почувствовала.

– У меня ничего нет, – вслух сказала она щенку.

Случись эта встреча пару месяцев назад, она бросила бы ему хлеба. Зурида носила Казбеку обеды в поле до тех пор, пока в конце мая он не заявил, что будет есть дома. «Нельзя кушать такую вкусную еду в пыли, под солнцем, да еще и грязными руками». Случись эта встреча пару месяцев спустя, она бы постаралась не смотреть щенку в глаза и со всех ног побежала бы к дому.

– У меня ничего нет, – повторила она, хотя было уже совершенно ясно, что пища щенка не интересует.

Во всяком случае та пища, о которой говорила Зурида.

Слева, в колышущемся зеленом массиве всплыла синяя крыша трактора, к рокоту мотора добавился шум раздвигаемых колесами рядов. Трактор прибавил скорости и вот-вот должен был оказаться между женщиной и животным. Щенок не испугался. Не отбежал в сторону. Не остановился. И даже не повернулся на звук. Не отрываясь, он продолжал смотреть в глаза Зуриде, а Зурида смотрела в глаза ему.

Позже, ближе к осени, она узнала, что это был самый мелкий кобелек в помете. Что его мама – почти чистокровная кавказская овчарка. Что родился щенок на ферме у Хромцова и обрыгал отцу сиденье, когда тот вез его через косогоры.

Несколько раз ей все же удавалось преодолеть странный магнетизм желтых глаз, и тогда Зурида видела лицо Казбека за стеклом кабины. Муж улыбался. Ему нравилось, когда жена встречала его на краю поля. Добрая, широкая улыбка накануне большой беды. Ретроспективой улыбка выглядела то идиотской, то злонамеренной.

– Говорю же тебе, у меня ничего нет.

Она попыталась успокоиться и сделать вид, что все хорошо. Что не только не боится щенка, но даже жалеет его. А внутри все холодело от ощущения того, что на нее железнодорожным составом надвигается нечто ужасное и необратимое. Ни крикнуть на щенка, ни бросить в него ком земли она уже не могла.

Трактор успевал, даже с запасом, как вдруг Казбек остановился. Потом, вечером, муж сказал, что она стояла слишком близко к краю, и он побоялся задеть ее краем культиватора. Может быть. Но скорее всего, Казбека остановила та же сила, которая парализовала ее.

Ветер швырнул в лицо Зуриде пригоршню горячей пыли. Она снова увидела улыбающегося за стеклом мужа и тут же почувствовала, как в ногу впиваются тонкие острые зубы. Боль рыболовной снастью выдернула ее из омута прострации.

Рывком Зурида отбросила вдруг обмякшее после укуса животное в придорожный бурьян. Казбек вылез из трактора. Из раны на ноге шла кровь. Они нашли щенка в траве мертвым и окоченевшим.

– Не может быть. Это, наверное, его брат, – сказал Казбек, переворачивая труп носком ботинка. – Эта дохлятина валяется здесь не меньше недели.

Но она с самого начала знала, что может.

* * *

После того, как внук ушел спать, Хазрет включил телевизор. Его не сильно интересовали котировки акций нефтедобывающих компаний или новая вилла Абрамовича на Мальдивах, и в этом смысле намного приятней было смотреть на зеленый ковер над диваном, который больше чем полвека назад подарил им на свадьбу дядя Осман, заведовавший магазином в Москве. Крупный, с красивыми ветвящимися рогами олень стоит на фоне зеленого леса. Дальше, на горизонте, виднеются белые вершины Кавказа. За многие годы краски поблекли, но олень, как и прежде, смотрит вперед гордо и уверенно. Только олень молчит. А телевизионная болтовня скрашивает мрачные старческие мысли. Всегда особенно приятно было дремать под ток-шоу с Иваном Ургантом.

Под ногами стояла алюминиевая чашка с пенной остывшей водой. После старухи с мальчиком – они всегда мыли ноги первыми – пена была серого земляного цвета. Хазрет намылил высохшие бледные лодыжки и подумал про минувший день. Не о том, что случилось вечером, а о том, что этому предшествовало. Встал, позавтракал, спилил ветку яблони над дорожкой в саду, сходил с внуком за водой – ничего особенного, странного или еще как-то предвещающего встречу с призраком.

Старуха на другом конце дивана клюнула носом, открыла глаза и безразлично уставилась в телевизор. Хазрет ждал этого момента, но решил еще немного повременить с вопросом. Пусть проснется, как следует. После семидесяти, как и он сам, старуха стала ложиться ближе к полуночи, иначе просыпалась ночью и долго не могла заснуть.

Как давно ты начал называть ее старухой? Десять или пятнадцать лет назад? Сначала, до свадьбы, ты называл ее Зулейхой. После того, как поженились – женщиной. Всегда: и на людях, и когда оставались одни. А теперь старухой. Как будто нарочно хочешь отдалиться от нее, и дело тут не только в выпавших у нее зубах, и не в твоих усеченных мужских способностях. Приближается смерть, и она разлучает вас постепенно.

Когда сегодня вечером Магомед вдруг вышел откуда-то из-за спины и сел напротив, Хазрет подумал, что напрасно пообещал внуку сыграть вечером в шахматы – расставаться на пустом обещании нехорошо, особенно, когда расстаешься навсегда. А в остальном – он был готов. Аллах и так отпустил ему больше, чем всем его друзьям и знакомым.

Магомед был одет в коричневый пиджак, в котором женил сына двадцать с лишним лет назад, и выглядел, как если бы только что ушел с этой свадьбы: справный, с широкой окладистой бородой и спокойными серыми глазами. Сейчас он выглядел намного лучше, чем в тот день, когда его хоронили.

– Салам алей кум.

Голос у Магомеда стал глухим, как будто лицо ему зажали невидимой подушкой.

– Алей кум асса лям, – ответил Хазрет.

Они долго молча разглядывали друг друга. Хазрет ждал, когда Магомед заговорит первым, а чего ждал Магомед, одному Аллаху известно. Так они и сидели молча до тех пор, пока у обочины не остановилась машина и из нее не вылез Гаджи. Гаджи подошел к столу и поздоровался с Хазретом, но не подал руки Магомеду и чуть не сел ему на колени. А потом Гаджи и Магомед заговорили почти одновременно. Гаджи про пшеницу, а Магомед про грядущее несчастье, но на самом деле давно прошедшее.

– Урх Ядге скоро опять проснется. Придет с Песков и заберет очень многих. За своих детей пришел тебя просить. Остановить его нужно.

Возможно, дорога из того мира в этот была слишком длинной, а может быть, Магомед слишком долго собирался или слишком медленно шел. Восемь лет назад сумасшедший Ибрагим, который жил на Песках, ходил кормить Хохотуна и чуть не привел его с собой в аул, но теперь там, на Песках, жили другие, хорошие люди.

– Брать надо, дядя Хазрет. Четыреста за мешок – вообще не дорого. По такой цене нигде больше не купишь.

Голоса смешались. В какой-то момент Хазрет перестал понимать, о чем вообще они говорят.

– Я подумаю, – ответил Хазрет как будто обоим, когда вдруг повисло молчание.

– Нечего тут думать, дядя Хазрет. Забирать надо…

Магомед не стал ждать, пока Гаджи закончит, поднялся и пошел по улице в сторону реки. Не доходя до поворота, он медленно растворился в воздухе.

– Ты ничего не обещала Даудову Магомеду? – спросил Хазрет, когда старуха второй раз облизнула губы и поправила немного сбившийся платок.

Теперь стоило поторопиться, пока она опять не заснула.

– Магомеду? – Зулейха задумалась, припоминая. – Так он же умер четыре года назад.

– Да. Я помню. Но ты не обещала ему денег взаймы или помочь с математикой его мальчишке?

Зулейха много занималась с соседскими детьми: и когда работала учительницей в Советской, и после, уже на пенсии. Дом, хозяйство, дети – все было на ней, когда он с отарой на полгода уходил в горы. Не из-за денег, конечно. Кто берет с соседей деньги? Удивительная женщина, а ты говоришь старуха. И как она радовалась, когда Сабина Айвазова, за которую она взялась уже поздно, в восьмом классе, все-таки получила сто баллов по математике. Плакала целый день, а вечером забыла подоить корову.

– Ну, какая может быть математика? Мальчишка Даудовых инженером на заводе в Воронеже шестой год работает.

– Неужели шестой? – переспросил Хазрет, и, немного поразмыслив, вынужден был согласиться. – Да. Выходит, что так. Время течет быстрей, чем вода в Турхле, хоть перед телевизором сиди, хоть по горам бегай. Вот прямо точно ты уверена, что ничего ему не обещала?