Текст книги "Харам"

Автор книги: Алан Кранк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Часть одиннадцатая
Предел возможностей

Андрей изо всех сил старался не просыпаться. Не открывал глаза, не позволял мыслям складываться, но сон потяжелел, как вода в Мертвом море, и стал выталкивать его из себя наверх, к чему-то, чего Андрей не помнил и не хотел вспоминать.

Сознание вдруг разом вернулось, и он обнаружил себя сидящим в кресле перед окном в холодной комнате. Обутым и одетым. Боль разрывала голову, и все равно ее было недостаточно для того, чтобы забыть вчерашний день.

Обнуление не состоялось. Забился мусоропровод, люк которого открывался с помощью бутылки. В трубе застрял труп сына.

Еще несколько секунд он продолжал надеяться на то, что последние воспоминания – это пьяный бред. До тех пор, пока не перевел взгляд на распахнутую дверь в прежде запертую комнату. Рядом с дверным проемом на полу валялись болгарка и удлинитель.

За окном моросил мелкий дождь. В поле по кривым строчкам зелени гуляли вороны. Тутовник оголил ветки больше месяца назад, но только сейчас Андрей обратил внимание на то, как «удачно» стоит детский стульчик, который он поставил под деревом в самый первый день. «Лучше бы ему оказаться среди нас», – сказал тогда Шилов. И «с нами» означало не только «с нами за одним столом». Ветка, расположенная прямо над стульчиком, вполне могла выдержать вес взрослого человека, а расстояние от стула до ветки было чуть больше человеческого роста.

Андрей встал с дивана и, покачиваясь, направился в кухню. Изо рта вырывались облачка пара, задубевшие штаны тяжело сгибались в коленях и напоминали рыцарские латы. Охотник за ветряными мельницами. Дон Кихот, потерявший своего Санчо Пансо. Санчо…

Пиво в кружке покрылось тонкой коркой льда, Андрей пробил ее пальцем. Вылил пиво в рот и скривился, когда зубы заныли от холода. Нужно чем-то заняться, отвлечься, или удобная ветка со стулом найдут себе применение раньше, чем закончится это утро. Сквозь окно котельной был виден угол дома, край поля и нижняя половина старой, почерневшей от времени лестницы, которая вела на чердак.

Сначала обухом топора он посбивал ступеньки, держались они слабо, не больше одного удара на каждую, потом загнул ржавые гвозди и порубил деревяшки пополам. Длинные доски, пока разгорался котел, попилил ножовкой. Тепла от старой, пересохшей древесины не хватало на то, чтобы разжечь уголь, и он подбросил поленьев. Шум разгорающегося пламени был похож на гудение подземного провода. Он вспомнил, как вчера с кружкой чая стоял у разбитого окна, когда позвонила Лена. Как заплясали кругами кровавые отпечатки ладоней на стене, когда она сказала про Сашу. И вслед за отпечатками пустились в пляс мысли.

Сашка…

Участковому Андрей позвонил после того, как уголь в котле разгорелся ровным синеватым огнем.

– Алло. Да это я. Да, точно, фермер из Мамырского. У меня пропал сын. Нет. Не знаю, кто, но это сделал кто-то из аула. Я вчера ходил туда. Приезжайте, вы должны увидеть все своими глазами. Какое это имеет значение? Тело? Нет. Тела нет. Я же говорю, пропал. Нет, я ничего не фотографировал. Нет! Ничего я не фотографировал! Какое это имеет значение?! Доказательства?! Да, у меня есть доказательства!

Он сбросил вызов раньше, чем ком подкатил к горлу и задрожали губы. У него была целая пригоршня доказательств, нанизанных на грубую черную нить.

* * *

Высохшая до костей женщина с уродливым лицом, почти старуха, сидела по-турецки в кабине трактора и сквозь три стекла (треснувшее тракторное и двойное зарешеченное оконное) смотрела в дом. Поверх голого тела на ней была надета мужская пуховая куртка с закатанными рукавами. (Забирать одежду у мертвецов давно вошло в привычку). Из-под сдвинутой набекрень вязаной шапочки с пластмассовой брошкой клоками торчала пакля волос. Обуви не было, и тощие белые ступни она прятала под себя. Холодный, изучающий взгляд желтых глаз прощупывал каждый миллиметр кожи на лице человека, который спал в кресле.

Каждого таракана, что ковыряется в его мозгах, необходимо взвесить и измерить.

Вчерашний телефонный разговор, после которого квартирант бросил растапливать котел и зашел в дом, имел далеко идущие последствия. Несколько часов спустя это подтвердили опрокинутый на пол стул и хлопнувшая входящая дверь. Она поднялась на крышу и увидела, как со двора он направился к реке. Он выглядел как человек, который точно не доживет до лета.

Она отправилась следом сквозь заросли сухого бурьяна, а потом по узкой лесной тропе, идущей вдоль берега. Он часто оборачивался, как будто что-то слышал или чувствовал, но всякий раз слишком поздно.

От дыхания запотело стекло. Старуха подалась вперед и протерла кончиком указательного пальца два маленьких глазка. С ее длинными и толстыми ногтями это было непросто.

Квартирант спал и как будто не собирался просыпаться. Вчера он слишком много выпил и слишком много гулял. Перед прогулкой по аулу он долго ковырялся в машине сестры (про себя она все еще называла труп на кухне «сестрой», хотя слово давно потеряло первоначальный смысл). Перебирал бумаги из ее сумочки, потом захлопнул дверь и направился к Мурадину. Мертвому Мурадину.

Тварь подумала про Хазрета, и пальцы сами заскребли по задубевшему кожзаму сиденья, оставляя светлые следы. Сволочь. Старая дрянь. Правило номер один. Никто не имеет права копать морковку на грядках Большого Кролика.

Вдруг, как будто услышав, как ноготь рвет сиденье, человек в доме зашевелился. Он открыл глаза, и… (Это было очень приятно. Она забыла про старика, наслаждаясь мгновением власти над человеком за стеклом) …по лицу квартиранта пробежала сначала растерянность, потом боль и потом, наконец, страх и отчаяние.

Мгновение спустя триумф сменился подозрением. Она не доверяла ему. Артист. Он много разговаривал сам с собой, перечитывал по сто раз на день прикрепленный магнитом к холодильнику листок бумаги и подолгу смотрел в пустоту. Почти полная противоположность Казбеку, хотя, по сути, тот же кожаный мешок с кишками и кровью.

Ночью квартирант искал то, что лежало на дне запруды, но нашел то, что сидело у костра. А потом ОТКРЫЛ КОМНАТУ. Как дверь в Великую Темноту и для себя, и для нее.

Скоты. Какие же все они тупые и мерзкие скоты. Ничего не понимают и не хотят понимать.

Ее маленькое царство, бывшее одновременно и охотничьими угодьями и скотоводческой фермой, рассыпалось на глазах. Сначала упрямый старик убил Мурадина. Потом взбунтовалась сестра. И наконец, из города приехал безмозглый мальчишка, которого она вдруг обнаружила в котельной. Он был почти ровесником тому припозднившемуся танцору, которому в машине она нарисовала стеклом еще один рот. Не отрываясь, мальчик смотрел, как она спускается по лестнице, и когда она подошла к нему, его нижняя губа и кадык мелко дрожали (в последнее время ей стало удобнее спускаться по лестнице головой вперед). На тот момент она еще не особенно проголодалась, но. Правило номер два. Никто не должен знать, где живет Большой Кролик. Правило два было нарушено, и дух мальчика отправился к потухшему костру у реки, а его тело – к рыбам.

А днем позже его отец нарушил все правила и разрушил все ее планы. Он открыл комнату.

ОН ОТКРЫЛ КОМНАТУ И ВСЕ ЕЩЕ ОСТАВАЛСЯ ЖИВ.

Ей вдруг захотелось вылезти из трактора, зайти в дом (дверь была не заперта, она проверяла) и спросить его, зачем он это сделал. А потом воткнуть ему в глаз шило, которым она проделывала дырки в зубах. Ее затрясло от злости, и в руке появился кусок поролона из сиденья. Ты не должен был этого делать! Не имел права!

Единственным, что удерживало ее на месте, была надежда. Надежда на то, что, может быть, все еще наладится и квартирант снова станет вести себя так, как должен, и надежда на то, что он все еще может ей пригодиться. Хотя бы в качестве запаса на случай неудачной охоты.

* * *

Участковый все же приехал. Он сказал, что заявление об исчезновении человека подается по месту жительства и один раз, что разберется с брошенными машинами и что законодательство не запрещает нанизывать на нитку зубы, даже если они человеческие. Проверить дно запруды он категорически отказался и пообещал возбудить дело, если Андрей сам попытается сделать это еще раз.

– И еще. Либо бросайте пить, либо прекращайте мне звонить, – сказал он перед отъездом.

Андрей выбрал второе.

Дни слились в единую угрюмую серость. Они снова поссорились с Ленкой, и каждый день Андрей продолжал ходить в аул. Маршрут был прежним, но ни разу больше ему не удавалось поговорить с сыном. Телефон-автомат на остановке игнорировал карту «Спортмастера», а труп коровы в придорожной канаве облез и разбух. Единственным живым человеком, которого встретил Андрей в ауле, был водитель молоковоза. Мужичок в ватных штанах и круглой шапке, отороченной овчиной, стоял на подножке кабины и заглядывал к старику во двор.

– Вряд ли в ближайшее время он будет сдавать молоко, – сказал Андрей, проходя мимо.

– Уехал что ли?

– Да. Что-то вроде того.

– Понятно. – Мужичок обвел взглядом улицу и достал из кармана пачку сигарет. – Скоро тут никого не будет.

Чтобы не пускаться в объяснения, Андрей не стал говорить, что «скоро» наступило еще в прошлом месяце.

Вечерами прежде чем войти в дом, он подолгу стоял на пороге и думал, что же дальше. Как быть? Что делать? Но ответа никогда не находилось, даже в самых общих чертах.

Иногда он затапливал котел, но никогда не грел ужин, предпочитая закусывать холодным. Тяжелые мысли до ночи водили в голове хороводы. Андрей смотрел то в телевизор, то на дверь в комнату Синей Бороды, которая теперь снова была замкнута. Несмотря на матрац, прибитый к двери, сквозняк открывал ее, как человек-невидимка, и чтобы окончательно не рехнуться, Андрей заложил дыру и вставил новый замок.

Пьянство, время и холод съедали надежду. В один из вечеров он сжег тетрадную страничку с «Планом возвращения к жизни» и выбросил синий глаз в ведро. Искать Сашу он стал иначе, чем делал это вначале. Походы в аул стали похожи на визит к дамбе, когда он прихватил с собой инструменты, разве что по пути он не напевал стишок про «раз, два, три, четыре, пять…» Искать так, чтобы не находить. И каждый раз открывая вещевой шкаф, Андрей косо посматривал на пиджак от Гуччи, который отлично подходил для похоронной панихиды.

* * *

Андрей шел по полю, возвращаясь из аула на ферму. За минувшие дни удавка горя немного ослабла, и вместо того чтобы смотреть под ноги, он смотрел по сторонам. Смотрел и видел трубу дома, из которой не шел дым, завалившийся на правое переднее колесо трактор во дворе и грязный, давно не мытый «Авенсис». Зелень в поле погрызли мыши, и пшеницу, наверное, уже не спасет никакая селитра. Андрей смотрел на черные пятаки земли и на черные дыры в пятаках без особого сожаления. В этот момент он был очень похож на отравленного седативным эффектом «Цетрина» Казбека, осматривающего запущенный двор. Но самому себе Андрей напоминал совсем другого человека.

Каждый день он ходил в аул с мыслями, которые хорошо известны каждому, кто терял близких. С мыслями, с которыми чаще всего ходят на кладбище (и для которых совсем не обязательно надевать строгий костюм от Гуччи). Но вместо кладбища можно ходить и в любое другое место, так или иначе связанное с покойным. Например, в небольшой продуктовый магазин.

Сказать точно, что именно его подталкивало к этой встрече, он не мог. Может быть, потребность в сочувствии или просто желание излить душу. А может, страх перед тем, что его единственным и последним собеседником станет Дамба (за более подробным разъяснением обращайтесь к Черезову). Как бы то ни было, желание встретиться с пьяницей из Прогресса распирало голову изнутри с каждым днем все сильней, как попавшая в воду фасоль.

Подходящий момент пришелся на четверг, когда загорелась лампочка датчика топлива и за продуктами вместо Советской он направился в Прогресс. Бензина на АЗС, как обычно, недолили.

Андрей не сразу узнал его. Летний пиджак сменился на старомодное серое пальто с длинными полами, а короткая бородка – на клоками постриженные усы. Пьяница подошел к машине быстрым шагом и открыл пассажирскую дверь раньше, чем Андрей успел вылезти из машины.

– Вы извините ради бога за прошлый раз, – сказал он так громко, что бездомная собака на газоне поднялась на лапы и отошла в сторону. – Настя мне все рассказала. Мне жаль. А теперь что? Ведь это правда? Да, я по вам вижу, что правда. Хохотун нашел вас, да?

Андрей молча выбрался из машины. От фасоли в голове трещал затылок.

– Да. Я тоже очень рад вас видеть. Вы пока постойте тут. Подождите меня буквально пару минут. Я скоро вернусь.

Андрей нащупал деньги в кармане и направился к двери, которую в прошлый раз ему долго не открывали и не открыли.

– Только не берите «Тамань»! – крикнул ему в спину забулдыга, еще более оживленным тоном, чем тот, которым встретил. – По печени бьет.

Нет большей радости для несчастных, чем пополнение в их рядах. И хотя он по-прежнему обращался на «вы», по сравнению с прошлым разом дистанция ощутимо сократилась. Горе сближает.

Кассу переставили в другой угол, а прилавки с колбасами и выпечкой поменяли местами. Продавщица осталась прежней, но едкое и насмешливое выражение лица исчезло.

– Две «С серебром», два литра «Пепси-колы», венских, хлеба и четыре одноразовых стакана.

Пока она собирала пакет, будущий собутыльник заглядывал снаружи в окно и щурился, стараясь разглядеть покупки.

– Зря вы не послушались меня. Я же вас предупреждала. И все равно, даже сейчас вам лучше уехать.

«Лучше бы ты напомнила мне про информацию на носу, которая никогда не бывает устаревшей», – подумал Андрей. От внезапно обрушившейся на него популярности, ноги которой вероятно росли из полицейского участка, стало еще тяжелее. Ничего не ответив, он рассчитался и вышел.

Забулдыгу звали Кириллом Александровичем.

– Можно Санычем, – немного поразмыслив добавил он. – Можно просто Кириллом.

Срывался дождь, и он позвал Андрея к себе.

* * *

Загаженный кошками подъезд, гнутые почтовые ящики, матюги на стенах, круглый коврик, сплетенный из цветных тряпочек. Дверь открыл худощавый мальчишка в растянутых спортивных штанах.

– Сынок. – Саныч отступил назад, пропуская перед собой. – Это Андрей… Андрей… Извините, забыл, как вас по отчеству.

– Викторович.

– Да. Андрей Викторович. Андрей Викторович, а это мой сын Женя.

Женя кивнул и удалился в глубь коридора.

– Не разувайтесь. Мы не разуваемся. Вот сюда. – Саныч указал на раскрытую дверь кухни.

Кухня была намного меньше, чем в его саратовской квартире. Мебель была другой и стояла по-другому, особенно странно выглядело проваленное кресло у окна с пепельницей на подлокотнике. И тем не менее, Андрею показалось, что он вернулся домой. Незначительные детали тонули в до боли знакомом духе одиночества и пьянства.

Саныч говорил много и охотно. Про работу в администрации, про школьную успеваемость сына и про жену. Жена от Саныча тоже ушла, но не к члену-корреспонденту, а на тот свет, и, судя по болезненной тучности, жалобам на печень и желтому цвету кожи, в скором времени он должен был отправиться следом за ней. Почти час он не приближался к теме, которая долгие годы вертелась у него в голове и которая теперь приобрела мрачную актуальность и для Андрея. Андрей помнил, как Саныч чуть не расплакался в прошлый раз, и не торопил его.

– Вы, наверное, хотели бы поговорить про моего старшего? – наконец спросил Саныч, после того, как Андрей убрал под стол пустую бутылку. – А если даже и нет. Я сам хочу. Леша. Его звали Леша. В честь деда по матери. И я отправил его в магазин за хлебом. В этот самый ларек. Семь лет назад, летом. После работы. А сам пошел в душ. Весь тот день был каким-то паскудным, с самого утра, и я устал как собака. До этого Леша сам ходил за хлебом миллион раз. И по времени было не поздно. Что-то около шести. Июль. Еще совсем светло.

Саныч потер подбородок и закурил. Дым стал медленно расползаться по комнате, и с каждой затяжкой хозяин квартиры как будто все глубже и глубже проваливался в кресло. До тех пор, пока окурок не оказался в пепельнице, в кухне царило молчание.

– Настя сказала, что ваш сын тоже… – Он перевел взгляд с Андрея на тарелку с бутербродами.

Андрей молча кивнул. Саныч кивнул в ответ.

– Я вам кое-что покажу.

Он поднялся, подставил табурет к антресоли над дверью и достал оттуда пыльный, покрытый паутиной школьный ранец, похожий на сундук с сокровищами, каким его показывают в фильмах. В ранце лежали учебники, тетради и толстая папка, завязанная на тесемки. То ли от физической нагрузки, то ли от волнения, лицо у Саныча покраснело, а на лбу выступила испарина.

– Лешу я больше никогда не видел и вряд ли увижу. Головой понимаю, а ноги все равно к ларьку идут. Вот, смотрите.

В папке лежала небольшая пачка криво сделанных ксерокопий. Среди них были и копии страниц, отпечатанных на машинке, и документы вполне современного вида.

– Здесь все, – Саныч придвинул бумаги к Андрею, – начиная с тысяча девятьсот тридцать четвертого года.

Андрей переложил несколько листов и пробежал глазами по заголовкам. «Исчезла девушка», «Еще одно жестокое убийство», «Родственники ждут правосудия».

– Нет-нет. Вы меня неправильно поняли. Я не хочу сказать, что это все обязательно относится к вам. Дай бог, чтобы у вас все обошлось. Обиделся мальчишка, может, или еще что. Времени-то немного прошло. Но вы живете там, на ферме, рядом с этим проклятым мостом. И вы должны знать, что там происходит. И происходит уже очень давно. Здесь, в основном, вырезки из «Советского Кавказа» и «Красной Теберды». Хотя лучше всего об этом написал парень из «Криминальной России». Прямо-таки алмаз на помойке.

Кроме газет здесь еще и служебные материалы из МВД есть. У меня одноклассник там работал. Головко Геннадий Алексеевич. Очень уважаемый человек, ему Черномырдин лично орден вручал. Сейчас на пенсии, в «Сочи-Банке» в отделе безопасности. Он меня к этому частному расследованию, так сказать, и подтолкнул.

Но про самое интересное здесь, в этой папке, ни слова. Про самое интересное редко пишут. Чаще говорят. И я вам расскажу. Вы слышали про Хохотуна с Крикливой горы?

* * *

– Вы слышали про Хохотуна с Крикливой Горы?

Андрей вдруг отчетливо понял, о чем речь. Он ничего не слышал о Хохотуне, но совершенно точно слышал его самого, кем бы или чем бы этот Хохотун ни был. «Хохотун с Крикливой Горы» – слишком подходящее название для того, о чем он подумал. У Дамбы может быть и мужское имя.

– Нет. Не слышал.

– Ну, это даже немного странно. Наверное, редко общаетесь с местными. История очень популярная. Так сказать, визитная карточка Черкесских Бермуд. В общем, есть мнение, что никакого маньяка или маньяков (а люди здесь пропадают слишком давно и долго для того, чтобы говорить об одном человеке) не существует. Их нет и никогда не было. Есть злой дух, который живет в заповеднике через реку от аула. Иногда дух исполняет желания. Исключительно нездоровые. Я ни разу не слышал, чтобы он кого-то озолотил или помог в продвижении по службе, зато болезни и смерти – этого сколько хочешь. А иногда он вселяется в тех, кто к нему приходит. Материализуется, так сказать. И тогда начинают исчезать люди. Черкесы называют его Урх Ядге. В переводе с тюркского «Урх Ядге» – это Горный Хохотун. Души убитых становятся для него то ли пищей, то ли рабами в Загробном мире. В ауле к этой истории относятся очень серьезно. Никто не ходит через мост, и корову на пастбище рядом с лесом вы тоже никогда не увидите.

– А сами вы как? – перебил Андрей, – Верите в этого Хохотуна?

Ему вдруг очень захотелось услышать развенчание мифа, в который так органично вписывались призраки и голоса, а потом уже слушать обо всей этой чертовщине с позиции понимающего человека.

– Ну, как сказать? В злого антропоморфного духа из черкесского эпоса – нет. Но это место, я имею в виду мост через реку и могильники на той стороне, это место каким-то образом меняет людей. Как-то воздействует на мозги. Что-то вроде радиации или какой-то химии, но с более тонким и направленным воздействием. В это я верю. И дело тут не в сплетнях и статейках. – Он хлопнул ладонью по папке на столе и тут же повернулся в сторону двери (не разбудил ли сына?). – Я видел это собственными глазами.

– Видели что?

Саныч скривил губы и пожал плечами.

– Что-то. Не знаю, как это правильно назвать. Я видел человека, которому эта штука вправила мозги.

* * *

– В прошлой жизни я был главным специалистом районного Земельного Комитета. Хорошая работа. Мне нравилась. Всегда неплохо платили, плюс по специальности – я землеустроительный факультет в Кубанском Агроуниверситете заканчивал. Ну и магарычи, что греха таить, тоже перепадали. По работе я много общался с Пачевым Касымом, кадастровым инженером. Касым жил в ауле, а работал в Советской, арендовал кабинет в Доме культуры, недалеко от администрации.

В ноябре девяносто восьмого года мы межевали «Знамя труда». Совхоз обанкротился в девяносто седьмом, и нужно было разобраться с паями. На Касыме была вся геодезия, а я, так сказать, курировал вопрос от лица администрации. Как-то в пятницу (я точно помню, что это была пятница) я пошел к нему со списком пайщиков, чтобы еще раз все сверить. Поднялся на четвертый этаж, подергал за ручку. Закрыто. И черт меня дернул постучать.

Дверь вдруг странно так приоткрылась. Так знаете, на половинку, вроде как «если надо, то заходи». Из-за этой подозрительной странности я и не зашел, а раскрыл ее пошире и заглянул внутрь.

Жалюзи были закрыты и свет не горел, но все равно, я видел Касыма так четко, будто он стоял в свете прожекторов. На нем была теплая рубашка навыпуск и мятые, спущенные чуть ли не до колен, штаны. На руках строительные рукавицы. Не перчатки, как сейчас продают, а такие грубые рукавицы для каменщиков. Сверху из-под штанов торчали трусы. Все пуговицы на рубашке были то ли срезаны, то ли оторваны, и на штанах, судя по посадке, тоже. Волосы на голове выстрижены клоками. Но больше всего изменились его глаза. Они стали желтыми. Такой очень неприятный мертвый оттенок, как будто в молоко плеснули желчью. И выражение у них было каким-то одновременно безразличным и жестоким. Как знаете, у змеи или у богомола. Вроде как совсем разные глаза, у богомола-то и зрачков нет, а выражение одно.

– Прошу, – говорит.

Раскрыл дверь пошире, как будто и в самом деле думал, что я зайду. Но сам все понимает. Вроде как издевается, и в то же время как-то безразлично.

– Заходите, – и улыбается.

Это я уже потом понял, что он с передних зубов коронки поснимал, а тогда мне показалось, что передо мной вампир. Самый натуральный вампир, как по телевизору.

Я сделал вид, что ничего не замечаю. Обычная реакция, знаете, как если шпана зовет с другой стороны улицы или собака рвется с цепи и кидается на забор. Иногда работает. Но мне тогда показалось, что убегать нельзя. И даже спиной к нему поворачиваться.

В кабинет заходить я тоже не стал. Если бы я туда вошел, то обратно бы уже не вышел, сто процентов. Но стоило войти. Помните, как сказал Дон Корлеоне? Кто не платит кровью, заплатит слезами. Иногда мне кажется, что Лешка пропал не случайно, но я по-прежнему понятия не имею, за что именно я вдруг оказался должен.

Я сделал вид, что забыл часть списков, которые были у меня в руках. Стоял в коридоре и перебирал бумажки. Минуту, а может пять. Не знаю. В таких ситуациях время течет по-своему. Меня спас адвокат из соседнего кабинета, который вдруг вышел в коридор. Возможно, Касым решил, что сцепиться с двумя сразу – это слишком.

Я никому ничего не сказал. А собственно, что я мог сказать? Что кадастровый инженер превратился в упыря? Уже на выходе из Дома Культуры я стал придумывать объяснения тому, что увидел. Наркотики, сумасшествие, розыгрыш и даже сексуальные ролевые игры. Я же не видел, может быть, в кабинете был кто-то еще. В конце концов я решил, что лучше перезвоню ему в понедельник.

Я был последним, кто видел Касыма. Он исчез вместе с семьей, и дело вел Генка. Тогда он еще не был большим начальником. Года через два или три где-то под Черкесском обнаружили три полиэтиленовых мешка. В них лежало то, что осталось от Касыма и его семьи. И у каждого из них в голове был вбит гвоздь. Генка говорил, что черкесы сами решают свои проблемы, и как бы это ни выглядело со стороны, они все сделали правильно.

Для Андрея этот пьяный разговор на «вы» про духов и упырей давно превратился в сюрреалистическую аудиопостановку. Время от времени ему казалось, что Саныч говорит что-то другое, а ему слышится то, что он хочет слышать. То, что говорит ему Она. И с кем бы он теперь ни говорил, он всегда будет говорить только с Ней.

Андрей вспомнил визит к Мурадину за звездочкой. И Саныч, и черкесы, хотя и разными словами, но в общем-то говорили об одном, и их советы держаться от реки подальше звучали как настойчивое приглашение перейти на другой берег. Да. Все это противоречило здравому смыслу. Но объяснять происходящее с позиций здравого смысла было все равно что пытаться объяснить механизмы Вселенной, используя физику Ньютона.

– М-да. Ясно. Ну что, ж. Неплохо посидели. – Андрей подвинул папку к Санычу. – Пойду я. Спасибо за приглашение. Как-нибудь еще обязательно встретимся.

– Нет-нет. Забирайте. Дома почитаете. – Саныч передвинул папку назад.

– Зачем?

– А зачем вы сюда приехали? Только для того, чтобы угостить меня этой дрянью? – Он кивнул на пустую бутылку. – Нет. Я так не думаю. Вы приехали, чтобы разобраться, так и разбирайтесь. Забирайте, забирайте, потом вернете. А не вернете, так и бог с ним. Эти бумаги мне не особенно нужны. Прошло уже достаточно много времени, чтобы я принял все как есть. И я вас прошу, уезжайте с фермы. Чтобы там ни случалось, если останетесь там, будет только хуже. Уезжайте. И как можно быстрей.

* * *

Последующие несколько дней Андрей много читал. Содержимое папки представляло собой преимущественно короткие, размером в несколько абзацев, заметки доперестроечного периода из районной газеты. Были найдены. Преступники задержаны. Им грозит. Коротко и как под копирку. В Советском Союзе не было принято обсасывать мрачные новости. Статья из «Криминальной России» девяносто восьмого года, которую хвалил Саныч, была стилистически иной, но, по сути, не добавляла ничего нового, кроме многочисленных и зачастую совершенно абсурдных гипотез. Самой яркой и запоминающейся частью статьи была голая блондинка в наручниках и очках под заголовком.

Копии допросов, актов обследования мест происшествий, свидетельских показаний и прочую служебную макулатуру Андрей раскладывал по отдельным стопкам, относящимся к тому или иному эпизоду, и в итоге, бумагами оказался устлан весь кухонный стол. Параллельно Андрей просматривал Интернет. Если бы кто-то со стороны посмотрел на него в эти дни, то решил бы, что перед ним человек, корпящий над серьезной научной работой. Она могла бы назваться «Путь к сумасшествию и пьянству в агроклиматических условиях Северного Кавказа» или «Злые демоны Карачаево-Черкесии» или «Что делать, если вы потеряли ребенка».

* * *

Рубрика «Происшествия» из газеты «Вестник Ставрополья» за 30 апреля 2012 года. Статья без названия за авторством внештатного обозревателя Ивлеева А.Г.

«26 апреля 2012 года в центральное отделение управления МВД по Минераловодскому району Ставропольского края обратился житель станицы Суворовской с сообщением о странном инциденте, который случился близ аула Мамырского, расположенного на границе с КЧР. Аул находится на особом контроле у правоохранительных органов. Этот район называют «Бермудами» из-за регулярных и бесследных исчезновений животных, техники, имущества и людей. В качестве причин рассматриваются десятки версий от социально неблагополучной обстановки до инопланетян. Очевидно, что очередное происшествие еще сильнее закрепит за районом его мрачное прозвище.

25 апреля поздним вечером Василий Н. возвращался домой по автодороге К-12 из Черкесска. За несколько сотен метров до поворота на Мамырский Василий увидел яркое зарево справа у реки и свернул на проселок по направлению к нему. По пути он обнаружил несколько десятков машин, припаркованных по обе стороны от полевой дороги, которые с учетом места и времени выглядели довольно странно. Яркое зарево, как он и предполагал, оказалось пожаром. Горела ферма. Василий припарковал машину и остаток пути преодолел пешком.

Вокруг фермы собралось не меньше ста человек. В руках у собравшихся были топливные канистры и обугленные факелы. Входные двери в горящий дом были подперты снаружи досками, а окна зарешечены. Из дома раздавались крики.

Со слов очевидца, предпринимать что-то было поздно и к тому же опасно. Темнота и шум огня позволили Василию покинуть место происшествия так же незаметно, как и появиться там. По приезде в станицу он сообщил о происшествии в соответствующие инстанции.

К моменту прибытия пожарных и полицейских, все, что могло сгореть, сгорело. Из завала были извлечены два обугленных трупа. Позже судмедэкспертиза показала, что женщина и мужчина сгорели заживо. В сарае за домом были обнаружены детские вещи, которые позже были опознаны родителями детей, пропадавших здесь на протяжении нескольких последних лет. Пепелище было завалено расплавленными куклами и обгоревшими мягкими игрушками.

По обвинению в поджоге (и по подозрению в убийстве) никто задержан не был. Единственный очевидец происшествия не запомнил ни автомобильных номеров, ни лиц. Странным образом никто из жителей аула не знал о пожаре, и у каждого было алиби, исключающее участие в поджоге».

Под текстом располагалась фотография. Несмотря на проваленную крышу, пустые окна и почерневшие от копоти стены в развалинах легко угадывался дом.

* * *

В своей книге «О смерти и умирании» Элизабет Кюбер-Росс выделяет пять стадий принятия неизбежного: отрицание, гнев, поиск компромисса, отчаяние и принятие. В случае с Андреем четыре первых протекали одновременно, и возможно, именно поэтому он так надолго застрял в мыслях и распорядке дня, возникших уже на следующий день после исчезновения сына.

Дом – Дамба – Аул – Остановка. Отрицание – Гнев – Поиск компромисса – Отчаяние. Квадрат снаружи. Квадрат изнутри. На самом деле этот квадрат – круг. Замкнутый круг, по которому Андрей движется изо дня в день, продолжая ритуальные танцы, начатые еще во время полевых работ.

Дом. В доме холодно. В холодильнике почти пусто. Батарея пустых водочных бутылок растет с каждым днем. Каждый раз перед выходом он внимательно всматривается в собственные следы на пороге, надеясь обнаружить среди них хоть один с кружком в середине.