Текст книги "Харам"

Автор книги: Алан Кранк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Дамба. Пронзительная зелень сменилась на серость и грязь. Призраки спрятались и замолкли. Притих и голос, который звал его на другую сторону реки. Притих, но не замолк. Звучит как музыка за кадром. Знакомый мотив, но если не хочешь слышать – не слушай.

В ауле тоже тихо. Из окна мансарды свешивается грязная и мокрая тряпка, изрезанная ветром об осколки в раме. Две бесхозные машины по-прежнему стоят в начале и в конце улицы. В любом другом месте они давно превратились бы в добычу мародеров, но не здесь. Каждые раз Андрей заглядывает туда, где еще не смотрел. В новый дом, новый сарай или подвал. Кое-где замки еще висят, но сорванные попадаются намного чаще. В одном из домов он обнаружил старую железную кровать в центре комнаты с грязным загаженным матрацем и двумя тряпками, привязанными к спинке так, чтобы лежащему невозможно было дотянуться зубами. Перед кроватью на стене семейная фотография в рамке. В середине фотографии прожжена дыра прямо на месте головы одной из девочек.

Никто больше не провожает его от аула до остановки. Телефон-автомат молчит и отказывается принимать карту «Спортмастера». Не слышно и подземного провода. Все стихло и замерло, как будто приготовилось к последнему и решающему прыжку.

Снова дом. Круг замкнулся. И в этом замкнутом ритуальном танце он кружится не один. Такая пара кажется невозможной, но только не здесь. Только не для того, кто их свел.

Каждую ночь обезображенная проклятием снаружи и выжженная Демоном изнутри Тварь приходит к дому и из темноты смотрит в светящееся окно. Мурадина больше нет, и никто не приводит бомжей на дамбу. На курорте межсезонье, и никому не нужна самая короткая дорога между Черкесском и Кисловодском. С каждым днем ей все труднее добывать пищу, и с каждым днем все холоднее в подвале Агеевых, который стал ей домом. У нее свой круг, похожий на квадрат. Жажда – Страх – Злость – Холод. Свой круг, из которого она тоже ищет выход. И с каждой ночью она подходит к дому все ближе и ближе. Как и Андрей, она тоже потеряла точку опоры. Как Андрей, она тоже падает вниз.

Эти круги, которые выглядят как квадраты, в какой-то момент, на каком-то витке превращаются в спираль, сжимающуюся к центру. К месту, куда они оба должны упасть. На дно каменного колодца за рекой на Восточном склоне Крикливой горы. В дом Горного Хохотуна.

* * *

Падал первый снег. Белизна во дворе ослепительно контрастировала с тем, что было в душе. Мутить начало еще в обед, но пробку с бутылки Андрей открутил только в десятом часу вечера. Он хотел поговорить с Ленкой. Спросить про Сашу. Вместо того, чтобы взять трубку, бывшая слала эмодзи с разведенными руками. Руки были в толстых перчатках как у Микки Мауса и наводили на мысль о могильном кресте в каталоге картинок. Таком забавном покосившимся кресте с концами, похожими на лепестки клевера, и косой перекладиной внизу, который торчит из зеленого холмика. Похоронить сына тоже можно няшно.

Сука.

Андрей открутил пробку и плеснул в кружку остатки водки. Пустые бутылки больше не умещались на подоконнике, и он складывал их за холодильник. Нужно будет как-нибудь выбросить весь этот мусор. Из коридора вдруг послышался шорох. Полгода назад он прежде всего подумал бы на крыс, но теперь в списке подозреваемых крысы располагались на последней строчке. Звук повторился. Как будто кто-то снаружи засовывал ключ в скважину, а ему мешал другой ключ, вставленный изнутри. Звук исчез. Андрей отодвинул кружку в сторону.

Ключ немного вылез из замка. Совсем чуть-чуть, но достаточно для того, чтобы это заметить.

– Кто там? – спросил Андрей.

В ответ ни звука, но там, за дверью, точно кто-то стоял. Кто-то, кто хотел, чтобы Андрей отомкнул дверь и вышел посмотреть. Андрей слышал его сухое дыхание и тихое поскрипывание снега, как будто он переминался с ноги на ногу.

– Хозяева, – наконец ответила старуха. – Хозяева пришли. Открывай. Нам нужно проверить счетчик.

Счетчик. Электрический. Газовый. Водяной. Мозговой. Тот, что ведет счет мрачным чудесам, утопленникам и похищенным детям. Нам нужно его проверить.

– Ты что там заснул, что ли? Слышишь? Я знаю, что слышишь. Открывай.

За дверью стояла Тварь, сделавшая бусы из Сашиных зубов. Много дней он искал встречи с ней, но она вдруг пришла сама. В желтом свете лампы куртка на вешалке, разбросанные у входа ботинки, тумбочка и ключи от машины – все эти привычные (реальные) вещи подчеркивали параноидальный ужас происходящего. Она пришла. Кажется, сам вид одежды и обуви подталкивал одеться и выйти наружу.

Наивный финский юноша. Внимательнее посмотри на ключ. Дверь отомкнута. Я просто играю с тобой.

Эта мысль заставила его попятиться назад, хотя он точно знал, что дверь замкнута.

– Открывай, – прошептала она, снаружи прислонившись губами к щели между дверной коробкой и дверью.

Усилием воли он заставил себя повернуться спиной к двери и вышел из коридора. Впервые он пожалел, что снял с окон занавески. Их можно было бы прямо сейчас повесить обратно, но от самой мысли подойти к окну перехватило дыхание так, словно на морозе вскрыли грудную клетку. Чтобы видеть, что происходит снаружи (и чтобы тот, кто был снаружи не видел, что происходит внутри), Андрей выключил свет. Темно не стало. Лунный свет, отраженный снегом, освещал комнату. Снаружи все было в снегу: земля, качели, заборчик из покрышек; снег лежал на отливе и налип на решетках, темным оставалось только небо. От открытой двери трактора к дому вели следы и исчезали за углом.

Андрей ждал, когда она снова позовет его из-за двери, или вдруг появится за стеклом, или заберется на подножку трактора – оттуда было бы удобно заглянуть в окно.

Вдруг над головой тихо треснул шифер, и вкрадчиво заскрипел снег. Шаг, другой. Чердак работал как резонатор, и каждый звук Андрей слышал отчетливо, будто в кинозале. Полумрак усиливал иллюзию.

Но в этот раз ты не зритель.

Андрей услышал, как старуха добралась до края крыши. Как встала на карниз под фронтоном. Зашумел ветер, когда она открыла дверь на чердак, и тут же замолк, когда дверца закрылась. А потом громко грохнули на пол кирпичи в соседней комнате за дверью, и дверная ручка на комнате Синей Бороды опустилась вниз.

– Привет, мой зайчик! Сегодня такая прекрасная ночь! Только вот холодно и жрать хочется. Ты сам откроешь или как?

Она с силой толкнула дверь.

– Открывай.

Раздался треск рвущейся материи и мягко упал на пол матрац. Удар получился намного сильней, чем толчок. Дверь дернулась, а из-под верхнего обналичника на пол посыпалась штукатурка. Еще удар. И дверная коробка задрожала, как месяц назад, когда он сам испытывал ее на прочность. Андрей подскочил к двери и прижался к ней спиной. Это помогло. Третий удар показал, что в таком положении он может продержаться здесь всю ночь до утра.

– Ты ведешь себя как дурак. Разве ты не хочешь к сыну? Открывай!

Он не сразу понял, что именно произошло. Настолько сильней и громче оказался следующий удар. Дверное полотно затрещало, центральная доска вылезла на полсантиметра наружу, и что-то посыпалось за дверью на пол.

– Мне всегда нравились орешки. Они такие же вкусные, как кишки. Твои я съем у тебя на глазах.

Еще удар, и доска почти полностью вылезла из двери. На пол сыпались куски кирпича, разбитого о дверь. Должно быть сейчас она выбирает новый. Покрепче. Андрей бросился к выходу. Давай же! Бей еще! Схватил ключи от машины. К черту ботинки. За разбитой дверью на пол упал кирпич. Послышались быстрые мягкие шаги. Сначала за стеной, потом сверху. И что-то мелькнуло за окном кухни.

Что?

Андрей развернулся и подошел к окну. Спрыгнула с крыши?

Вдруг прямо перед ним, за стеклом, из-под отлива, как Петрушка в кукольном театре, выскочила голова. Голова прижалась щеками к решеткам и уставилась на Андрея блестящими желтыми глазами. Похожая на Зуриду, но не она. Оборотень. Она выглядит как оборотень, который застрял на середине превращения. Андрей попятился назад и смог сделать два шага. Голова улыбалась. Из ссохшихся десен торчали редкие зубы.

– Хватит играться. Открывай.

Она говорила шепотом, едва шевеля губами, их разделяло двойное стекло, но Андрей отчетливо слышал каждое слово. Не отрываясь и не моргая, он смотрел ей в глаза и видел бескрайнюю каменную пустыню, выжженную солнцем. На краю пустыни, где-то очень далеко, пел детский хор. Та самая песня, которую он слышал на дамбе, про парусник и про слепых котят. Но теперь каждая строчка в куплете заканчивалась словом «открой».

Глаза пересохли. Ноги не слушались. Андрей прошел по коридору и остановился у входной двери. Как тогда у закрытых дверей магазина. «Думаешь все это просто так?», – прошептала в голове кривозубая продавщица. Мысленно он уже все сделал. Отомкнул дверь и распахнул ее, впуская в дом холод и темноту, и …

Упавший из раскрытого кулака на пол брелок с ключами от машины подействовал как щелчок пальцев гипнотизера. (Как ручка, упавшая со стола у Кисловой). Нет. Забудь и отопри дверь. Андрей посмотрел на ключи на полу и замер. Снаружи в голодной истерике то плакала, то смеялась старуха.

* * *

До утра он просидел на полу в центре комнаты, прислонившись спиной к дивану и повторяя про себя таблицу скидок маслозавода при приемке подсолнечника.

При влажности сырья свыше восемнадцати процентов скидка два процента за каждый процент превышения от базиса…

Таблица работала не хуже, чем молитва, но все же время от времени он слышал старуху и видел то, чего видеть не хотел. Старуха обезьяной перепрыгивала с окна на окно. Цеплялась за прутья и раскачивала решетки, пытаясь вырвать их из стены. Выкрикивала мольбы и проклятия.

При влажности от двадцати одного процента до двадцати четырех скидка один к четырем. При влажности сырья свыше двадцати четырех приемка не осуществляется.

Когда рассвело она вдруг исчезла. Он оставался на своем месте еще не меньше часа, внимательно прислушиваясь к происходящему за стеной и на чердаке. Особенно на чердаке. Потом взял топор из котельной и вышел во двор.

Где-то далеко, за Прогрессом, ухал железный молот, забивавший сваи. Солнце еще не появилось, но горизонт был светлым от края до края. Перемешанный снег вокруг тутовника выглядел как песок у костра, вокруг которого всю ночь плясали дикари. Свободной рукой Андрей смахнул снег с лобового стекла и залез в салон.

Машина завелась с пол-оборота. Андрей слишком резко нажал педаль газа и несколько бесконечно долгих секунд машина стояла на месте, выбрасывая из-под колес куски снега с грязью. Еще несколько секунд спустя, подпрыгивая на кочках, она неслась по разбитому проселку. И хотя сейчас было не лето и машина была другой, но призраку Казбека, наблюдавшему за происходящим с края леса у лощины, в которой лежала мертвой вся его отара, картина показалась очень знакомой.

* * *

– Отец дома?

На пороге стоял знакомый тощий мальчишка в семейных трусах, одной рукой он придерживал открытую дверь, другой тер глаза.

– Да.

– Мне нужно с ним поговорить.

Мальчишка открыл дверь шире и отошел в сторону.

– Он там, на кухне.

Саныч сидел в кресле у окна, спиной к Андрею, развалившись и уронив голову на грудь. Он был по-прежнему одет в серые штаны и синюю рубашку с нагрудными карманами на кнопках. С каждым шумным вдохом его живот тяжело и медленно поднимался, как будто кто-то надувал проглоченный воздушный шар, а потом этот шар кто-то протыкал, и на резком выдохе живот падал. У ног валялась перевернутая пепельница. Воняло перегаром. В бутылке на столе оставалось полстакана водки.

– Саныч, – позвал Андрей и потряс хозяина квартиры за плечо.

Дыхание сбилось и притихло. Саныч приподнял голову и снова ее уронил.

– Саныч. Слышите? Просыпайтесь!

Саныч открыл глаза и повернулся к Андрею. Узнавание затянулось почти на минуту.

– А, это вы, – наконец сказал он нехотя. – Доброе утро.

Он посмотрел в окно, потом на часы на стене.

– Вы так и не уехали? Зря. Очень зря. Другой такой возможности…

– Я видел его, – перебил Андрей.

– Кого?

– Я видел его, или ее, не знаю, не важно. Хохотуна или Строкача, или как вы еще его называете. Эту тварь, которая забирает людей. Я видел ее сегодня ночью.

Лицо Саныча вдруг посерьезнело. Он поднялся из кресла, подошел к столу и вылил в кружку половину содержимого бутылки. «А может быть и не стоило, сворачивать за заправкой», – подумал Андрей, глядя, как прыгает кадык на толстой отечной шее. Меньше всего Саныч был похож на человека, который может быть чем-то полезен.

– Его зовут Урх Ядге или Горный Хохотун, – сказал Саныч, поискал взглядом на столе закуску, не нашел и шумно выдохнул в рукав. – И как он выглядит теперь?

– Как человек. Как старуха. Когда притворяется. А когда перестает – больше похож на оборотня или бешеную обезьяну.

Саныч вдруг резко развернулся и подошел к окну. Посмотрел вниз, потом вышел из кухни в коридор и крикнул: «Женя!» Никто не отозвался. Он посмотрел на часы, потом вдруг резко обмяк и сел обратно в кресло.

– Да, точно, школа. В семь сорок автобус. Каждый раз забываю. Аж в голову ударило. Знаете, когда теряешь ребенка… Да. Извините. Вы сказали, что видели Хохотуна. Вчера?

Андрей вылил в освободившийся стакан остатки водки и выпил. По мере поступления алкоголя в мозг параноидальный клип событий минувшей ночи терял краски и звуки, становясь все более подходящим для изложения. История вышла длинной, но Саныч ни разу его не перебил.

– И что теперь? – спросил он после того, как Андрей закончил на пробуксовках во дворе.

Что означало: «А ко мне-то вы зачем пришли?»

– Мы могли бы наказать его, – ответил Андрей.

– Наказать? – переспросил Саныч шепотом, и вдруг стал похож на перепуганного ребенка.

– Да.

Язык не повернулся сказать точнее, но Андрей на полном серьезе собирался сделать это. Он боялся не меньше Саныча, но контролировал себя заметно лучше. В последнее время тренировок по управлению состояниями было предостаточно. И кроме страха он чувствовал удовлетворение. Как в то утро, когда шел вдоль реки на помощь. Сохранить лицо. Тогда это звучало как месть за унижение. Теперь же счет был намного длиннее, и унижение было далеко не первым пунктом.

Наказать Тварь.

Внутренний голос повторял ему эти два слова снова и снова. С самого утра, еще до того, как он сходил в котельную за топором. (А после того, как топор оказался в руках голос зазвучал намного увереннее и громче). И все это выглядело очень правильно и совершенно естественно. Естественно. Вот чего прежде всякий раз не хватало тому, что живет за дамбой. Тому, что звало Андрея к себе. Естественно. Иди ко мне. Оно говорило с Андреем через черкесов, через алкоголика и продавщицу. Через Тварь и ее сестру. Оно слало ему послания через статьи в Интернете и газетные заметки. Но по-настоящему пригласить квартиранта за реку оно смогло, только обратившись к нему через него самого.

* * *

Левкоев сидел за кухонным столом и молча смотрел в черное окно, обрамленное белыми занавесками с кроваво-красными вишенками. Он снова не успел встретить дочку, и она снова возвращалась из школы одна. Вторая смена заканчивала в шестнадцать пятьдесят. После ссоры с женой темноты вокруг стало как будто еще больше.

Как только перед Левкоевым появилась тарелка борща, в калитку громко постучали чем-то твердым: то ли камнем, то ли железкой. Загремела перевернутая собачья чашка и залаял Барс. Оксана застыла с банкой сметаны в руках и посмотрела на него так, словно кто-то невидимый держал нож у ее горла.

– Что?! Я никого не приглашал. И телефон выключил, как ты хотела. Может, поэтому и пришли.

Левкоев положил чистую ложку обратно и встал из-за стола. Перед входом он немного замешкался, выбирая между ботинками и калошами.

«А что покой? Покой нам только снится, – как любит повторять Николаевич, – Полицейский – это не работа, а образ жизни. Можно сказать, состояние души». После форменных ботинок, калоши на ногах ощущалась необыкновенно легко.

Левкоев выглянул наружу. У забора стояли двое. В свете фонаря он не сразу узнал новоиспеченного фермера, продырявившего дамбу, и интеллигентного алкаша из Прогресса, который прошлой осенью спер полкилометра трубы из садоводческого товарищества (а может быть, это был и не он). Одним словом, двоих папуасов. Всех, кто живет на Бермудах, в Советской называли папуасами.

– Добрый вечер. – Фермер протянул руку и натянуто улыбнулся. – Можно вас на два слова?

– Добрый, – ответил Левкоев.

Алкаш из Прогресса поздоровался длинно и витиевато, как на приеме у Елизаветы Второй. Он всегда был не к месту учтив, что во время допроса по поводу металлолома, что во время поисков за рекой его пропавшего ребенка. Когда это было? Лет восемь назад. Не меньше. У фермера, кажется, тоже пропал сын.

– Не смогли дозвониться, а дело срочное. Видите, я не теряю надежду на вашу помощь. В третий раз пробую. Должно же когда-нибудь повезти?

– Я так понял, на этот раз у вас коллективное обращение. – Левкоев кивнул на алкаша. – Или это моральная поддержка?

– Да, коллективное, можно сказать. Но об этом потом. Сначала, как вы любите, по фактам. В четверг ночью на меня напали. Попытались ворваться в дом. Я думаю, что это был тот самый маньяк, про которого у вас тут уже легенды слагают. Уверен, что это был он. В ночь на пятницу он скакал вокруг моего дома, стучал в окна и требовал, чтобы я открыл дверь. И он придет снова. Я в этом тоже уверен. Он придет, как только я вернусь.

Фермер как будто с трудом подбирал слова, и Левкоев глубоко втянул воздух носом, стараясь уловить запах алкоголя.

Так точно. Есть немного.

– Хотите заявить о нападении?

– Нет. Вернее, может быть и да. Я не знаю, как лучше. Но точно знаю, что он появится снова, как только я вернусь домой.

– Так и не возвращайтесь. Ферма, насколько я понимаю, не совсем ваша. Поезжайте к себе домой по-настоящему. Хватит вам этого курорта. Отдохнули.

Левкоев улыбнулся самодовольной улыбкой идиота. Пусть думают, что он идиот. Это лучше, чем если они поймут, что он не хочет соваться в это дело совсем по другим причинам.

– Извините меня, а куда он поедет? – вмешался алкаш. – У него дело. Он и пшеницу уже посеял. Он взял хозяйство в аренду и имеет право там находиться.

Его сверхделикатная манера общения начинала выводить из себя.

– Да пусть находится! Кто против? Пусть находится!

– Постойте, – сказал фермер. – Постойте. Я вам все объясню в двух словах.

Он снова взялся рассказывать про сына и про мертвецов на дне запруды, и в обещанные два слова история, разумеется, не вместилась. Левкоев замерз как собака. Улыбаться становилось все сложнее.

Бермуды, если разобраться, не его участок. Его участок – это прямоугольник между Ленина, Второй Пятилеткой, Гагарина и Розы Люксембург. А Бермуды – это результат кадрового голода в силовых структурах, факультативное ярмо, которое накинул ему на шею Николаевич, со словами: «Можешь там особенно не усердствовать. Пусть черкесы сами разбираются». И Хазрет, староста аула, тоже так считает.

В итоге папуасы предложили вступить в их боевой отряд и отправиться на поиски «маньяка». Отличная мысль. Левкоев театрально посмотрел по сторонам и заглянул во двор. Барс успокоился и спал в будке, а свет на кухне погас.

– А что? Никто не закричит: «Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера»? Понятно. Ладно. Если за ночь не передумаете, приходите завтра в участок, господа. Напишите заявление. И не забудьте паспорта. Но сразу хочу обратить ваше внимание на то, что никаких доказательств правонарушения у вас нет. Вакуум. И спасибо за предложение присоединиться к вашему бандформированию, я обязательно над ним подумаю.

– Послушайте. Вы не понимаете. – Фермеру снова стало казаться, что он самый умный. – Вы должны нам помочь. Больше некому. Я клянусь, что все так и было. Мы можем его поймать.

– Нет, вы послушайте, – перебил Левкоев. – Мой рабочий день закончился два часа назад, и я сейчас пойду домой, снова разогрею борщ и сяду смотреть четверть финала кубка России. А если вы еще хоть раз стукнете в калитку, даю вам слово, проведете ночь в изоляторе. И не стойте под забором – это нервирует собаку. У нее тоже был очень тяжелый день.

Он вернулся во двор и громко хлопнул калиткой.

Час спустя история получила внезапное продолжение. После того, как «Зенит» забил «Ростову», на кухню вошла Оксана и протянула ему свой телефон.

– Николаевич.

Левкоев поспешно поднялся на ноги и укрутил звук на телевизоре. Оксана вышла, чтобы не смущать.

– Алло, Дима. Добрый вечер. Я у тебя что, в черном списке?

– Здравия желаю, товарищ подполковник. Никак нет. Батарея села.

– Хвалю за находчивость. Дим, слушай, тут такое дело. Ручка есть под рукой?

На холодильнике Левкоев нашел ручку и старую квитанцию за газ. Николаич продиктовал телефон.

– Савченко Кирилл Александрович. Позвони и договорись на завтра. Я толком не понял, что к чему, но людям помочь надо. Я так понял, что отстреливаться не придется. Пофигурируешь как представитель власти, и все дела. Головко Геннадий Моисеевич звонил. Слышал про такого?

– Никак нет.

– Генерал-майор милиции. Теперь уже полиции. Бывший мой начальник. Сейчас не у дел, в «Сочи-Банке» начальником службы безопасности работает. Хороший мужик. Отказать нельзя. Да и дело-то, в общем, плевое. Позвони по этому номеру и договорись на завтра. Добро?

– Так точно, товарищ подполковник.

– Ну, договорились. Давай, будь здоров.

Николаич сбросил вызов. Левкоев посмотрел на исписанную квитанцию. Савченко. Да, все верно. Это фамилия того алкаша, Саныча. Все, что касалось Бермудского треугольника, было преисполнено сюрпризов.

* * *

На следующий день, около часа, Левкоев вошел в обшарпанный и исписанный матюгами подъезд. Истерзанный кожзам был прибит к квартирной двери позолоченными гвоздиками с широкой шляпкой, перед дверью лежал связанный из цветных тряпочек коврик. В Советской тоже не ездили на электромобилях и не пользовались роботами-пылесосами, но Прогресс остановился где-то в семидесятых.

Дверь открыл хозяин квартиры. Судя по помятой физиономии Савченко и по торчащим в стороны клокам волос, он не так давно проснулся. За годы работы к неловким ситуациям Левкоев привык и, несмотря на вчерашнее обещание отправить папуасов в обезьянник, чувствовал себя перед встречей с ними вполне уверенно.

– Здравия желаю. Подкрепление прибыло.

– Очень рад вас видеть, – привычно залебезил Савченко. – Спасибо, что приехали. Проходите.

В квартире воняло горелой картошкой и нестиранным бельем. У входа стоял школьный ранец и валялись два грязных детских ботинка.

– Проходите на кухню. Там у нас, так сказать, центр принятия решений.

В дверях кухни его встретил фермер. Он был не так учтив, но и не особенно злопамятен. Поздоровались за руку. От предложения сесть за заваленный объедками стол Левкоев отказался. Ему больше понравился табурет, который стоял рядом с огромным потертым креслом. Кресло занимало существенную часть кухни, мешало открывать холодильник и интриговало своей несуразной географией.

– В общих чертах я вам вчера уже все рассказал. – Фермер смотрел не на Левкоева, а куда-то поверх его головы. – Остались детали, в которых прячется сами знаете кто. Но мы его обязательно найдем. И его, и всех тех, кто пропал.

Он вдруг замолчал, как будто почувствовал, что его понесло куда-то не туда, отвернулся и потер лоб.

– В общем, мы собираемся заманить ее в дом и запереть там.

– Ее? – переспросил Левкоев.

– Его или ее, какая разница. Вы же понимаете, о ком я говорю. Мы все вместе подъедем к дому. Я за рулем, вы сзади. Я иду в дом, а вы остаетесь в машине. Если он там, мы запираем дом снаружи, а если нет – ждем.

– И? – спросил Левкоев.

План звучал очень знакомо, особенно применительно к этому конкретно взятому дому. Он вспомнил пепелище. Предсмертные электронные стоны и оплавленные головы кукол.

– И вызываем ваших коллег для задержания.

Пауза была слишком длинной для того, чтобы за ней последовали истинные намерения. Куда ты меня послал, Николаевич? Лучше бы я еще сорок раз свозил Анну Федоровну в Кисловодск.

– А если он не появится? – спросил Левкоев. – Сколько нам ждать? Час? Три? Или пока не обоссымся от холода?

– Появится. Голод не тетка. Не может она не появиться. Я ее повадки знаю.

На слове «повадки» Савченко вдруг резко поднялся со стула. Вышел в коридор, вернулся и сел в кресло у окна. Судя по пепельнице на подлокотнике и крошкам на пуфе, оно редко пустовало. Из кресла за окном он мог видеть только небо.

– Она всегда возвращается, – закончил свою мысль фермер.

Левкоев фирменно улыбнулся, и на этот раз улыбка скрывала не только тайные мысли, но и тайные чувства.

То он, то она, то его, то ее. На самом деле, ни одно и ни другое. Они не говорят этого вслух, но речь идет о демоне. Урх Ядге. Горный Хохотун. Впервые Левкоев услышал это имя в раннем детстве и с тех пор регулярно спотыкался об него. Ему вдруг сильно захотелось выйти из квартиры раньше, чем эти двое достанут из-под шкафа подготовленные осиновые колья или начнут чертить на полу пентаграммы.

– Ну что же, господа. Все ясно. Приступим? Как говорится, раньше сядешь, раньше выйдешь. В девятнадцать сорок пять «Краснодар» – «Рубин». По коням? – Левкоев хотел встать из-за стола, но фермер удержал его жестом.

– Нет. Пока нет. Нужно дождаться, когда стемнеет. По светлому он не придет. Не любит солнце.

– Сейчас темнеет рано, – вставил свои пять копеек Савченко, – В четыре можно выезжать.

Левкоев сел обратно и подумал про дочку. Про ранец в коридоре у двери. И про то, как он оказался здесь. Почему Николаевич командировал именно его в «Клуб спятивших отцов потерявших детей»? И не связано ли это с тем, что дочку из школы сегодня вечером он снова не встретит?

* * *

Андрей долго сидел в машине и вглядывался в снег перед домом, в пустые окна и в тени под деревьями у реки. Солнце садилось и приближалась ночь. На пассажирском сиденье лежала куртка – печка в «Авенсисе» работала намного лучше, чем кондиционер. Под курткой лежал топор. Дом больше не скрывал злых намерений, как это было в конце лета, но и не раскрывал деталей, не зазывал и не гнал прочь, а равнодушно ждал, как если бы на любое действие у него был готов ответ.

Левкоев и Саныч остались ждать сигнала в патрульной машине на остановке. Пять минут пути до фермы – Андрей засек. Договорились обмениваться сообщениями. Как еще недавно с Сашкой.

Андрей надел куртку, взял в руки топор и вылез из машины, мысленно приготовившись в любой момент в нее вернуться. Все тот же плоский ключ на кольце с кроличьим хвостом провернулся на четверть оборота и отказывался двигаться дальше. Пришлось положить топор на крыльцо. Андрей часто оборачивался и смотрел по сторонам.

Черт. Черт. Черт.

Дверь вдруг открылась сама собой.

Не заперто. И нет. Не забыл.

Из комнаты дохнуло теплом. В последний раз угля в котел подбросили не три дня, а три часа назад. Ядерная зима отменяется, тебя ждет пекло ада. Изнутри в двери торчал ключ. Андрей аккуратно прикрыл дверь и вернулся обратно в машину.

Спит? Затаилась? Ушла? Она может быть где угодно. И может быть намного ближе, чем ты думаешь.

Андрей обернулся, оглядел заднее сиденье и нажал на грибок замка на двери. Как бы то ни было, открытую дверь и ключ она оставила не случайно. Она хотела, чтобы он знал, что она побывала в доме. Предвидела, что он вернется. И ждала. Что бы он ни сделал, играть они будут по ее правилам.

Войти в дом? Вызвать подмогу? Уехать? Ехать и не останавливаться, пока не кончится бензин. Выбросить сим-карту, а вместе с ней и этот кошмар из головы. Бежать, сломя голову, окольными тернистыми тропами, пить до беспамятства и забыть. Все забыть и жить дальше.

Стоп. Стоп. Стоп!

Он почувствовал себя героем мультфильма, затормозившим так, что из-под подошв пошел дым.

А Сашка?

Андрей написал Левкоеву, что если не выйдет на связь в течение ближайших десяти минут, то пусть подъезжают.

«Отлично. Давай уже быстрее. Завтра с утра на работу».

Непробиваемый идиотизм участкового немного успокаивал. Андрей вернулся и снова открыл дверь. Шаг. Еще шаг. Андрей остановился посреди прихожей. Ему вдруг показалось, что она стоит прямо за спиной и сейчас запрыгнет ему на спину. Он замер, боясь повернуться, и застыл на вечность.

В доме никого не было. На диване и на полу рядом с ним валялись ксерокопии из папки и сама папка, раскрытая и пустая. (Интересуешься моей биографией? Мне очень лестно. Но здесь не все! Далеко не все!) Он заглянул в шкафы, под кровать и осмотрел все возможные укрытия во всех комнатах, за исключением запертой. Изуродованная дверь все еще разделяла дом на зоны: свою и чужую. Заглядывать в чужую он не собирался. По крайней мере, до тех пор, пока не появятся Саныч и участковый. «Чисто», – написал он Левкоеву, замкнул входную дверь и стал ждать.

Роль корма для твари была, в общем-то, не особенно сложной. Все равно что играть самого себя. Ему казалось, что он неплохо справляется. Когда-то в школьном спектакле «Сказка о потерянном времени» он играл мальчика, вдруг превратившегося в старика. Та роль была намного сложнее. Борода на резинке все время сползала набок, и он дважды забывал слова.

Андрей переходил от окна к окну и, затаив дыхание, ждал. Снаружи окончательно стемнело, снег тускло светился под полной луной. Внутри все дрожало, а снаружи не происходило ничего. Так прошло два часа. В конце концов, он устал курсировать по дому, сел на диван и положил топор рядом, на подушку.

По «Евроспорту» шел велотрек. От велосипедистов на фоне зеленых трибун стало не по себе. Андрей переключил. Парень с девушкой в многосерийном интерьере обменивались тупыми остротами под громкий закадровый смех, истеричный и визжащий. Возможно, именно так и смеется Горный Хохотун. Андрей выключил телевизор и положил пульт на подлокотник дивана.

Помнишь, как ты заподозрил, что на нем умирал муж Зуриды? Просто сногсшибательная интуиция. Возможно, очень скоро на нем умрет еще один хозяин фермы. Ну, или не совсем хозяин. Да ты сиди, сиди. Не вставай. А следующий хозяин (или не совсем хозяин) заметит бурые пятна на затертом велюре. Сын разлил компот. Зурида будет так же стеснительна, скромна и немного таинственна.

* * *

Холод или перегар?

Датчик топлива показывал четверть бака. Холод обходился дешевле, а там, дальше, как в анекдоте про еврея и соль. Генератор гениальных идей и отравляющих газов (пока что идущих только изо рта) храпел на соседнем сиденье, не выпуская из рук чекушку.

Алкаш есть алкаш, хоть он металлолом собрался воровать, хоть на маньяков охотиться – все равно нажрется. Как там фермер? Небось тоже где-то в рукаве притарил бутылочку.

Левкоев завел машину. Затарахтела печка и лобовое стекло стало медленно отпотевать снизу вверх. Когда стекло стало прозрачным до половины, начало казаться, что впереди в темноте кто-то есть. Именно казаться, потому что на самом деле ничего не было видно. Дурацкое чувство. Бенефициары вечера просили не заводить двигатель и не включать свет. Левкоев включил. Потом переключился с ближнего на дальний. Никого. (Разумеется, никого, а ты что думал?) Только заснеженная дорога, исчезающая во тьме.