Текст книги "Харам"

Автор книги: Алан Кранк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Часть шестая
Возвращение дьявола

Для всех остальных, кроме Зуриды и ободранного рыжего кота Магдеевых, случайно наблюдавшего ночное происшествие, Нальбий бесследно исчез. Два дня спустя мать подростка написала заявление в районное отделение полиции. К вечеру приехал участковый, опросил родных, соседей и парня на копейке с огромными колесами, которые едва умещались под крыльями. Пацан был последним, кто видел исчезнувшего. Левкоев записал показания и отправил материал наверх. Еще через два дня в аул приехал помощник следователя, он забрал системный блок с компьютера пропавшего подростка. К поискам подключился антитеррористический комитет, и к концу недели наверху сформулировали главную версию: «Побег в Сирию для воссоединения с террористами ИГИЛ».

Две недели спустя из города не вернулась Зухра, жена Расула. Она работала в кондитерском цеху в Советской. Вышла на остановке из рейсового автобуса в девятнадцать десять, но домой так и не пришла. Женщине было чуть за сорок, компьютера у нее не было, и на террористку она явно не тянула. Говорили, что у нее был роман с водителем хлебовозки, но на деле это были просто слухи, распространяемые самим водителем.

– Все началось снова, – сказал старик Хазрет, когда к нему на лавку под орехом подсел участковый.

Человеку со стороны было бы непонятно, о чем говорил старик, но Левкоев был, можно сказать, местным. Он помнил имена всех детей, исчезнувших семь лет назад, и голоса китайских кукол, певших в горящем доме фермера. Тогда на пожар он приехал первым, обогнав пожарных.

– Ерунда какая-то, – сказала тем же вечером Левкоеву теща.

Она работала в детском саду воспитателем, и покойная дочка фермера ходила в ее группу.

– Азида терпеть не могла кукол, ее любимой игрушкой был застиранный до дыр черный плюшевый кот. Она повсюду таскала его с собой.

– Все началось снова, – повторил Хазрет.

Как и любой другой старик, он часто повторялся.

– Я приеду в аул во вторник, а потом в пятницу, – предупредил Левкоев. – На выходных выключу телефон.

Старик его понял. Пусть сами разбираются. Если у них получилось в прошлый раз, получится и в этот. Левкоев мысленно сравнил два эпизода и обнаружил в них много общего. На деле же таких эпизодов в жизни аула было намного больше, чем два.

* * *

– А откуда он узнает? Ты же ему не расскажешь. И я тоже, – сказал Билял. – Он даже не знает, с кем ты ушел.

Сопротивление потеряло смысл: десять минут назад они вышли из аула и теперь шли по узкой лесной тропе. Но Джамбулат продолжал потихоньку канючить. На самом деле он боялся вовсе не деда.

– А мне еще орехи собирать.

– Тридцать шесть?

– Ты что, подслушивал?

– Отец говорил, что сегодня сход. Опять Хохотуна ловить будут.

С одной стороны, было хорошо, что они разговаривали на ходу: время от времени ветки смыкались за спиной Биляла, и он исчезал из виду. С другой, разговор часто заходил о неприятных вещах, о которых лучше говорить за столом под орехом, рядом с бабушкиным домом.

Каждое лето, а их было в его жизни одиннадцать, Джамбулат проводил в ауле у деда с бабкой. Здесь было здорово. Не так, как в городе, где он жил. Лес, река (хоть к ней ходить и запрещалось), коровы, собаки, разные странности вроде родного языка, на котором сам он говорил с большим трудом, обязательный намаз. Но самым главным (Джамбулат пока не смог бы этого никому объяснить, потому что и сам плохо понимал, что именно он чувствует) было ощущение глубокой и неразрывной связи с этими людьми и этой землей.

С Билялом он стал дружить в позапрошлом году, после того как из-за мяча поссорился с Рахметом. Билял был на два года старше, на голову выше и уже четыре раза пробовал курить.

– Эта тварь опять вырвалась. Бегает по лесу и ищет, кого бы сожрать. И ничего ее не берет: ни огонь, ни нож. В прошлый раз сожгли, а она опять явилась. Отец говорит, что особенно ей нравятся кишки. Бу-у-у-у! – Билял резко обернулся и взмахнул руками кверху, как медведь.

Джамбулат отпрянул назад и чуть не упал на спину. Билял рассмеялся. Джамбулат почувствовал, как раскраснелись щеки: нет ничего хуже для джигита, чем трусость.

– Да ладно, не очкуй. Ты ж со мной. Без обид.

Деревья закончились, и они вышли из зарослей, как из тоннеля на берег моря. Здесь тоже была вода и огромное головокружительное пространство. Зелень деревьев и прохлада реки. Очарование затмило собой все, что Джамбулат чувствовал и о чем думал до этого.

– Круто, да? – товарищ обвел рукой круг, – А дольмены еще круче. Сейчас увидишь. Я когда в первый раз туда пришел, офигел просто. Даже не верится, что так вообще бывает.

Джамбулат очарованно оглядывался по сторонам, сделал еще несколько шагов и вдруг врезался в спину Билялу. Впереди перед Билялом на тропе стояла женщина с всклокоченными волосами, в грязной майке и рваных джинсах. Женщина, которой не должно было здесь быть.

– Здравствуйте, мальчики. – Она улыбнулась, и в ее ярких карих глазах засверкали отраженные от воды лучи солнца. – А что мы здесь делаем?

От нее до ребят было не больше семи шагов.

– Гуляем, – ответил Билял, обернулся и посмотрел на товарища.

Страх в его глазах испугал Джамбулата намного сильней, чем женщина, и он подумал про Хохотуна. Он слышал эту историю. И она лучше всего объясняла странную встречу.

– А разве взрослые не говорили вам, что здесь нельзя гулять? Ты же, Билял Енаев, правильно? А этого мальчика, – она кивнула на Джамбулата, – я, кажется, раньше не встречала. Почему ты не слушаешься родителей, Билял?

Она сделала шаг навстречу. Маленький, почти незаметный. Потом еще один. Билял как зачарованный смотрел на солнечных зайчиков в почти светящихся желтых глазах и, кажется, ничего больше не замечал.

– Я не знаю, – рассеянно ответил он. – Мы просто гуляли… Гуляли и случайно вышли сюда. Сам не знаю, как это получилось.

– А я знаю, – она сделала еще один шаг, и Джамбулат сжался, приготовившись бежать. – Вам стало интересно. Правда? Что же там такое, за рекой? Почему это так беспокоит взрослых? И ты здесь уже был. По глазам твоим вижу, что был. Но ничего не произошло. И ты пришел снова. А потом еще раз. В этом что-то есть, да? Это ощущение неведомой опасности – оно так бодрит. И притягивает. Верно?

Она подошла к Билялу и, по-прежнему глядя ему в глаза, взяла его за запястье. Джамбулат резко развернулся и рванул назад.

– Стой!

Джамбулат побежал так быстро, как не бегал никогда в жизни.

– Стой!

Когда она крикнула во второй раз, он понял, что она не побежала за ним следом, а по-прежнему стоит там, где стояла. У крайних деревьев, где тропа уходила в лес, он остановился и обернулся. Женщина смотрела в его сторону, но солнечных зайчиков в ее глазах с этого расстояния уже было не разглядеть. Билял стоял рядом и не пытался ни вырваться, ни сбежать. Он как будто вообще потерял интерес ко всему на свете и просто смотрел перед собой.

– Ты же не бросишь друга?

Шумела вода, и женщине приходилось кричать, чтобы Джамбулат ее услышал.

– Ты должен вернуться. Я покажу тебе черный огонь. Там, у костра, тебя ждут новые друзья. Они очень хотят услышать твою историю. И я покажу тебе рыб. Огромных черных сомов с белыми пузами и длиннющими усами. И ты увидишь…

Джамбулат еще раз посмотрел на Биляла. Отвернулся и снова побежал.

– Только попробуй кому-нибудь рассказать! Съем! – услышал он уже в лесу и побежал еще и еще быстрее.

Через полчаса он собирал орехи в гнутую железную чашку, которую дал ему дед. Орехи были зеленые и мазались йодом. На глаза наворачивались слезы. Потом, отдав орехи деду, Джамбулат пойдет за дом и разрыдается от страха и от бессилия перед этим страхом. Только попробуй… А ночью ему приснится сон, в котором они с Билялом снова идут по лесу.

– Никто ничего не узнает, если только ты сам не расскажешь. – Билял будет слегка шепелявить и, не раздвигая веток, проходить сквозь них. – А за меня даже не переживай. Теперь я лучше всех умею хранить секреты.

* * *

Шестьдесят восемь… Шестьдесят девять… К черту карты. Нужно завязывать, пока без штанов не остался. Двадцать шесть тысяч за вечер. Ослиная башка. На эти бабки можно было пару дней с путанами в сауне отдыхать.

Полуденное солнце пекло лысину до синих кругов перед глазами. Идея с ревизией казалась все хуже и хуже. Нужно было поручить это дело Ильясу или перенести на завтра. Позвонить из Советской и скомандовать отбой, а самому ехать домой спать.

Можно было… Нужно было… Семьдесят два.

Овцы то шарахались от калитки, как новички-парашютисты перед первым прыжком, то наоборот, вдруг осмелев, норовили выскочить по две или три за раз. Мурадин ставил карандашом черточки на магазинном чеке скорее для порядка, чем для учета. Глаза сами считали овец так же привычно, как очки в преферансе.

– Давай, давай, – скомандовал он Гоше, перекрикивая громкое блеяние.

Тот, кто придумал мысленно считать овец перед сном, точно никогда не считал их вживую. Гоша изо всех сил хватал овец за грязные тулупы, пытаясь выстроить животных в очередь.

– Черный выпрыгнул, – крикнул он Мурадину и кинул в сторону перемахнувшего через загон черного курдючного барана.

Мурадин кивнул и поставил еще одну черточку.

Руки у Гоши тряслись, а рот изогнулся перевернутой подковой. С вечера Мурадин предупредил его, чтобы утром из загона овец не выпускали, но не сказал для чего. «Ревизия, как война, должна начинаться неожиданно», – учил управляющий отделением Ефимов, когда Мурадин работал зоотехником в Советской. Слова запомнились в основном потому, что Мурадин сам пал жертвой той войны, не сумев объяснить Ефимову недостачу шести тонн комбикорма. Хотя, с другой стороны, благодаря ревизии, сейчас он считал своих овец, а не совхозных.

– Сто двадцать шесть, – сказал Мурадин, когда последний баран, которого Гоша долго гонял по базу[3]3
  Баз – (рег.) огороженное место для скота; скотный двор.


[Закрыть], направляя к калитке, наконец, сообразил, что от него хотят.

– Опять не хватает? – опасливо поинтересовался работник.

– Двух. В минус работаешь, братан.

На деле овец было сто тридцать две, но нужно было отбивать вчерашний проигрыш. Мурадин достал из кармана пачку тысячных купюр, отсчитал четыре (десять обещанных минус штраф по три за овцу) и протянул деньги Гоше.

– Спасибо, Мурадин Давыд… Давид…

Мурадин махнул рукой – хватит коверкать имя отца.

– Не за что. Смотри, сильно не нажирайся, а то опять больно падать начнешь.

Гоша натужно заулыбался и попятился назад, как паж, уступающий дорогу императору.

В принципе, хватило бы и двух тысяч. Аслан вообще не платил ему ничего – покупал в конце месяца два журнала с порнушкой, и Гоша был счастлив до онемения пальцев, но Гоша очень старался в этом месяце, и это нужно было отметить. И вообще он был полезный парень, Аслан сглупил, когда поставил его на кон. Немного туповатый, немного ленивый – но определенно полезный. Мурадин даже когда-то думал его женить на одной потаскушке из Прогресса. Катя или Наташа – уже хрен вспомнишь. Идея появилась, когда Гаджи рассказал про своего прадеда, у которого много лет работали два русских пленных.

– Он их любил как братьев. Сакли[4]4
  Сакля – плетеное, каменное, глинобитное или саманное сооружение горцев Кавказа.


[Закрыть] построил, коров дал. Плакал с ними, когда они домой хотели. Жен им нашел. А потом, когда пошли дети – воровал детей и продавал туркам. Отличный бакшиш выходил.

Торговать детьми Мурадин в то время не собирался. Уголовный кодекс и все такое. Но сама идея так круто поменять жизнь Гоше и этой, как ее… ну не важно, запала в душу. Случить их как баранов и посмотреть, что из этого получится. Сама идея очень тогда понравилась Мурадину.

* * *

Когда-то под деревом на месте стола лежали четыре бревна, сложенных квадратом. Бревна были достаточно длинными, чтобы на них могли уместиться все, кто не мог долго стоять на ногах. Орехи тогда складывали в центре квадрата, прямо на землю, и каждый брал себе один, по оставшимся становилось ясно, сколько людей не хватает. Сходились не реже, чем шесть раз в год по разным поводам: рождения, свадьбы, похороны, кому и когда пасти стадо. Всегда собирались здесь и всегда под «председательством» Хазрета. В шутку соседи иногда называли его «вождем». В последнее время Хазрету было не до шуток.

Соседи продолжали подходить и после того, как он отправил домой внука. Молчаливые и угрюмые. Зачем их позвал Хазрет, всем было ясно. Последним подошел мертвый Магомед. Он не стал садиться, а остановился в сторонке, под орехом, как будто упершись плечом в ствол.

Пять орехов остались на столе: Аслан поехал в больницу к сестре, Ахмеда и Хусейна не отпустили с работы, Казбеку и Мурату не смогли дозвониться. Хазрет отодвинул в сторону коробку с шахматами и поднял правую руку, прося тишины. Раньше он вставал на ноги, когда хотел сказать, но на девятом десятке одновременно стоять, думать и говорить было трудно.

* * *

Первым пойманным убийцей был гончар Карим. Это его череп с гвоздем внутри был найден спустя двести лет участниками экспедиции Московского археологического сообщества. В мастерской Карима, в корыте с глиной, нашли соседских детей, пропавших накануне. Его привязали к столбу на краю аула и до смерти забили камнями. Узнать, зачем он убивает и какая ему от этого польза, не удалось. Карим ничего не сказал. Кусался до последнего зуба во рту и смеялся до последнего вздоха. После смерти ему в ухо вогнали железный гвоздь – по словам старейшин, только после этого можно было не сомневаться в том, что он больше не встанет.

Карим ничего не сказал, но многое показал. После его поимки в ауле научились находить убийц, для этого было достаточно просто собраться всем вместе. После встречи с Ядге люди сильно менялись и внешне, и внутренне. Особенно внутренне. Эти перемены всплывали сразу – после второго или третьего вопроса, а то и после нескольких минут молчания. Методика в основном работала. Но не всегда.

* * *

– Аллах велик, – этими словами Хазрет начинал каждый сход.

Те немногие, кто все еще продолжал шептаться, стихли.

– Аллах велик, и в этот раз он нам снова поможет.

Хазрет еще раз обвел взглядом собравшихся. Часы, очки в латунной оправе, кольцо, цепочка. Взгляд на мгновение задерживался на металле и двигался дальше. Чашка под орехи была железной тоже не случайно.

– Нальбий не уехал в Сирию, а Зухра не сбежала от Расула. Мы все это знаем. Кто-то снова сходил к старому могильнику на Западном склоне и привел оттуда того, чье место в аду.

Где ты? Кем ты прикинулся на этот раз?

Усталые лица. Глаза. Одни испуганные, другие злые. Ему нужны желтоватые и смеющиеся, но их нет. Издевательская улыбка на губах у Гаджи – это совсем не то, что он ищет. Тварь улыбается совсем по-другому.

– И мы отправим его туда. Как это всегда делали наши предки. И как мы сами это делали уже не раз.

Хазрет посмотрел на Расула и Арслана. Один потерял жену, другой сына. Они должны думать про утрату и месть, но в их глазах пустота. А Гаджи улыбается. Достал сигареты, закурил и пускает в небо облака дыма. Хохотуну тоже всегда смешно. Особенно, когда он обсуждает детали охоты и собственной смерти. Но он не в Гаджи.

Где ты?

Однажды, вот так, прямо на сходе, Хазрет нашел Хохотуна. Увидел его в парне, который недавно вернулся из армии и хотел жениться на сестре Мурадина, Изиде. Все совпадало: короткая память, глаза навозного цвета и эта глупая, дерзкая смешливость. Вдруг понять, что это он, было страшно, но не находить Хохотуна было еще хуже.

– До сих пор нам, можно сказать, везло. Но в Дом Смеха мог сходить не только мужчина. Это могла быть женщина или ребенок. Нам всем нужно быть внимательными к своим близким. И здесь нет предательства. Наоборот.

Хазрет подумал про внука, который вдруг расплакался, когда собирал орехи. После схода с ним он тоже поговорит.

– Хохотун нападает ночью, и мы будем дежурить. Нам нужно договориться, кто и когда. С вечера и до утра.

– А на работу? – перебил Гаджи, и никто его не одернул.

– Иначе ничего не получится.

– Хазрет, а ты помнишь, что Ибрагим не купился на эти фокусы? – Гаджи кивнул на чашку с оставшимися орехами. – И мы бы так его и не защемили, если бы не дочка Бакиевых. Мы собираемся грохнуть Хохотуна в четвертый раз. Тебе не кажется это немного странным? Может быть, мы делаем что-то не так?

Гаджи гадко рассмеялся, поперхнулся дымом, закашлял и снова рассмеялся. Громко. Нарочно громко, чтобы задеть Хазрета. Выразить ему свое неуважение. Хазрет почувствовал, как мелко дрожит нижняя губа, и прикусил ее. Снова молчание. Хазрет вдруг подумал, что Хохотун мог разделиться, и что вместе с Гаджи сейчас расхохочутся и будут смеяться все остальные. Издевательски неудержимо и бесконечно долго. И мертвый Магомед, который по-прежнему стоит под деревом, тоже будет смеяться вместе с ними.

* * *

Прежняя жизнь Казбека была прозрачна и понятна: у него была семья, которую он должен был кормить и одевать, в поле зрела кукуруза, а на кошаре жили овцы. Он должен был делать то, что нужно, и не делать того, чего нельзя. Но за последние две недели все вдруг стало сложным и мутным. Болезнь жены теперь уже совершенно точно добралась до мозгов, и Зурида стала говорить и делать странные вещи. Сам он то ли от жары, то ли от аллергии стал медлительным и сонливым. Казбек стал чувствовать себя как рыба, попавшая в чернильное облако гигантской каракатицы. Мелкая глупая рыбешка, ослепленная и парализованная.

Громкий лай Айзы и лязганье цепи вернули Казбека в сознание. Он не спал в полном смысле этого слова. Лежал под трактором и крутил гайку на рулевой тяге на полном автомате.

Вот черт.

Казбек выронил гаечный ключ, и тот мягко упал в пыль.

И как давно? Несколько секунд или минут?

Усталость. Плюс жара. Плюс испарения солярки. Плюс что-то еще, чего не было раньше. Та самая соломинка, которая переломила хребет верблюду.

Айза замолчала, и Казбек услышал приближающееся посвистывание. Потом увидел тощие лодыжки, туго обтянутые тонкой кожей. Как будто какая-то сумасшедшая старуха напялила туфли жены и, криво насвистывая песенку про варенье из популярного мультфильма, подошла к трактору. Ноги покружились, стукнули каблуками о землю и замерли. Он видел только лодыжки и туфли – все остальное скрывалось за трактором.

– Я ухожу. Мне нужно отлучиться на часик.

Зурида заговорила голосом Маши, которая пела про варенье, отвратительно и неприятно кривляясь.

– Опять к маме?

– Ну да. А к кому же еще?

К кому же еще… Она не сказала «куда же еще», как обычно говорят в таком случае.

– Пешком?

– А если на машине, тогда что?

Зурида стала очень остра на язык, но каждый раз, когда он пытался объяснить ей, что она не права, выходило только хуже.

– Я просто хочу это знать.

– Иногда мне кажется, что ты вообще все хочешь знать. Такой почемучка. Постоянный зритель киножурнала «Хочу все знать». Помнишь, был такой? Не помнишь. Я тоже не должна бы помнить, но помню. Так вот, для тех, кто хочет все знать: влажные салфетки я всегда кладу в один карман с косметикой. Не забудь об этом, когда в следующий раз будешь копаться в моей сумке.

– Мне нужна была сотня на хлеб.

– Не ври.

– Не буду, если ты не будешь врать мне.

– Я подумаю над твоим предложением. Позже. А пока – пока.

Туфли развернулись носками в сторону калитки и зашагали прочь. Казбек вытер рукавом пот на лбу. Там, где только что стояла жена, от раскаленной земли, коверкая пространство, поднимался горячий воздух. Жара и нестерпимый удушливый запах солярки путали мысли. А ты уверен, что это была она? Уверен, что здесь вообще кто-то был?

Вчера утром Казбек мыл машину и обнаружил, что с заднего сиденья исчезло детское кресло (чуть позже он обнаружил его в багажнике), а между сиденьем и обшивкой там же, сзади, застряли несколько семечек. Жареных семян подсолнечника. Очень вредных, со слов Зуриды, и провоцирующих аппендицит.

В ее сумке он перевернул все, когда искал телефон. Нашел. Без кодов и блокировок. Немного котиков. Немного рецептов. Немного музыки. Невинно, как душа младенца, за исключением одной короткой видеозаписи, на которой Зурида нюхала телефон и что-то бормотала под нос.

* * *

Солнце еще не зашло, когда Зурида спустилась в дольмен. Сюда она ходила все чаще и чаще. Так было проще проходить курс лечения и избавляться от неправильных мыслей. Неделю назад она привязала к буксировочному тросу несколько палок, и вышло что-то вроде веревочной лестницы. Теперь при спуске она легко управлялась одной рукой, а в другой руке держала пакет с лягушками, которых насобирала по пути. Самые удобные стекла уже нашли себе применение, и теперь на земле валялись только маленькие осколки, впрочем, для такой работы, большие и не нужны. Это будет лучшее ожерелье для разговора с Небесными Рыбами, и его нужно сделать сегодня. На завтра она собиралась заняться плачущими браслетами – зубов для этого накопилось вполне достаточно.

Она села у стены, вытащила из пакета за заднюю лапу лягушку и с силой шлепнула ее о камень. Лягушка дернулась и обмякла. Зурида перевернула ее белым брюхом вверх. Приложила край стекла чуть ниже дрожащей ряшки, надавила и отрезала голову. Закрытые в беспамятстве глаза вдруг открылись, когда голова уже отделилась от тела, и удивленно посмотрели. Зурида поднесла обезглавленное тельце ко рту, и тут же, опомнившись, отбросила в сторону. Будет как с ведром за сараем. Она достала следующую лягушку и стала думать про Казбека, чтобы не думать о крови. Не особенно хочется спускать с него шкуру, но придется. Сам виноват, сует свой нос, куда не следует. Хотя, честно признаться, если бы и не совал, все равно бы пришлось.

«Я постараюсь сделать это как можно позже и как можно мягче», – пообещала она себе, и еще одна лягушачья голова упала рядом с другими.

То же самое она обещала только мальчику, который любил танцевать допоздна. Четверо других и особенно девочка, которая очень хотела снова встретиться с мамой, сбрасывали шкуру долго и мучительно. Комфорт требовал дополнительных усилий. Комфорт повышал риски. Но для Казбека она готова и рискнуть. И если уж ему суждено умереть – пусть его смерть не будет напрасной. Так она объясняла себе намерение выпустить из мужа кровь.

****

Телевизор орал на всю комнату, но Хазрет прекрасно слышал жену. За полвека совместной жизни, он мог слышать не только то, что на языке, но и то, что на уме.

– Позвони Залимхану, пусть забирает Джамбулата завтра же, – сказала Зулейха.

Он с утра ждал этого разговора, но так окончательно и не решил для себя, что скажет и как поступит. Особенно сомневался в том, как поступить.

– Опять командовать начинаешь? Не буду я ему звонить. И ты не звони. Еще три недели до школы. Зачем звонить?

– Ты сам знаешь, зачем.

Конечно, он знал. Тварь любила детей, и старуха боялась за ребенка. Но также хорошо он знал, что джигиту нельзя бежать, один раз убежишь – всю жизнь бегать будешь.

– Я клянусь тебе, ничего с ним не будет. Мы поймаем этого шайтана. Пусть, как хочет прячется, все равно поймаем.

– Свои присказки оставь для лавки под орехом. Я молчала, когда ты не пустил меня в город на свадьбу к племяннице. Я молчала, когда ты запретил Залимхану работать в банке. Но сейчас я молчать не буду.

– Деньги давать под процент – это грех, Зулейха, – напомнил он жене.

– С тех пор, как Магомед написал Коран, мир изменился.

Она талдычила об этом каждый раз. Сказано, учительница. Только учит не тому и не того.

– Да. Изменился. Но правильное и неправильное не поменялись местами.

– Послушай меня, Хазрет. Эти твои умствования хороши до тех пор, пока не случилось беды. Если вдруг с твоим внуком что-то случится, оно случится не по воле Аллаха, а из-за твоего упрямства. И в конце концов, у Джамбулата есть отец и мать. Расскажи им, и пусть они сами решают, что делать дальше.

Хазрет больше не мог с ней препираться и вышел в коридор. Достал из-под стола ружье и еще раз внимательно осмотрел его. После рождения внука оно хранилось в разобранном виде: ствол с полкой за шкафом в спальне, а приклад в курятнике. Там же, завернутые в пакет и погребенные под слоем помета, лежали и последние два патрона. Сегодня он все почистил и занес в дом. Ружье осталось с тех времен, когда он водил отары в горы, он брал его с собой не столько для защиты, сколько для крепкого сна. Вечером, перед ужином, Хазрет испытал его.

– Совсем чокнулся?! – крикнула Зулейха, когда по базу от грохота разбежались куры.

«Может быть и так», – подумал Хазрет и вспомнил про призраков. Из двух патронов у него остался один.

* * *

В ночь с пятницы на субботу исчез еще один ребенок, уже третий по счету за это лето, и Гуна раскудахталась так, что вечером позвонил тесть и предложил пожить у них, пока все не уляжется. Мурадин отказался и вместо того, чтобы отправиться в «Барсук», сел смотреть записи с камер наблюдения в комнате отдыха в подвале. Здесь стоял бильярдный стол, четыре кресла, диван и не убиваемый ни дезодорантами, ни сигаретным дымом запах плесени. На стене, над креслом, в котором сидел Мурадин, висела голова кабана, стеклянные глаза которой в полном соответствии с юмористическим замыслом хозяина дома тоже смотрели на экран.

Мурадин перемотал на двадцать сорок шесть – время, когда в кадре появились главные и единственные (как тогда показалось Мурадину) персонажи комедии «Охота на Хохотуна». Это было четвертое или пятое дежурство, и, судя по неизменному составу «патруля», с резервистами у старикана дело обстояло не лучше, чем у Мурадина с работниками: в четверг уволился Бакеев (хороший был тракторист, но не настолько, чтобы уговаривать его остаться), а в пятницу Алиев поломал ручку, когда обиженный расчетом, хлопнул дверью и отправился за Бакеевым.

Клоуны. Кругом одни клоуны. Вырядились старый дурак и его шестерка тоже соответствующим образом. На Расуле был спортивный костюм с галошами, а за спиной у Хазрета висело допотопное ружье, из которого, сто процентов, стрелял еще Шамиль.

И на что вы рассчитываете, придурки? Даже Гаджи понимает, что если вы в четвертый раз за двенадцать лет собрались завалить Хохотуна, то что-то вы делаете не так. Почему никто ни разу не задал вопрос? «А что он, этот Хохотун, хочет? Что ему надо?» Нет. Поймать и завалить. Потом снова поймать и завалить. Прикольно же! Клоуны нарезали круги вокруг аула, переходя из зоны видимости одной камеры в зону видимости другой, практически все время оставаясь в кадре. Для полноты картины им стоило бы пересесть на велосипеды. Медведи на велосипеде.

Смешного стало ощутимо меньше где-то полчаса спустя, когда в тени вишни на экране Мурадин стал различать очертания человека. Сначала ему казалось, что это игра света и тени. Фигура то появлялась, то снова исчезала из виду. Возможно, все дело было в луне и в тучах, которые ее закрывали. Это мог быть и мешок с травой, забытый с вечера, или развешенные на ветках детьми какие-нибудь тряпки. Так он гадал почти до полуночи, пока свет автомобильных фар наконец не вырвал из тьмы притаившуюся фигуру женщины, завернутой в хиджаб. Среднего роста и неопределенного возраста. А может быть, это и не женщина, а кто-то другой в женской одежде. Как ни всматривался Мурадин, этого невозможно было понять.

Машина оказалась его собственной. Вчера не шла карта, и из Советской он вернулся еще до полуночи. Мурадин видел, как он сам вылез из машины и, оставив распахнутой дверь, пошел открывать ворота. Тому, кто притаился под деревом, ничего не стоило в этот момент залезть в машину на заднее сиденье и вместе с ним заехать во двор. Но к счастью для Мурадина и к несчастью для соседской девочки, у того, кто сидел под деревом, были другие планы. Машина въехала во двор, и свет потух, когда Мурадин заглушил двигатель.

В следующий раз Мурадин увидел Тварь только час спустя. У калитки Расула. Тварь то ли тихо позвала девочку, то ли постучала, но было ясно, что они договорились встретиться заранее. Девочка сама вышла из калитки и взяла Тварь за руку. Мурадин подумал про свой неприступный забор. Самый высокий забор в ауле. И про своих детей.

Торопливо, не разжимая рук, Тварь и ребенок направились к лесу, но прежде чем исчезнуть из поля зрения, Тварь обернулась. Было слишком далеко для того, чтобы он мог разглядеть ее глаза, но Мурадин точно знал, что она посмотрела на горящий красным маячок камеры.

* * *

– На «Гисметео» можешь почитать про вспышки на солнце. Высокая солнечная активность, аж черным закрашено, у меня после двух тоже мозги выключаются.

Судя по бодрому голосу, доносящемуся из динамика, Аида просто хотела его как-то поддержать. Час назад Казбек заснул за рулем – срезал шесть рядов кукурузы и чуть не вывалился из трактора. Вчера Зурида намерила низкое давление и дала таблеток, таблетки помогали плохо.

По-прежнему не убирая телефон от уха, он устало, как солдат из разбитого наголову войска, ковылял от сарая к дому. Подворье и огород пришли в запустение: кругом рос бурьян, жук доедал картошку, а развалившиеся кусты томатов были увешаны гнилыми, вовремя не собранными плодами. Даже с собакой что-то было не так – обессилев от жары и вывалив набок язык, она лежала у будки, не замечая хозяина. Казбек пнул ногой пустую и раскаленную солнцем чашку. Кажется, та вода, которую он наливал ей с утра, была последней.

– А что, парня этого нашли?

Казбек подошел к крану и остановился. Или это было вчерашнее утро?

– Нальбия?

– Да, точно, Нальбия.

Он посмотрел на руки. Чистые (насколько вообще могут быть чистыми руки фермера). Воды в радиатор он уже долил. Проклятая сонливость и проклятая жара.

– Он вообще-то не парень, а твой двоюродный племянник. Нет, не нашли. Говорят, что он мог уехать к «Братьям мусульманам», как Ибаров, он с ним много переписывался. После Нальбия еще женщина исчезла. Забыла, как ее зовут, такая худенькая, у поворота живет, в городе на кондитерской фабрике работает. И еще девочка, ее дочка.

Слушать, говорить и одновременно вспоминать, зачем он оказался у крана, было все равно, что одной рукой стричь барана, а другой заправлять трактор.

– Дочка?

Он оторвал взгляд от крана и посмотрел вокруг. Точно. Собака. Перевернутая вверх дном чашка сверкала на солнце.

– Да. Вчера опять полиция приезжала, но толку от нее сам знаешь сколько. Девочка вечером ушла спать к себе в комнату, и больше ее никто не видел. Мужчины вечерами дежурят. Хазрет сказал, что кто-то снова ходил в Дом Смеха, на сходе про тебя спрашивали. И мама сильно за вас переживает, на отшибе живете – вдруг что, никто и не услышит.

– Скажи, пусть не переживает. Ладно. Я почти пришел. Буду ужинать. Маме, папе привет. Заезжайте в гости.

Сестра сказала, что целует, и сбросила вызов. Айза громко и жадно лакала, широко разбрызгивая воду. Казбек посмотрел на плотно занавешенное покрывалом окно спальни. Кто-то снова ходил в Дом Смеха.

* * *

Казбек вернулся раньше, и Зурида подумала, что похожа на неверную жену из бородатых анекдотов, начинающихся со слов «возвращается муж из командировки». Только вместо чужих ботинок у входа в микроволновке грелся пакет с человеческой кровью.