Текст книги "Харам"

Автор книги: Алан Кранк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Корова перешла из темноты сарая в темноту ночи и остановилась перед замерзшей лужей в нескольких шагах от двери. Понюхала лед, несколько раз дернула ушами, как будто отпугивая невидимых мух, и посмотрела по сторонам. Новая темнота была холодней и больше.

Андрей пригнулся и заглянул внутрь сарая. За порогом блестело болото из навоза и грязи по колено глубиной. В нем вполне можно было утопить человеческий труп. С потолка клоками свисала паутина с сухими мухами и листьями акации. На дальней стене отражало свет маленькое запыленное окно. Трупный смрад забивал запах навоза, его источник лежал у стойла из тонких неотесанных бревен, уткнувшись головой в грязь. Раздутое от трупных газов туловище было одновременно тощим и огромным. Приглядевшись, Андрей обнаружил, что у коровы обгрызены уши и разорвано вымя. Грязь под животом была бурой от крови и молока.

Андрей провел фонарем вдоль стен, остановился на втоптанной в грязь кучке соломы, но так и не обнаружил нор или других следов пребывания крыс. Кто знает, сколько времени животные провели взаперти, в холоде, без еды и воды. Может быть, вымя прогрызли и не крысы.

Протяжное мычание сзади заставило его обернуться. Все так же пошатываясь и припадая на задние ноги, корова прошла через двор и выбрела на улицу, там снова обернулась и снова замычала, как будто позвала. В темноте ярко блестел большой черный коровий глаз.

Он мог бы идти немного быстрее, впереди коровы, или напротив, отстать и пропустить ее далеко вперед, но он шел за ней. Может быть, ей захотелось в последний раз пройтись тем путем, которым она в хорошие годы ходила вместе со стадом на пастбище или водопой, а может быть, она просто уходила, чтобы умереть где-нибудь подальше от этого кошмарного места. В любом случае ее путь не мог быть ни долгим, ни длинным.

Там в сарае. Это была твоя сестра или мать? Или, может быть, дочь? В этом смысле у нас много общего, и, если бы не языковой барьер, мы вполне могли бы стать товарищами по несчастью. Пьяницы в периоды отчаяния легко заводят самых неожиданных друзей.

Андрей посмотрел на зажатую в руке железку. Кусок арматуры мало походил на мельничный жернов, но вполне мог послужить грузом, если засунуть его в карман. Не так символично, как траки от гусениц, похожие на книги судеб, но смысл сохраняется.

Куда она меня ведет? Река в другой стороне.

Ведет. Именно так он себя и чувствовал: ребенком, которого тянули за руку. Ему вдруг сильно захотелось заглянуть в морду корове. Лихо могло выглядеть как человек, как животное или фантастическое создание – одним словом, как угодно, но глаз обязательно должен быть только один. Справа у дороги, на краю аула, стоял джип Мурадина. Не останавливаясь, Андрей посветил в раскрытый багажник. Внутри лежал мешок с какими-то тряпками, и может быть, если бы он порылся в нем, то мог бы обнаружить что-то интересное. И не случайно ему попались сразу две как будто брошенные машины. Зурида, и Мурадин, и…

Не останавливаясь, он пошел дальше. Ничего уже не имело значения, кроме этой полумертвой коровы, которая вела его куда-то вперед в темноту.

* * *

Корова подошла к остановке и упала, подвернув под себя передние ноги. Не было сомнений, что все это время она шла именно сюда. Андрей наклонился над животным и посветил фонарем. Мерзлая пыль прилипла к потускневшим глазам. Их было два.

За стеной шумел ветер. Андрей сел на лавку и прислонился затылком к холодным кирпичам. Рядом с телефоном-автоматом висели клочки старых объявлений и реклама Ростелекома. «Безграничные возможности» было написано под картинкой с улыбающимся и летящим над городом мальчиком в костюме супермена. Андрей снова встал, подошел к телефону и снял трубку. Трубка была холодной и непривычно тяжелой, Андрей крепче прислонил ее к уху. Тишина и, если прислушаться, шум моря, как в пустой морской раковине, пролежавшей на суше миллионы лет.

Он вспомнил, что рядом с остановкой нет ни одного столба с проводами и ощупал стену над аппаратом, потом провел рукой под ним. Провод, обернутый в металлическую пружину, такой же, как тот, что вел к трубке, уходил от аппарата в землю. Вместо прорези для монет была щель для платежной карты.

Нет. Не просто так. Не сразу.

Он достал руку из кармана и надкусил подушечку на указательном пальце. Замерзшая кожа задубела, и прокусить ее было несложно.

Знаешь, как это выглядит? Ерунда, конечно, и никто никогда не узнает, что ты тут вытворял, но тем не менее. Открою тебе секрет. Ты просто пьян.

Корова – священное животное, и нет ничего невозможного. Окровавленным пальцем на стене рядом с телефоном он вывел имя сына. Потом порылся в кармане и достал прямоугольный кусочек пластика. Надпись «Спортмастер» и пустой пьедестал можно было разглядеть, только если отойти от телефона на шаг в сторону дороги. Острый угол на заглавной «С» был похож на стрелку. Карта четко вошла в прорезь. На аппарате зеленым загорелось узкое табло с двумя мерцающими прочерками, которые через несколько секунд превратились в пятерку с тремя нулями. Андрей набрал номер. Пошел гудок. Пять тысяч превратились в четыре с половиной, как только на том конце взяли трубку.

– Алло. Пап? Это ты?

Несмотря на помехи, ошибки быть не могло. Ком подступил к горлу. Пятьсот рублей за минуту безграничных возможностей – это еще не так уж и дорого.

– Алло?

– Да, это я, Саш. – Он, кажется, снова мог говорить. – Как же ты нас напугал, парень. Не знаю, как мать, но меня точно. Где тебя черти носят?

– Я не пробил с угла, пап.

– Что?

– Не пробил с угла и счет стал два ноль. Мы вылетели из турнира.

Слова звучали как-то невнятно, и причина была не только в помехах.

– Я говорю, где ты?

– У костра. Он потух, наверное, лет двести назад. А может и раньше. Те, кто пришли первыми сидят здесь очень давно. Мне здесь не нравится. Это все из-за бабки, с которой ты живешь, пап. Она затащила меня сюда. Я как раз подбрасывал угля в котел, когда она появилась. Она сказала, что вы друзья и она хочет познакомиться со мной. Все случилось очень быстро.

Сашка немного шепелявил, как будто ему «заморозили» губу в стоматологии. (И тебя туда приглашали. Помнишь, звонили?) Андрей закрыл глаза и увидел сына. В теплой куртке с капюшоном, вязаной шапке и красно-белом шарфе «Спартака».

– Там не могло быть никакой бабки. Я живу один, Саш, у черта на куличках. Как ты сам сказал – хренова глушь.

– Да, я знаю. Хренова (прости меня) глушь. Но она была, пап. Тощая старуха в черной парандже с желтыми-прежелтыми глазами. Желтее, чем у кота, как корка у дыни. Здесь говорят, что это она потушила костер. Но тогда она была мужчиной. Ерунда какая-то. Как будто ей сделали операцию по смене пола. Изо рта у нее воняло тухлятиной, а на шее висели бусы. Красные ягоды и сушеные майские жуки на нитке.

– Бусы? С ней была женщина?

– Нет. Только старуха.

Дунул ветер и швырнул морозной пылью в лицо. Андрей отвернулся и протер глаза. Цифры на табло показывали меньше половины суммы.

– А машина? Ты видел машину, которая привезла ее?

– Пап, какая машина? Она живет на ферме с тобой.

– Со мной никто не живет.

– Я специально переспросил ее. Она сказала, что вы живете вместе, но у нее отдельная комната и отдельный вход.

– Ладно. Забудь про эту чертову бабку. Ты можешь мне нормально объяснить, где ты?

– Нет.

– Тогда дай кому-нибудь трубку. Ты слышишь меня, Саша? Дай трубку кому-нибудь, кто рядом с тобой.

– Они не станут говорить с тобой, пап. Здесь считается, что это невозможно. Я и сам до конца не верю. Мне кажется, что это из-за музыки. Тут один парень очень круто на барабане заряжает, аж внутри все переворачивается. Большой такой железный барабан. Но и эти концерты тоже давно сидят в печенках. Борода говорит, что вывести нас отсюда может старуха. Но не обратно, а вперед. Или вверх…

Слова утонули в длинном гудке. Пятерка с двумя нулями на табло заморгала, отмеряя последнюю минуту разговора.

– Саш, ты можешь мне перезвонить на сотовый?

Посыпались помехи.

Голос оборвался. Табло потухло. Никакой последней минуты. У операторов подземной АТС свои правила. Андрей еще некоторое время вслушивался в шум моря (пересохшего миллионы лет назад океана, по бывшему дну которого теперь гуляют ветра), а потом повесил трубку.

* * *

Старуха с желтыми глазами. (Она живет с тобой, пап). Все эти невероятные идеи и цитаты из детско-юношеской литературы. Потом странности. Потом кошмары. Ты спятил. Не обнулился вовремя и слетел с катушек. «Живет с тобой» вполне могло означать «живет в тебе». Ты и есть та самая старуха, которую встретил сын.

Предположение было чудовищным, но оно многое бы объясняло. В том числе и низкий гул, который он вдруг стал слышать после телефонного разговора с сыном. Гул шел из-под земли, и время о времени к нему добавлялось статическое потрескивание, как от высоковольтных проводов.

От остановки Андрей пошел обратно в аул. Не останавливаясь и не оборачиваясь. Мимо машины Мурадина, мимо ореха под которым Хазрет собирал соседей, мимо дома, в который собирался попасть и мимо машины хозяйки фермы. Как лунатик он смотрел только внутрь себя и не видел ничего ни впереди, ни по сторонам, ориентируясь исключительно на слух. Для себя он решил, что там, под землей гудит телефонный кабель, который ведет к подземной АТС. Перед глазами всплывал то образ сына (несчастного и испуганного мальчика, каким он был в тот день, когда Ленка заставила его собирать вещи перед переездом к членкору), то образ старухи-телефонистки в подземной телефонной станции, очень похожей на бункер, в котором спасался тот солдат из рассказа про атомную войну. Поверх чадры у старухи были надеты наушники, а в руках она держала провод с штекером и выбирала нужное гнездо.

Через полчаса Андрей вновь оказался на дамбе. Подземный провод вел дальше через дамбу, на ту сторону реки. «Тебе туда не надо», – гласила надпись на дереве. Сейчас, в темноте, он не видел ее, но точно знал, что она там есть. «Нечего тебе там делать, братик», – вторил ей голос покойного Вити в голове. Андрей остановился на краю древней каменной мостовой в сотне шагов от потухшего костра, рядом с которым черкесы оставляли корм для Твари. Его остановили призраки.

Он не мог их увидеть: луны не было, небо затянули тучи. Но широкая стена из человеческих душ превратилась в ледяное предчувствие, которое заставило его остановиться, несмотря на растущий гул, который толкал его вперед. Пьяный, в расстегнутой куртке, без шапки, дрожащий от холода и шатающийся от водки и ветра, Андрей стоял на дамбе и таращился в темноту.

Дальнейшее воспринималось им по-разному. То ему казалось, что он продолжает стоять на дамбе и мысленно прокручивает возвращение домой, то напротив – что, возвращаясь домой, он продолжает думать о дамбе. Намерение, с которым он возвращался (или думал возвратиться), в обоих случаях было одно, и дальнейшие свои действия он представлял предельно четко.

В доме было холодно, и он не стал ни разуваться, ни снимать одежду. Пару раз попробовал дверь плечом, чтобы убедиться, что она сидит в коробке так же прочно, как кажется, и направился в сарай за инструментом. На этот раз набор был иным (вместо кувалды и монтировки, молоток и болгарка), но, по сути, он снова собирался искать мертвецов.

Никаких мертвых жен! Нет, конечно! Там могут оказаться только мертвые мужья.

В последний раз я напоминаю тебе, что есть двери, которым лучше оставаться закрытыми.

В мрачной тишине выстуженного дома болгарка верещала особенно громко. Он перепилил язычок пополам и толкнул дверь.

Сезам откройся. (Вспори ей брюхо).

Дверь, как будто и вправду сказочная, тяжело отворилась. Тяжесть придал прикрученный к ней изнутри шурупами матрац. Включатель нашелся справа, вверху на стене. Комната наполнилась тусклым желтым светом. Он чувствовал себя, как будто снова стоит по колено в ледяной воде перед каменной стеной и собирается вытащить первый камень.

Все, что он помнил, осталось здесь, и ничего не находилось на прежнем месте. Манеж, теперь стоявший в углу, у батареи, был завален грязными тряпками, примятыми сверху, и стал похож на огромное гнездо. Рядом на полу валялись полиэтиленовые обертки, грязные пакеты, кости и заплесневелые сухари. Слева, в кривой стопке лежали два десятка битых и перемазанных раствором кирпичей. В прошлый раз их не было. Андрей подошел к растоптанной кучке штукатурки на полу перед ковром с оленями и взял из стопки кирпич. Кирпич был темно-красным с синеватым оттенком, такими когда-то на даче выкладывали камин. Левый край ковра лоснился от грязи.

Видите? Ничего такого.

Андрей протянул руку и отдернул ширму. (Каменный блок с плеском упал в воду).

Дыра была размером с подвальное окно. По ту сторону стены в пол упирались два обмотанных чулками металлических профиля, в которых угадывались ножки алюминиевой лестницы. Нереальность происходящего достигла своего пика, и внутренне он приготовился к потоку воды из проема. Грязной вонючей воды с мертвыми телами.

Но никакой воды не было.

В проеме, на кирпичах, он обнаружил кучку камней с реки, пучки травы (знакомые букетики), лесные ягоды, иглы, перепачканные кровью трубочки капельниц и ожерелье. Не то, которое он видел на тумбочке, а потом на старухе в кабинете нотариуса. И не то, с майскими жуками, о котором говорил сын. Андрей держал в руках пригоршню зубов, нанизанных на нитку. Слишком мелких для бараньих или свиных и не похожих по форме на собачьи. Некоторые зубы были совсем свежие. Особенно выделялись два крупных перламутровых резца в самой середине нитки. Кровь внутри нервных каналов еще не почернела. Оба резца были ровными, с детскими зубчиками на режущей кромке, на одном из них от корня к краю по диагонали виднелась тонкая трещинка. В четвертьфинале, когда они играли с «Факелом» из Воронежской, Сашка ударился лицом о штангу.

Ничего этого нет. Я все еще стою на дамбе. Не знаю как, но я чувствую это. Стою, уставившись в черноту, или присел и закрыл глаза. Возможно даже лег на землю и сплю. Но здесь меня нет.

Андрей бросил находку на пол, вышел из комнаты, сел на диван и невидящим взглядом уставился сквозь дверной проем на гнездо-манеж. Сезам закройся. И забудься. Пусть это окажется сном. Дурным сном. Но сны он видел не сейчас, а вчера в это же время. И пока он спал, старуха с желтыми глазами сидела через дверь от него и делала ожерелье из зубов его сына.

Часть десятая
В ауле

Хазрет готовил себе суп, слушал телевизор и смотрел в окно, когда Мурадин вышел из калитки. В каждой руке у Мурадина было по гусеничному траку. Мурадин открыл дверь машины и положил железки в ноги. Значит, багажник был занят. Туда же он положил и моток проволоки, который снял с плеча. Хазрет уронил ложку в кастрюлю и выключил газ.

«Он каждый раз ходит за сигаретами, когда мы везем корм, – подумал Мурадин про Гаджи. – Почему? Бегает на толчок, чтобы не обделаться при встрече со Старшей Сестрой?»

Мурадин долго и не отрываясь смотрел сквозь боковое стекло на дом Гаджи, а потому не сразу заметил Хазрета. Старик торопился, не смотрел под ноги и часто спотыкался. Одет он был явно не по погоде: кроме рабочих штанов, подпоясанных куском веревки, темной рубашки, папахи-черкески на голове и домашних чувяк, на нем не было ничего. О том, что разговор будет тяжелым, Мурадин понял еще до того, как увидел, что в руке у Хазрета не палка, которой он погонял коров, а ружье.

– Салам алей кум, Хазрет, – сказал Мурадин и захлопнул дверь за спиной.

Рука у старика была холодной, как гусеничные траки, и такой же тяжелой.

– На охоту собрался? – Мурадин кивнул на двустволку.

– Можно сказать и так.

– А как с патронами?

О том, что к началу дежурств спрятанных в курятнике патронов было всего два, старик невзначай обмолвился на последнем сходе.

– Должно хватить. – Хазрет взялся за ружье обеими руками и кивнул на машину. – Что у тебя в багажнике, Мурадин?

– Ничего особенного. Зачем спрашиваешь?

– Покажешь?

– Нет, Хазрет. Не покажу. Мне уже не восемь лет, чтобы я перед тобой карманы выворачивал.

Мурадин сделал два шага по направлению к Хазрету, и тот направил ружье ему в грудь.

– Стой где стоишь.

– Ты совсем из ума выжил?

– Открывай багажник.

Мурадин покосился на калитку. Когда выйдет Гаджи, разговор будет другим.

– Открывай багажник, или я буду стрелять.

– И что, убьешь меня за то, что я не открыл багажник? – переспросил Мурадин и усмехнулся.

Ствол мелко дрожал. Холод или страх – не важно. Важно, что старик не держал себя в руках. В преферансе это означало бы приближающийся слив, а в данной ситуации… В данной ситуации это могло означать что угодно.

– Нет. За багажник – нет. Я убью тебя за то, что ты кормишь людьми Тварь из леса. Тот, кто кормит Ядге, хуже него самого. Давай, открывай багажник, покажи мне, что там никого нет. Если так, Аллах свидетель, я буду рад попросить у тебя прощения.

Где этот придурок Гаджи? Мурадин прислушался и услышал, как стучат зубы Хазрета. Нет. Не зубы. Протезы. Для настоящих зубов он слишком стар.

– Не дури, Хазрет. Ты все равно никогда этого не сделаешь. Это знаю я, и это знаешь ты. Занимайся своими коровами и не лезь, куда…

Мурадин медленно шагнул вперед. Аккуратно. Без резких движений. На кону больше, чем десять овец.

– Я говорю стой, где стоишь.

– А то что? – он сделал еще один шаг и протянул руку к направленному ему в грудь стволу.

Грохнул выстрел. Его опрокинуло на спину и развернуло. Намного больше, чем десять овец. Мурадин попробовал подняться, но правая рука не слушалась. По груди расплывалось теплое пятно, а во рту появился кислый вкус украденного тридцать два года назад зеленого яблока из соседского сада.

* * *

Сначала Гаджи увидел Мурадина. Мурадин неподвижно лежал около машины. Рубашка на груди у него была изорвана и вымазана в крови. Над ним стоял Хазрет, который, скорее всего, тоже прибежал на звук выстрела. Багажник был открыт и внутри не было никого.

– Где он? – спросил Гаджи Хазрета, имея в виду Гошу.

Старик пожал плечами и махнул рукой в сторону реки.

– Где-то там. Дворами побежал. Зачем он тебе?

Странный вопрос заставил Гаджи внимательнее присмотреться к соседу, и вдруг он обнаружил рядом с Хазретом прислоненное к двери машины знакомое ружье. Потом посмотрел на развязанный шнурок на собственном ботинке, который бросил завязывать, когда услышал выстрел, и понял, что произошло.

– Его нужно похоронить. – Хазрет кивнул на тело Мурадина и посмотрел на солнце.

До заката оставалось чуть больше часа, и чтобы полностью соблюсти обычай, потребовались бы две похоронных бригады. Был еще вариант, который решал бы и проблему Мурадина и проблему сбежавшего Гоши, но озвучить его Гаджи не осмелился. К тому же, Старшая Сестра, кажется, брезговала мертвечиной.

– Я схожу за лопатой, – предложил Гаджи и направился к калитке, из которой только что вышел.

Лавочка закрылась. Гаджи с сожалением посмотрел на джип Мурадина. Если бы не старик, он бы точно смог его хорошо пристроить. Скрывшись из виду, вместо того чтобы направиться к сараю, где лежал инструмент, Гаджи повернул в огород. Захрустел сминаемый сухой бурьян, и стоявший по другую сторону забора Хазрет понял, что лопату ему придется ждать долго.

* * *

По четвергам она возила продукты сестре и матери.

– Спасибо, Вадим Игоревич. Счет и договор я им обязательно завтра завезу, – директору самому было под семьдесят, и к ситуации он относился с пониманием.

По дороге она привычно оправдывала себя. Арендатор оставался жив и здоров, что бы там ей не показалось в самом начале, а что до укрывательства – даже закон позволял не свидетельствовать против своих родных и близких. Мантры не помогали.

Через полтора часа она въехала в аул. Пустые улицы больше давно не вызывали интереса (время от времени здесь исчезают люди, как сказала сестра), но перед машиной Мурадина она остановилась. Рядом валялись какие-то тряпки и доски. Из открытого багажника свисал край грязного одеяла.

Почему тогда, во дворе у сестры, она приняла «взаимовыгодное предложение», было очевидно, но что мешало ей поступить правильно потом? Страх за жизнь матери? За свою собственную? Не думай, что город – это очень далеко. Это очень близко, сестра. До смешного близко.

Да, страх. Но не только. Было что-то еще, что заставляло ее подчиниться и тянуло в аул.

Зурида не позволяла заходить в дом. Обычно дверь оставалась закрыта. Пакет с продуктами Фатима вешала на ручку. Мама подходила к окошку у входа, и они говорили через стекло. Но сегодня дверь оказалась приоткрыта. Достаточно широко для того, чтобы можно было заглянуть внутрь.

В доме было тихо. В центре комнаты стояла кровать. Склонившись над кроватью, спиной к Фатиме стояла мама. Так ей показалось сначала, пока она не увидела плоскогубцы в руке у сестры и голову мамы с раскрытым ртом на подушке.

– Сегодня все-таки четверг, – как будто устало, не оборачиваясь, сказала Зурида, – Так я и думала. Если уж все пошло через одно место, то это надолго. Ну что же, заходи, раз уже почти вошла. Я поставлю чай.

* * *

Хазрет не собирался стрелять ни в тот момент, когда с ружьем в руке вышел из дома, ни позже, когда угрожал Мурадину. Все получилось само собой. Сожалел ли он? Да. Ему очень жаль было последний патрон.

Кто кормит Хохотуна – хуже, чем сам демон. И все же Мурадин первым пришел, когда умерла Зулейха, и бросить его мертвым посреди улицы Хазрет не мог. Прежде чем погрузить тело на тачку, Хазрет накрыл ее зеленым покрывалом с дивана и прочел над телом Аль-Барака и Ясин. Еще две суры он собирался прочесть после того, как тело будет в могиле.

Призрак Мурадина уныло брел следом, когда Хазрет катил тачку по аулу. В велосипедных спицах ярко и не к месту играло солнце.

– Зачем ты это сделал? Зачем?

– Я уже тебе говорил: тот кто кормит демона…

– Да ты и сам его кормишь! Той ночью, когда Сестра сожрала дочку Расула, разве не ты сделал так, что девочка осталась одна?

– Я не знал, это не одно и то же, – Хазрет остановился, снял шапку и вытер пот со лба.

Ноги дрожали так, словно он только что вернулся пешком из города. А ведь он еще даже не приступил к работе.

– Я сам мог тебя шлепнуть в любой момент. Но я же этого не сделал.

– Выходит, что зря.

Так, препираясь, они дошли до поворота на кладбище. За поворотом Мурадин вдруг отстал и замолк. Вдоль кладбищенского забора, в тени деревьев, собиралась похоронная процессия. Призраки молча встречали новопреставившегося, и у многих к нему были неудобные вопросы.

Когда Хазрет углубился на штык, грязь перестала липнуть к лопате, и работа пошла быстрее, так же быстро, как солнце катилось за горизонт. По дороге время от времени проезжали машины. Одна из них свернула в аул. Хазрет узнал ее. Дочка Айвазовых из города приехала навестить мать. Кажется, она была единственной, кто не повернул голову в его сторону.

Коран позволял закончить и по темному, но сам Хазрет предпочел бы уйти с кладбища раньше, чем на машинах загорятся огни. Мурадин сидел на краю могилы и с опаской поглядывал на стоявшие чуть поодаль темные фигуры. Могила получилась кривой, а ляхд[6]6
  Ляхд – специальная боковая ниша с подпорками, в которую укладывается тело умершего в мусульманском похоронном обряде.


[Закрыть] слишком глубокий.

– Да, вышло так себе, – сказал Мурадин. – Я говорю не только про могилу. За сегодня ты дважды сглупил, Хазрет. Второй раз, когда затеял все это с похоронами. Скажу тебе по секрету, все эти танцы и песни вокруг покойников – пустое дело. Толку от них, как от ружья без патронов.

– Это ты сейчас к чему? – спросил Хазрет.

Мурадин не ответил. Хазрет расстелил на дне могилы покрывало и распрямился.

Сначала ему показалась, что в сумерках перед могилой кривляется соседская девчонка, та, которая приехала на желтой машине из города. Потом он увидел, что она не кривляется, а действительно постарела лет на пятьдесят, и это не она, а ее сестра, пропавшая год назад с фермы за аулом. Женщина скалилась и по-птичьи крутила головой. Для призрака она была слишком злой и живой, желтые глаза бессмысленно таращились по сторонам.

«Может быть, и сглупил», – мысленно согласился с Мурадином Хазрет.

– Добрый вечер, Вождь. Давно не виделись. Кажется, с самых похорон папы. – Она обернулась к призраку отца, молча стоявшему за спиной, как будто ожидая от него подтверждения. – Как это поется в песенке? На том же месте, в тот же час. Хотя нет. В этот раз немного позже. Есть какое-нибудь последнее желание? Вроде папиросы, звонка сыну, ну или что-нибудь еще такое, не слишком продолжительное по времени.

Хазрет наклонился и нащупал на дне могилы заступ.

– Да. Есть одно. Хочу, чтобы ты сдохла.

Она разразилась долгим истеричным смехом. Мурадин куда-то исчез. Призраки у нее за спиной потеряли выпуклость и превратились в замершую картинку на невидимом экране. Картинка медленно растворялась в воздухе.

– Договорились. Обещаю, что так и будет. Но не сейчас. А теперь моя очередь загадывать, и я хочу, чтобы ты спустился в ямку. Вдвоем там будет немного тесно, но, хочу тебя утешить, у всех остальных мертвецов тоже довольно жесткий лимит по жилплощади.

Глаза ее вдруг замерли.

Не двигайся и стой где стоишь.

Хазрет отвернулся, и чужая мысль исчезла из головы. Тварь наклонилась. Хазрет отступил на шаг и ткнул заступом. Мимо.

– Ух ты, как мы умеем. Можно сказать, танец с саблями. И это в восемьдесят шесть. Неплохо, неплохо. И как долго ты еще собираешься плясать? Я бы посоветовала тебе встать с другой стороны, так получится лицом к Мекке. И если можно, подержи бутылку. – Она протянула Хазрету пластиковую пятилитровую бутылку. – Это под кровь.

Выпад и резкий взмах. Хазрет не успел понять, что произошло, но почувствовал, как тепло растекается по груди, и увидел под ногами слетевшую черкеску.

* * *

С наступлением темноты Гоша выбрался из кустов, в которых прятался после побега, и направился в сторону дороги. Шум машин он слышал так же отчетливо и громко, как шум реки и голоса в ауле. Голоса давно стихли.

Трое негритят пошли купаться в море,

Один утонул, их осталось двое.

Конец считалочки, которая за годы жизни на ферме часто приходила в голову, он не помнил. Да и какая разница, если сам никогда не входил в расчет. «Все умрут, а я останусь». Он не смотрел фильм, но запомнил название и то, что режиссером была девушка. Тощая, без сисек и без задницы. Фу.

Деревья закончились и под ногами зашуршала высокая трава. Следующую машину, движущийся огонек впереди в темноте, он увидел раньше, чем услышал. Огонек прошел четко под Сиськой Сабрины, силуэт которой четко выделялся на фоне звездного неба.

Все умрут, а я останусь. В багажнике он почти отчаялся, но теперь вера разгорелась в нем с новой, невиданной прежде силой. С ним всегда все будет хорошо. Да, на ферме осталось много его вещей: джинсы, майки, спортивный костюм и, самое главное, двадцать восемь номеров «XXL», два из них с настенными календарями на весь разворот. Все его девочки остались там. Ну и плевать. С ним все равно все будет хорошо. Он не негритенок, хотя и тоже человек подневольный. Добраться до дороги и поймать попутку. Попутной будет любая машина, которая остановится.

Трава закончилась, и он вдруг вышел на тропинку. Тропинка вела немного под углом, но зато была без кочек и рытвин, а вывернуть ногу было бы сейчас очень некстати. Трава по обе стороны как будто поредела, обнажив под собой невысокие холмики. Какие-то трубы, торчащие из-под земли, как вытяжки на овощехранилище. С разгона он едва не налетел на опрокинутую на бок тачку. Тачка лежала посреди тропинки и медленно крутила велосипедным колесом. Ветра не было, и «чуть не налетел» означало, что он вовремя остановился, не прикоснувшись.

– Иди ко мне, мой зайчик, – объясняя вращение колеса позвал Гошу женский голос из темноты.

* * *

В буржуйке по-сумасшедшему весело пылали последние дрова. Мурадин обещал вернуться в четыре, а сейчас было почти одиннадцать. Ильяс поковырял кочергой в огне и переложил телефон из руки в руку.

– И что? Все так плохо?

– Да нет, не плохо, братан. Просто все закончилось, – ответил Гаджи.

Да, для Гаджи действительно неплохо. Он неплохо подзаработал на машинах, неплохо погулял с Мурадином и неплохо соскочил.

– А ты где?

– Я? Уехал. И тебе советую тоже сматываться оттуда.

– А куда?

– Куда глаза глядят.

– А ты не мог бы за мной заехать?

– Ты дурак, Ильяс? Вынь из ушей бананы и послушай, что я тебе говорю. «Все закончилось» означает, что все закончилось. Давай, блин. Не скучай и следи за весом.

Гаджи сбросил вызов. Ильяс представил, как он ухмыльнулся в конце разговора, хищно сверкнув обломанным зубом. Куда глаза глядят. Глаза глядели в огонь. Гаджи выкрутится и перед Аллахом, а ему, Ильясу, придется гореть в аду.