Текст книги "Харам"

Автор книги: Алан Кранк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

К полудню в работе обнаруживались гипнотические свойства. Андрей вдруг начинал чувствовать себя как за рулем во время снегопада. Небольшие провалы во времени и эпизодическая дезориентация в пространстве. Все из-за кругов. Чем шире становился участок обработанной земли, тем больше траектория движения трактора напоминала кольцо.

Странные события и странные обстоятельства имели выраженную мрачную тональность, которая не могла не передаваться Андрею. Иногда ему казалось, что в его действиях, как и в утренних обращениях к трактору больше смысла, чем он вкладывает в них сам. Что он невольно выполняет какой-то древний ритуал. Что холм, на котором он работает, это курган, и все что он делает, он делает по воле того, кто там похоронен.

* * *

Туууоонг.

Грязная исцарапанная ладонь шлепает по разогретому металлу, и звук выходит тоже грязный. Кто-то, теперь уже невозможно понять, кто, да это и неважно, наступил на ханг и смял его. Инструмент не строит, если эту гнутую жестянку в его руках можно назвать инструментом. Таз. Гнутый медный таз. Звучит так же, как выглядит. И сам Игорь больше не Повелитель Стихий и Мыслей, а грязный, усталый и запуганный раб, ожидающий расправы.

Туууонг.

Солнце в самом зените, его лучи прошивают жидкую листву ивы и жгут тело. Шея чешется. К спине прилипла сухая трава. Пот струйками стекает со лба вниз по щекам и падает в пыль, в которой покоятся следы тех, кто здесь был. Тех, кто никогда нигде уже не будет.

Левшорукий сдал Сэма. Думает, что это его спасет. Он сдал и Михалыча. Или не он. Или какая разница. Какая на хрен разница.

Ты обещал вернуться через три недели, а прошло уже одиннадцать. У мамы заканчивается валерьянка, Игорь.

Тууонг.

После того ночного разговора Сэма перевели на чистку яслей. Тот, кто храпит, не обязательно спит. Это открытие стоило Сэму очень дорого, и он так и не успел воспользоваться им. В обед Сэм ничего не ел, а Ильяс ему не подкладывал.

– Чисто физически убирать говно легче, чем собирать сено. Но такое ощущение, как на вокзале. Как будто вот-вот должен прийти поезд.

Теперь Сэм говорит шепотом. Но теперь это уже не имеет никакого значения.

Туууоонг.

Грязные необрезанные ногти царапают металл. По каменному блоку, на котором обычно сидел Сэм, муравьи тащат мертвую ящерку. Ветка, которой Сэм ковырял в пыли, лежит тут же, рядом с блоком. Чуть слышно шумят листья ивы. Инструмента нет, друга нет, сил нет, и надежды почти тоже.

Поезд, которого Сэм ждал, пришел под вечер.

– Я отдал ему бакшиш, и он отчалил, – сказал Михаил, или Мурадин, или как там его на самом деле. – Он сказал, что ты и без него управишься, а там смотри, разбирайтесь сами. Но с вас еще двенадцать телег.

Глаза у Мурадина были черные, как отработанное масло, а лицо чуть бледнее обычного. Игорь представил, как Сэм покорно забирается внутрь. Не в поезд, конечно, это был автомобиль.

Что толку спорить? Врезать? Хуки и апперкоты не проходят музыкальной школе. Игорь попытался перевести все в шутку. Трижды повторил: «Нет, а серьезно?» – и, ничего не добившись, отправился в барак спать. Всю ночь луна смотрела в окно и шептала: «Беги».

Тууоонг.

Проснись. Где-то за холмом, на ферме, блеют бараны и шумит трактор. Легкий ветер шевелит сухим бурьяном на краю балки. Мир проступает сквозь стену глухоты и слепоты, которая выросла сама собой после исчезновения друга.

Очень скоро тот поезд, который подобрал Сэма, приедет и за тобой.

Бежать. Скорее. Пока не вернулся Левшорукий. Пока жара не выпила остатки сил.

Рука, замахнувшись, замирает в нескольких сантиметрах от барабана. Ритм сбивается.

И куда ты сможешь дойти? До следующего холма? Или может даже до четвертого холма от Сиськи Сабрины. Но не дальше. Ты не знаешь даже, в какую сторону идти. Единственная возможность куда-то выйти – это идти по дороге. То есть вернуться к ферме. Они даже не поедут тебя искать. Вернешься сам, когда начнешь подыхать от жары и жажды.

Тууоонг.

Листья на иве зашумели еще громче. Как будто приближался ураган. И между порывами ветра, когда листва стихала, была отчетливо слышна флейта.

* * *

Что-то разбудило Андрея посреди ночи, и четкое осознание постороннего вмешательства вмиг развеяло остатки сна. Он перевернулся на другой бок и посмотрел в окно сквозь широкую щель между занавесками. До рассвета было еще далеко. Лампа над порогом тускло освещала часть двора перед домом, машину и четыре пакета с мусором на границе участка, которые он собирался сжечь. В тишине ветер чуть слышно шелестел целлофаном.

Крысы. Больше некому. Опрокинули что-то на кухне.

Андрей прислушался. Шелест пакетов. Шум ветра. Как будто даже стук колес поезда где-то за Прогрессом. Звуки в долине и прежде разносились очень далеко, но после того, как деревья сбросили листву, мир как будто сжался. Андрей снова подумал про крыс, когда вдруг громкий крик разорвал тишину.

– Не надо!

Казалось, будто человек (мужчина или подросток, но точно не женщина) стоит прямо за стеной. Андрей подскочил с кровати и подошел к окну.

В учебнике по «Окружающем миру» за четвертый класс было написано, что в ясную погоду горящая спичка видна за десять километров. Фары горели ярче тысячи спичек. Два мертвых глаза. Как будто скелет с фонарем, вставленным в череп, стоял на краю поля и таращился в окно.

– Кто-нибудь! Помогите! Прошу!

Крик оборвался. Воображаемый ботинок со всего маха врезался в лицо воображаемой жертве, стоявшей на коленях со связанными за спиной руками. Человек повалился на бок и захлебнулся кровью.

Андрей отступил и наткнулся на стул. Воспоминания о ночи в компании призраков мгновенно наполнили голову. Но тогда страх был другим. Андрей был пьян, и все происходящее было похоже на сон. А сейчас все просто звенело от реальности.

– Отпустите! Пожалуйста! Я никому ничего не скажу!

Андрей подумал про мертвых овец, разбросанных по полю. Возможно, однажды ночью, прежде чем покинуть кошару, они тоже что-то услышали. Но невозможно же дальше стоять и ничего не делать. Не тот случай, когда можно ускорить шаг или перейти на другую сторону улицы, чтобы остаться в стороне.

Он нащупал на тумбочке телефон и разблокировал экран. Сто двенадцать. Кажется, так, если с мобильника. Нажал единицу и замер.

Сколько они будут ехать? В любом случае, намного дольше, чем он будет идти. Если он собирается это сделать.

Там, в ауле, тоже есть люди. Немного, но они есть. И от аула до моста ближе, чем от моста до фермы. А я не Брюс Ли и не Чак Норрис. О Господи, лучше бы они сразу заткнули ему рот.

– Кто-нибудь! Помогите!

На самом деле было отчетливо слышно, что он уже ни на что не рассчитывает. Голос живого мертвеца, которому не поможет ни одна полиция и ни одна скорая помощь мира. Человек затих. Пару минут спустя желтые огни за окном задрожали. Скелет развернулся и медленно зашагал в сторону дороги.

Теперь тебе не нужно быть Чаком Норрисом.

Мысленно Андрей уже шел вдоль реки, прислушиваясь к шороху камней под ногами. По меньшей мере, избит. Возможно, ранен. Если он потеряет сознание, отыскать его в темноте будет непросто. Если вообще возможно. Телефон, ключи. На всякий случай нужно взять с собой что-то из сарая – вроде ключа на сорок два или черенка от лопаты. Куда подевался фонарь? Маленький китайский фонарик со светодиодами вместо лампы, который попадается под руку по сорок раз на день, когда не нужно?

На пол полетело содержимое кухонных ящиков.

Ладно. Забудь про фонарь. Есть телефон. И про машинную аптечку тоже забудь. Не строй из себя спасателя МЧС. Просто иди. Быстрей.

Он поднял с кресла майку и успел отыскать взглядом этикетку, чтобы не надеть задом наперед, прежде чем раздался еще один, самый громкий за эту ночь, последний крик. Вопль. В нем не было слов. Не было усталости и отчаяния. Только страх. Бесконечный, леденящий кровь ужас, не оставляющий сомнений в развязке. На несколько секунд Андрей застыл в центре комнаты с майкой в руке. А когда крик оборвался, бросил майку на пол, а сам медленно сел на диван.

* * *

Игорю приснилось, что он изворачивается и катается по земле, как сбитый машиной кот. Он проснулся и открыл глаза. Темнота вокруг была в белесо-серой паволоке, а светлый квадрат окна, который обычно был виден с кровати, исчез. Опершись на локоть, Игорь привстал. Что-то под ним затрещало, как куриные кости на зубах Саида, и легкий порыв ветра царапнул колючей веткой по щеке. Воспоминания зловонной требухой вдруг вывалились из распоротого живота черноты. Все за исключением тех последних, самых важных, и, кажется, самых отвратительных минут, которые могли бы прояснить ситуацию.

Качаясь, Игорь поднялся на ноги. Справа сквозь стволы деревьев проглядывала пустота. Игорь вспомнил, как они с Сэмом разглядывали карту, когда у них еще были телефоны. У подножья горы текла река, вдоль реки шла дорога. С реки в лес полз туман и холод. А слева, в лесу была абсолютная чернота, пробираться в которой можно было разве что на ощупь. Где-то в ней треснула ветка, и вдруг тут же рядом, на земле, в двух-трех шагах от Игоря, кто-то заворочался и закряхтел. Порыв ветра похожий на выдох курильщика еще плотнее накрыл туманом землю. На запястьях громко зашелестели обрывки скотча.

К реке. Нужно идти к реке.

Его качало, как с похмелья. Он слышал за спиной треск веток и шорох одежд. Иногда ему казалось, что за ним шли двое. Иногда – что не меньше десяти. Туман сквозь рот и нос забирался в голову и мешал думать. Туман становился все гуще и гуще. Снаружи и внутри.

В белой мгле он вдруг наткнулся на человека и сбил его с ног, когда тот вставал с земли.

– Э, аккуратней.

– О Господи. Извините.

Игорь помог ему подняться. Одна рука казалась втрое толще другой из-за оторванного рукава на пиджаке. В темных провалах невозможно было разглядеть глаз, но это лицо Игорь точно видел впервые. Всклокоченные волосы, многодневная щетина и впалые щеки. Он выглядел очень усталым и даже больным.

– Извините, у вас не будет телефона?

– Смеешься? Или ты свеженький?

– В смысле?

Человек тихо рассмеялся и, не ответив, шагнул в туман. Игорь сделал два шага за ним следом, прежде чем остановился. На фоне светлой пустоты меж деревьями виднелись человеческие силуэты. Женские, мужские и детские. Их было много. Они удалялись и одновременно сходились. Такие же слабые и усталые, как незнакомец в рваном пиджаке. И как сам Игорь.

Лесная грунтовка превратилась в каменную мостовую и вывела его из тумана к дамбе. Разрушенные каменные лестницы, заросшие мхом, покосившиеся балясины и пустые пьедесталы от статуй. Все это он уже видел сегодня. Рука сама потянулась к макушке и нащупала влажное пятно. Тяжелый удар по голове стал жирной точкой в его последних воспоминаниях.

Там, где несколько часов назад черкесы бросили его на землю, собрались люди. На разбитых перилах, рядом с тем местом, куда Мурадин бросил мешок с какими-то железками, сидел человек в строительной спецовке и ковырял палкой в потухшем очаге. Чуть поодаль от него, справа, женщина расчесывала волосы девочке, еще двое стояли у перил. Густые темные заросли за полянкой, судя по всему, означали конец пути.

– Извините, – обратился Игорь.

Человек перестал копаться в золе и поднял голову.

– Стоп. Дай-ка я угадаю. Все началось с того, что ты выбрал самый короткий путь от Черкесска до Кисловодска.

– Нет.

– Тогда от Кисловодска до Черкесска.

– Послушайте…

– Или ты подцепил девчонку на дороге, и все получилось как нельзя лучше. А теперь ты хотел бы найти свою машину.

– Нет.

– Да ладно? Тогда ты тот самый парень, которого мы хотим послушать.

– У вас нет телефона? Пожалуйста. Мне нужно позвонить.

Человек отодвинулся и похлопал по освободившемуся месту на камне.

– Давай. Садись. Мы тебя внимательно слушаем.

– Мне нужно позвонить. Правда. Реально серьезная история вышла.

– Тем более, что все так серьезно. Рассказывай. И не спеши. Времени у нас более, чем достаточно, желающих послушать, тоже. – Он хмыкнул и показал палкой в сторону леса.

Из леса на дамбу продолжали выходить люди.

– Ладно, – Игорь сел и уставился на золу. – Хорошо. Я с другом приехал в Кисловодск на гастроли. Мы музыканты. И случайно оказались на ферме здесь неподалеку. Друга убили. Скорее всего убили, я точно не знаю. А я сбежал. Теперь можно позвонить?

– Ты плохо рассказал. – Человек постучал палкой по земле, – Так не годится. Давай сначала.

– Это какой-то сюр, блин. Вы что, прикалываетесь?

– Да, прикалываемся. Уматывай на хрен отсюда. Походи, погуляй в лесу, заодно и подумаешь. Как надумаешь – придешь. Как тебе такой прикол?

– Хватит издеваться! – возмутилась женщина в футболке и повернулась так, что Игорь смог прочесть надпись «Адидас». – Объясни ему, что случилось.

Девочка испуганно схватила ее за руку и прижала к себе. Такая же синюшно-белая, как все остальные.

– Заткнись, – резко ответил человек у костра, – или уматывай с ним вместе. Здесь останутся только те, кому есть, что сказать.

Женщина не ответила и прижала к себе девочку.

– Ну и ну? – Он снова обратился к Игорю. – Или все-таки прогуляешься?

– Ладно. – Игорь поднял руки, как боец, решивший сдаться в плен. – Я с другом поехал…

– Не надо. Начни с последнего вторника сентября.

– Почему?

– Остальное мы слышали.

* * *

Всю ночь на полу, в квадрате лунного света, медленно покачивалась тень тутовника. Под полом и за стеной копошились крысы. Корвалол плохо справлялся с угрызениями совести, и до чертиков хотелось выпить. Когда темнота за окном посерела и рассеялась так, что силуэт горы приобрел четкие границы, он встал с кровати, оделся и вышел во двор. Утро было пасмурным и холодным. Трава, щебень на дорожке, порог и пустая собачья будка – все было покрыто белесым налетом росы. Андрей вышел во двор, как будто без четкого намерения, но с надеждой на то, что оно появится.

– Попытка сохранить лицо, – так бы определил его состояние начальник сырьевого отдела Черезов и охотно взялся бы раскладывать душевные метания по полочкам.

Прикладная психология и развивающие тренинги – это была его стихия. Всякие точки невозврата, сдвиги рамок и мозговые штурмы. С ним Андрей тоже не рассчитался.

За полем, у оврага с мертвыми овцами, Андрей немного задержался. Намерение дойти до дамбы не стало тверже, напротив, возникло ощущение какой-то неправильности. То самое «мне сказали…», обычно предшествующее «… и свернул я».

У реки ветер был заметно слабее, чем в поле, и все же под куртку стоило поддеть свитер. Мокрые от конденсата ветки смыкались над головой сводом темного коридора. Солнце так и не вылезло из-за горизонта, и небо, затянутое тучами, светило бледно-серым светом. Аптечка. Тачка из коляски. Ключ на сорок два. Он не взял ничего из того, о чем думал ночью.

Большую часть пути он не слышал ничего, кроме шороха камней под ногами. Ни птиц, ни журчания воды, ни мычания коров из аула. Здесь было намного тише, чем во дворе или, тем более, в доме. Хотелось громко вскрикнуть, чтобы сбросить крадущуюся в голове пугливую настороженность. Ну и заповедник. Да тут все передохло миллион лет назад. Некоторое время спустя послышался шум падающей с дамбы воды.

Открывшийся на дамбу вид напоминал японскую гравюру. От воды поднимался туман. Он полностью скрывал основание дамбы и расползался в стороны от реки под деревья. Редкие и слабые дуновения ветра то слегка подвигали туман ближе к стене, то отрывали клок и перетаскивали его с места на место. По ступенькам, площадкам и мостовой, медленно, как сонные рыбы в холодной воде, бродили люди. В основном женщины и дети. В ночных рубашках, майках и шортах они выглядели жалко и беззащитно. Их можно было бы принять за пассажиров экстренно приземлившегося авиалайнера из Египта, если бы не молочно-белая кожа. Казалось, будто они прогуливаются здесь с лета.

И значит, уже были здесь, когда ночью кто-то кричал.

Маятник предположений вдруг качнулся в противоположную сторону. Мысль была неприятной, как острый камешек под ногой, который чувствуешь через подошву. Фары отъезжающего автомобиля ничего не значат. Они не заткнули жертве рот, потому что им не от кого прятаться. И эти плавные движения очень похожи на танец. Не двигаясь, он продолжал смотреть на дамбу. Влажный воздух холодными языками лизал лицо. Журчала вода в реке, и молчал лес. Ритуальный танец. Такой же ритуал, как хороводные круги на тракторе или обращение к Богу перед пуском двигателя. И вполне возможно, что ты никакой не Спасатель. Что ты с ними заодно, но только пока этого не знаешь.

* * *

– …В тот вторник я в последний раз видел Сэма. Он был хорошим парнем и отличным музыкантом, мог такое соло завернуть, что по мороз по коже. Можете посмотреть на Ю-тубе. Хэштег «Семен Не Слепаков» в поиске звуков. Это я подбил его выдвинуться на эти дурацкие гастроли, а потом притащил его на ферму. Я сказал ему, что эти гастроли будут началом большого пути. И он мне поверил.

Игорь замолчал. От собственных слов стало еще холодней и неуютней. Именно эти слова он бы сказал на кладбище, на могиле Сэма.

– Когда я вернулся с сенокоса, Сэма на ферме не было. И позже, к ужину, он тоже не появился.

Мурадин выгружал какие-то шланги из багажника, когда Игорь спросил его про Сэма. «Сдрыснул, как только бабки получил, собака. Твои тоже у него. Так что отработать надо. Потом с него спросишь, когда встретитесь». Рядом не было никого из черкесов, но Мурадин улыбался, как будто у него за спиной стояло войско. В тот момент они оба знали, что Сэм не сбежал, что не было никаких бабок и что не будет никакого потом.

– А что я мог сделать? Зарядить ему в нос? Сэму уже было все равно, а со мной они бы церемониться не стали. Хотя, конечно, в тот момент я ни о чем таком не думал. Да что тут говорить. Да, я струсил.

В голове как будто щелкнул тумблер, и он вдруг перестал думать про Сэма. Потому что следующим должен был стать он. Потому что у него оставалось совсем немного времени и нужно было что-то придумать.

– Я представлял, как незаметно рвану с сенокоса следом за трактором и спрячусь среди покрышек, а вечером, когда стемнеет, когда они устанут меня искать, но до того, как отпустят собак, побегу по дороге. Или, как ночью подкормлю собак остатками ужина, а сам выбегу из двери, сяду в трактор и буду ехать до тех пор, пока не кончится солярка.

Но планы так и остались планами. Мысли тяжело складывались, а когда ему наконец удавалось сдвинуться с мертвой точки, в дело вступал Великий Тик-Так. В голове таймер с обратным отсчетом днем и ночью отбивал секунды, и каждый его удар был как подземный толчок, рушащий все размышления и планы, как городскую застройку. Не выйдет. Забудь. Замри и слушай.

– Я перестал спать и есть и как будто наполовину ослеп и оглох. Не знаю, наверное, в психологии такому состоянию есть какое-то название. Вместо трех телег я делал одну, но черкесы ни разу не прицепились. Слова не сказали. И это молчание было намного хуже, чем поломанный нос.

В итоге он отчаялся что-то предпринять. Перестал думать о побеге и стал надеяться на чудесное спасение. На то, что вместо него черкесы пустят в расход Левшорукого на то, что на ферму нагрянет отряд полиции или по пути на работу опрокинется машина и черкесы погибнут в ДТП. В перерыве на сенокосе он разговаривал с окурками и бил в ханг. Молился. Но не тому богу, которому молятся в церкви. Игорь умолял Великого Тик-Така замолчать, остановить время и не приближать Смерть. Тик-Так оказался то ли глух, то ли непреклонен.

– Сегодня я вдруг отчетливо понял, что умру раньше, чем наступит ночь. Не поверите, но я вдруг успокоился.

Когда Мурадин открыл дверь машины и сказал: «Закончилась работа. Залезай. Поехали», я даже не спросил: «Куда?» Просто залез в машину. С огромным и непонятным облегчением.

В последний раз Великий Тик-Так ударил в свой барабан, когда мы остановились у реки и вылезли из машины. Они завязали мне руки скотчем…

Игорь оборвался. Справа, в нескольких шагах от него из темноты в пятно лунного света вышел человек. Игорь сразу узнал его по черному уху и широкой залысине, блестящей на луне.

– Ну, ты уже скумекал, да? – спросил дед. – Ошибся я насчет чурбанов со страху. Не упыри. Но в целом ситуацию оценил верно.

Рубаха на груди у деда оказалась залита кровью, а горло разорвано. Рана была настолько велика, что голова при движении заваливалась в правый бок. Мочой и луком от него стало вонять еще сильней, чем при жизни.

* * *

Андрей вытащил из кармана вчерашний магазинный чек, который перед этим долго мял, и бросил катышек в воду. По воде пошли круги. Он простоял достаточно долго для того, чтобы оказаться замеченным, но никто не окликнул его и даже не обернулся. Сонные рыбы в человеческом обличье продолжали свои плавные (ритуальные) движения.

Будешь стоять здесь до Нового Года? От реки шел холод, и ветер как будто стал немного сильней. Давай, вперед или назад. Но если назад, то зачем ты сюда вообще пришел? Какое же идиотское выражение «сохранить лицо», как будто придется содрать кожу и спрятать ее в карман.

Он подошел еще ближе к дамбе и сквозь шум падающей воды услышал знакомые звуки. Мелодия была другой, но набор инструментов более чем узнаваемый. Скоро к мелодии присоединился хор из детских голосов. На заросшей террасе на другом берегу три девочки семи-восьми лет и мальчишка чуть помладше с лохматой шевелюрой бегали друг за другом по кругу и пели.

А парусник уплыл, оставив,

Стада слепых котят во мгле,

Никто их никогда не вспомнит,

Ни в небесах, ни на земле…

Короткий порыв ветра подхватил и унес слова. Музыка пугающе точно ложилась на обстоятельства места и времени. Река, густой туман, дети. И эти медленные догонялки, больше похожие на жмурки. Как если бы дети сейчас пели о себе.

В углу террасы стояла женщина в майке и шортах с бледным и безучастным, как у манекена, лицом. Ее должно было трясти от холода, но вместо этого она медленно покачивалась из стороны в сторону и беззвучно шевелила губами, должно быть, подпевая детям. Перед глазами она держала руку, как будто разглядывала маникюр. Водная пыль кружилась в воздухе и холодной блестящей пленкой оседала на ее лице.

Ветер сильней прижал туман к стене. На краю белой мглы появился человек. Он сидел на корточках у самой воды, одной рукой он прижимал к груди ребенка в грязной пижаме, другой зачерпывал воду из реки в пивную банку. Лицо у него было одновременно старое и молодое. И знакомое. Андрей сделал еще несколько шагов вперед и прочел на банке: «Джин-тоник. Энергия лета». Под надписью улыбалось губастое солнце в солнцезащитных очках.

Этот человек был не из Саратова, Андрей видел его где-то здесь, на Кавказе. В отличие от мелодии, которая по-прежнему иногда пробивалась сквозь шум водопада, быстро вспомнить, где и когда, не получалось. Человек поставил банку на камень и короткой палкой стал накладывать в нее грязь.

– Три ложки на сто пятьдесят миллилитров. Накрутил соску, взболтал, капнул себе на руку, чтобы не обжечь ребенка. – Голос показался незнакомым.

Когда человек взболтал банку и плеснул грязью себе на руку, дальнейшие намерения стали очевидны.

– Эй, что вы делаете? Что вы на хрен делаете?

Человек запрокинул голову ребенку и стал лить жижу ему на лицо, целясь в рот.

– Ешь, Тимурик, ешь. Не упрямься.

– Стойте!

Где-то совсем рядом, в нескольких шагах от Андрея, в тумане раздался короткий смешок. Сквозь движущуюся белую поволоку Андрей вдруг увидел их всех. Они стояли у самого края белой мглы, и здесь, у воды, их было намного больше, чем на дамбе и террасах. Они стояли, медленно раскачиваясь. Плечом к плечу. Давай руку. Займи свое место. Музыка как будто стала громче, и следом за ней громче запел детский хор с той стороны реки.

– Ешь, Тимурик, ешь.

Ребенок подавился и закашлял. Легкое дуновение ветра, и Андрей увидел глаза тех, кто прятался в тумане. Как будто им под веки затолкали вареные перепелиные яйца. Это не мой хоровод, сколько бы я ни ездил кругами на тракторе. Я не могу быть с ними заодно. Я живой.

* * *

Игорь вспомнил, как рвущейся материей трещали ветки, когда он, изворачиваясь, продирался наружу. Плотно сплетенные между собой, как стенка кокона. Теперь, когда он стал одним из них, он точно знал, кто сплел этот кокон. Но меньше всего эти люди вокруг были похожи на бабочек.

Игорь пощупал рану. Она оказалась намного глубже, чем казалось сначала. Палец полностью погрузился в дыру в голове и не достиг дна. Человек у потухшего костра, наблюдавший за ним все это время, покачал головой, отвечая на незаданный вопрос. Игорь с силой зажмурил глаза и открыл. Ничего не изменилось.

– Что они со мной сделали?

Человек кивнул на запруду перед плотиной. Игорь встал и подошел к перилам.

Лесное озеро светилось мягким зеленым светом. Далеко впереди, среди крон утонувших деревьев, из воды торчала высокая арка, сделанная из таких же блоков ракушечника, что и дамба. По обе стороны арки стояли статуи крылатых скелетов. В объятьях левого, закрыв глаза, смиренно лежала женщина в длинном платье с изнеможенным лицом. Из рук правого пытался вырваться человек в изорванных средневековых доспехах. Вода была кристально чистой. Глубоко на дне Игорь увидел наполовину зарытый в ил и опрокинутый на бок пассажирский поезд. На вагонах было написано «Кисловодск-Москва», а из открытых окон выплывали огромные черные рыбы. За ним, как будто поезд, прежде чем опрокинуться, протаранил строение, темнели руины музыкальной школы. Он вспомнил безупречную акустику зала ожидания, чистые туалеты и мечты о большом успехе. Великий и могучий Тик-Так разрушил все. Носком кроссовка Игорь столкнул в воду камень, и по воде пошли круги. Круги изогнулись в улыбку.

– Помнишь, как тебе очень хотелось искупаться? – спросила вода. – А валерьянка-то у мамочки давно закончилась. Они даже не смогут похоронить тебя. Теперь ты накупаешься вволю.

Вода рассмеялась, и от ее злого и звонкого голоса прилипшие к затылку волосы распрямились.

– Эй, – позвал другой голос из-за спины. – Держи.

Игорь повернулся. За спиной стоял дед и протягивал ханг. Инструмент был блестящий, ровный и гладкий, как в день покупки.

– И тебе хорошо, и мы послушаем. До утра-то еще далеко.

Игорь взял инструмент и сел на перила. Где-то в лесу, в темноте, запела флейта.

* * *

Дамба осталась далеко позади, но Андрей продолжал бежать изо всех сил, перепрыгивая через камни и коряги, по грязи и по воде. «Сохранить лицо» – фраза перестала что-то значить и перекатывалась в голове, как пивная бутылка по полу машины. Мокрые джинсы липли к ногам. Кроссовки проскальзывали, норовя вывернуть лодыжки. Дыхание сбилось.

Он оборачивался и видел, что позади никого нет, но продолжал бежать. Мелькали голые, как будто скрючившиеся от боли деревья. Ритмично шептали мелкие камни под ногами. Кристально чистая вода слепила отражением вдруг выглянувшего из-за облаков солнца.

Они могли следовать за ним по лесу. (Спотыкаются, падают, рвут на себе одежду и кожу, протыкают слепые глаза. Если только ветки и стволы не проходят сквозь них, как сквозь голограмму). Могли плыть под водой. Люди с такими глазами (Сектанты? Призраки? Зомби? Слепые котята?) могли все что угодно.

Андрей как будто смотрел кино, снятое то ли ребенком, то ли бездарным оператором. Картинка то замирала на месте, то смазывалась. Дрожала, прыгала с места на место. Ноги. Небо. Лес. Река. Разноцветные поплавки в воде сверкали акцентами этой параноидальной киноленты.

Паника. Это называется паника. Хватит. Стой. Остановись. Никого же нет ни сзади, ни в лесу. И они не могут плыть под водой. Это чушь.

Но ноги все равно не слушались. От реки он свернул вправо, через лес, и скоро выбежал к оврагу с мертвыми овцами. И бежал бы дальше, если бы не дом.

Отсюда был виден дом, и он остановил Андрея. Никакого тумана. Никаких призраков. Дом был абсолютно реален. В него не нужно было пытаться поверить. И также абсолютно враждебен. Тут тоже не нужна была вера, это прекрасно ощущалось даже на расстоянии.

Заброшенная самодельная детская площадка. Пустая собачья будка, в которой не так давно жила собака. Трактор. Андрей вдруг вспомнил, где видел того человека у дамбы, который кормил грязью ребенка. На фото он был немного младше и намного опрятней: постриженный, с расчесанной и ровной бородой. Но это точно был он. Андрей вспомнил Зуриду, ее странную мать, призраков из телевизора и сбавил шаг.

Страх изменился. Страх погони стал отступать на задний план. На его место пришло ощущение кружения, удушья и безысходности. Похожее на то, что он чувствовал во время запоев: когда вроде тормозишь, но ситуация вышла из-под контроля, и ты продолжаешь двигаться накатом. Ощущение, как будто его затягивал на дно гигантский водоворот. Один из тех, которые он видел на той стороне дамбы в запруде. Как будто все здесь, на ферме, было специально подстроено, чтобы выманить его сюда и… И что? Убить? Нет. Точно, что нет. Убить было бы намного проще. На дне воронки его ждало что-то другое. Неизвестное. И намного худшее.

Дом стоял неподвижно и самоуверенно. Я не буду бегать. Ты все равно подойдешь и войдешь. Независимо от того, что ты думаешь. И независимо от того, что ждет тебя внутри.