Текст книги "Харам"

Автор книги: Алан Кранк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Кровь.

Она подошла ближе и поняла, что не ошиблась. Ручка ведра раскалилась на солнце и больно жгла ладонь. Собака, озираясь, последовала за ней.

За сараем, у края ямы Зурида остановилась, подняла ведро чуть выше пояса и взяла свободной рукой под дно. Какой необыкновенный запах. Обрывки мыслей, образов и чувств, прозрачными тенями витавшие в голове на заднем плане, вдруг почернели и исчезли. Айза смотрела, не моргая, как будто знала, что сейчас случится самое интересное.

А сейчас мы вам покажем следующий номер. Алле оп.

Зурида аккуратно поставила ведро обратно на землю. Черно-красная жидкость, густо пачкая внутреннюю поверхность ведра, медленно закачалась. Зурида наклонилась к ведру.

И еще раз. Алле оп.

Еще ниже. Нос коснулся теплого, и по черной поверхности пошли круги.

– Зурида! – крикнул из-за сарая Казбек. – Ты опять заснула?

Она замерла и тут же отпрянула. Вожделение исчезло, как разорванный и унесенный прочь порывом ветра туман. Ты в своем уме? Зурида поднялась на ноги и прислонилась спиной к стене.

– Зурида!

Она вытерла лицо рукой и рассмеялась. Как остро озлобившийся в своем отчаянии человек. Сначала тихо, потом громче и еще громче. Собака попятилась назад, поджав хвост. Прекрати. Иди, он тебя ждет. Ведро с кровью Зурида поставила на окно, подальше от собаки.

* * *

На первый взгляд это был обычный вечер: после ужина Казбек отправился в гостиную на диван, Тимурик в манеж, Зурида осталась на кухне убирать со стола. Но при более детальном рассмотрении, можно было заметить, что Казбек смотрит куда-то мимо телевизора и никак не реагирует ни на острые моменты, ни на голы Еврокубка, и что Зурида берет столовые приборы через тряпку, будто они горячие, и так же через тряпку моет их. Даже электронное мычание бегемота, терзаемого ребенком в спальне, звучит как-то жалобно и тревожно.

Казбек думает, что сегодня утром Зурида была похожа не на Спящую Красавицу, а на Мертвую Царевну. В самом плохом смысле. И это не следствие небольших проблем с печенью. Рак, Аллах Всемогущий, это РАК. Онкологическое заболевание – предел фантазии Казбека, ничего более кошмарного представить себе он не может.

Зурида неуклюже моет посуду и думает про бараньи кишки. Ей надоело думать о том, что случилось ночью. Кишки вовсе не обязательно скармливать собаке. Из кишок можно делать колбасу или жировики. Несмотря на недавний ужин, рот набирается слюной, и Зуриде приходится то сплевывать ее, то глотать. Это раздражает еще больше, чем болезненные ощущения, похожие на разряд статического электричества, возникающие каждый раз, когда она прикасается к металлическим предметам. Из крана громко течет вода, но Зурида все равно слышит, как шумит лес за открытым окном.

Ребенок в спальне не думает ни о чем. Ему просто тревожно, и он нажимает на пузо пластмассовому бегемоту все сильней и сильней. Ребенок ничего не знает о том, где ночью была его мать, о том, к чему приводит глоток прокисшего молока выпитый в древнем склепе при определенных условиях, о том, что скоро у него может появиться братик, которого он никогда не увидит, потому что тот навсегда останется внутри мамы или даже станет ей.

* * *

После переселения на диван Казбеку часто стало сниться, что он снова студент. В общежитии у него была такая же жесткая, как диван, кровать с фанерными щитами под сеткой. Иллюзия возникла и в этот раз, он как будто лежал в одиночестве в маленькой комнате на третьем этаже и прислушивался к шуму проезжающих внизу редких ночных автомобилей. Кто-то должен был прийти, и он никак не мог вспомнить, кто. Это была не цепочка мыслей, а единый образ, который вдруг исчез, как только в соседней комнате громко заплакал сын. Казбек проснулся и встал с дивана.

Уличный фонарь разбавлял темноту спальни до серого полумрака. Тимур плакал. Он стоял у бортика кровати и тянул руки между перекладинами ограждений. Во дворе лаяла собака. Большая кровать была пуста.

Сон как будто продолжался, изменившись в форме, но сохранив общий беспокойный смысл. Вчерашняя ночь. Только что ушла сестра, а сам он еще не ложился. Зурида не звонит и не отвечает на звонки.

Как будто…

Большая кровать разобрана, скомканное покрывало валяется на полу. На Тимуре чистая пижама с якорями. Саднит палец, который он порезал, когда сдирал шкуру с овцы. Не включая свет, чтобы окончательно не разбудить сына, Казбек взял его на руки и подошел к окну.

Айза скакала из стороны в сторону в желтом пятне электрического света. То припадала к земле, то с громким лаем и рыком бросалась вперед в темноту. На границе света стоял человек.

О том, что бывшего хозяина подозревали в убийствах, Казбек, конечно, знал. В ауле Ибрагима не любили, и когда он сгорел, на похоронах не было никого, кроме бригады могильщиков. Но одно дело сплетни и домыслы, и совсем другое – коробка с париками, которую Казбек однажды нашел за верстаком в сарае. Зурида была на шестом месяце, Ибрагим больше трех лет прел в земле, а Казбеку нужно было сеять семечку, а не давать показания в полиции. Коробка вместе с ее содержимым отправилась в мусорную яму за сараем. Тлен к тлену.

Увидев человека на краю светлого пятна, Казбек подумал про Ибрагима. Собственную жену в темной фигуре он разглядел только несколько секунд спустя.

* * *

– Что это было? – спросил Казбек.

Он ссутулился над тарелкой с супом, пряча лицо, как будто от утреннего солнца, которое светило ему в глаза. Зурида сидела у противоположного края стола в тени и кормила сына. Ребенок не привык к новой пластиковой ложке, и большая часть яблочного пюре оказывалась на фартучке или на полу. Ночью Казбек уже задавал ей этот вопрос, и, кажется, этот второй раз тоже не последний.

– Мне показалось, что кто-то пришел, – ответила она.

На самом деле с этим «кем-то» они уже были знакомы. Жажда подняла ее с кровати посреди ночи и отвела за сарай. Но об этом Зурида не станет говорить Казбеку. Об этом она не хочет напоминать и самой себе.

Как на шестом месяце, когда меня потянуло на солененькое. Только в сто раз сильнее. И дай бог, чтобы это сходство ничего не значило.

С гор дул холодный ветер, и громко шумела кукуруза. Зурида присела на корточки перед ведром, как будто собралась помочиться. От нетерпения дрожали руки. Кровь в ведре становилась все осязаемей и ярче. Из-за уха выбился локон и упал в ведро, но не утонул. Кровь сильно загустела. В студенистом зеркале отражались ее широко раскрытые такие же черные, как небо, глаза и луна над головой. Весь мир вдруг уместился в ведре, за исключением Жажды. Жажда была слишком велика, чтобы вместиться вообще куда-либо.

– В смысле, кто-то постучал в дверь?

– В дверь или в окно. Не знаю. Я спала, и мне так показалось.

– А потом в три часа ночи ты пошла искать в сарае того, кто постучал?

Нет. Потом губы прикоснулись к дрожащему черному холодцу, и ее вырвало. То, что имело приятный аппетитный запах, оказалось отвратительным на вкус. В ведре появились белые комья из съеденной за ужином вермишели. И в сарай она не ходила.

– Нет.

– И знаешь, что-то мне подсказывает, что прошлой ночью ты была не у тещи.

– Ты можешь позвонить ей.

– Да, могу, но не стану. И ты об этом знаешь. Что происходит, Зурида?

«Что это было?» только другими словами. Хотела бы она знать. Проверяя некоторые свои соображения, она несколько минут назад выставляла босую ногу из тени, в которой сидела, на дорожку света, потом, незаметно от Казбека, макнула палец в пятно от пюре и нарисовала на столе крест. Но ничего не произошло.

– У меня даже слов нет. Что это было? Лунатизм? Вампиризм? Голоса в голове? Сигналы из космоса?

На слове «вампиризм» она вздрогнула, и пюре снова упало на пол. Тимур удивленно посмотрел на пустую ложку у себя перед носом. Еще один маленький сюрприз от мамочки. Хорошо, что ночью она умылась из поливочного шланга и прополоскала рот, прежде чем вернуться в дом.

– Я не знаю, Казбек.

– А я знаю. Если только, конечно, ты не врешь мне. Это твоя так называемая «небольшая печеночная недостаточность», которой ты страдала еще в детстве. Она добралась до мозгов. Нам нужно к врачу, Зурида. И чем быстрей, тем лучше.

– Но мне лучше.

– Нет. Тебе не лучше. Тебе хуже, но ты уже этого не замечаешь. Я позвоню дядьке. По-хорошему, сегодня нужно и ехать, но я обещал Азамату барашка. Так что на завтра.

– Я никуда не поеду, – попробовала возразить Зурида.

– Что?

– Я никуда не поеду, – повторила она. – И пожалуйста, хватит об этом. Давай не будем ссориться и попробуем разобраться вместе.

Она подвинула свою табуретку к Казбеку поближе и взяла его за руку. Уверенно, как будто делала так уже тысячи раз.

– Ну, подумай сам. Я сама без пяти минут врач. И если тебе кажется, что я веду себя как-то странно, то может быть ты просто чего-то не понимаешь. Я знаю, как сильно ты переживаешь, и это правильно, потому что мы семья. И все трудности мы переживем вместе. Ты, я и наш сын…

Расширенные зрачки Казбека застыли на месте. Глаза перестали моргать, и Зурида видела, как на влажную роговицу садились пылинки и липли к ней. Не могли оторваться, как будто тоже слушали. Если запастись терпением и продолжать говорить, то к вечеру его глаза просто высохнут и Казбек ослепнет. От этой мысли ее передернуло. Она не желала ему зла, но он должен был оставить ее в покое. Оставить в покое и не мешать.

* * *

Нельзя сказать, что Казбек недостаточно сильно любил свою семью, напротив, к жене и ребенку он был привязан намного сильней, чем большинство мужчин аула и даже сильней, чем наставляет Священное писание. И тем не менее, здесь, в «Верблюде», в восьмидесяти километрах от фермы, Казбек впервые за долгое время почувствовал себя действительно хорошо.

– Чаще надо встречаться, – сказал Азамат, распечатывая бутылку стоимостью втрое превышающую стоимость заказанного барашка. – Все что хочешь, братан, говори. Я угощаю.

Хаш, тарелка с зеленью, мясная нарезка, лаваш. Зурида вкусно готовила, но Азамат накрыл вообще по-царски.

– Давай за встречу. И за друзей. – Они чокнулись и Азамат выпил первым, – Потому что одиночка – это живой мертвец. Он никого не видит, и его никто не видит. Ты слышишь меня, Казбек? Зачем так пьешь, как неживой? С друзьями так не пьют. И не надо про гаишников. Если вдруг какой кипиш, Гене позвоним. ОСБ любого гаишника раком ставит.

Казбек кивнул, добил недопитую половинку и стукнул рюмкой по столу.

«Живой мертвец, муж Мертвой царевны», – ухмыльнувшись про себя, подумал он, закусил пучком кинзы и снова ничего не сказал про жену, хотя именно желание поделиться с кем-нибудь событиями последних дней и привело его за стол, да и Азамат уже дважды спрашивал, как дома.

– Генка, кстати, мне и номера подогнал. Копейки не взял. Чисто по-братски. Ты видел, да? – Азамат кивнул в окно.

Три семерки выглядели на мерседесе как дорогая уздечка на чистокровном скакуне, а девятка Казбека (припаркованная впритирку, чтобы легче было перекладывать барашка) смотрелась бестолковым деревенским ослом.

– Да. Номера бомба, – согласился Казбек и подумал, что неправильно завидовать другу и неправильно даже про себя называть свою ласточку ослом.

«Но еще хуже обсуждать с кем-то свои семейные дела, – вдруг вспыхнуло в голове. – Ну сам подумай. Твоя семья – это твоя семья». И Казбек почувствовал себя ребенком, который собрался нарушить материнский запрет, хотя и чувствовал, что этот наказ ему дала не мать.

– Так как дома? Шестой раз у тебя спрашиваю.

– Дома? Да ничего. Давай еще по пятьдесят. Ты сначала про себя расскажи.

Дважды просить не пришлось, и Азамат взялся сыпать жизнеутверждающими историями на три неисчерпаемых и тесно взаимосвязанных темы. Женщины. Капуста. Тачки. Казбек часто перебивал его удивленным возгласом «да ладно!» и искренним громким смехом. За это время психологическая установка, полученная от жены перед выездом, растворилась в этаноле целиком и без осадка. После седьмой рюмки и до дна бутылки Казбек рассказывал про себя. Сначала он пытался преподнести все так же весело, как Азамат, с высокой долей здорового цинизма и иронией, но выходило глупо. Тогда он перестал кривляться и рассказал как есть.

– Ты слепой или тупой, братан? – перебил Азамат, не дожидаясь окончания. – У тебя жена налево ходит, пока ты там кукурузу свою сеешь-веешь.

– Говорю тебе, болеет она. Еле на ногах стоит.

– А этими вещами в основном лежа занимаются.

– Зачем так говоришь?

– А зачем ты как дурак себя ведешь?

Они поссорились. Потом помирились. Потом Азамат собрался к Казбеку в гости, чтобы все уладить, и только телефонный звонок какой-то Марины смог заставить его пересмотреть планы, и в десять вечера они расстались.

На обратном пути на заправке Казбек купил сыну игрушечный грузовичок «Ман» (светомузыка, пульт управления, аккумуляторы с зарядом на два часа, две тысячи рублей со скидкой). Домой он вернулся в полночь. Тимур спал, а Зурида ждала мужа. Она молча лежала в темной комнате с открытыми глазами и терпеливо ждала, когда он, наконец, погасит свет на кухне и ляжет на диван.

* * *

Луна была похожа на водянисто-серый глаз великана, глядящего из темноты в окно. У отца тоже были серые глаза.

Не спится, дочка? Это хорошо. Я жду тебя.

Она не спала, но и не бодрствовала. Отчасти из-за усталости, отчасти из-за Жажды она погрузилась в то состояние, когда мысли перестают подчиняться привычным алгоритмам, сворачивают с наезженных маршрутов и забираются в темные и узкие норы. Как дороги в Рим, все норы вели к древнему могильнику. Зурида проглотила переполнявшую рот слюну и перевернулась на другой бок. На полу, рядом с детской кроваткой, сидел подаренный снохой гиппопотам и смотрел на нее. Обезьяна там, гиппопотам здесь, второй день она находилась под присмотром детских игрушек. Когда сгорел дом (этот самый дом вместе с прежними хозяевами), в пепелище нашли много таких же пластмассовых нянек.

Из зала доносилось прерывистое похрапывание. Казбек редко храпел, только когда болел простудой или выпивал больше рюмки. Отвратительный запах перегара чувствовался даже здесь, и все же было даже хорошо, что сегодня он пьян. Когда полоска лунного света добралась до второй полки книжного шкафа, Зурида встала.

Если он вдруг проснется, я скажу, что соскучилась.

От возбуждения и страха, но не перед Казбеком, а перед собственными намерениями, тело покрылось гусиной кожей. Ничего. Ему не станет от этого хуже. Он вообще ничего не заметит.

Днем она пыталась решить эту проблему по-другому. Заперлась в ванной (как будто Тимур мог вдруг вылезти из кровати и отправиться помочиться в туалет), надела резиновые перчатки, разломала новую насадку на бритву и вытащила два узких лезвия. Несмотря на безобидный внешний вид, узкая заостренная планка с первого раза рассекла запястье на нужную глубину. Не вдоль, как советовал Ахмед. Пока что не вдоль.

Кровь текла неестественно долго. Ранка, как будто закрывалась, когда она переставала пить, и снова открывалась, когда она прикладывалась. В слюне было что-то, вроде гепарина, что-то, что не давало крови свернуться. Крови было одновременно и много, и мало. Так пить – все равно, что наполнять ванную, зачерпывая ковшом воду из нее же, она не утолила голод, но кое-что поняла.

Добравшись до дивана, Зурида села на край. Муж спал, скрючившись у стены и касаясь ее лбом. Дыхание было глубоким и ровным. До самого конца она не верила, что сможет это сделать.

Чтобы не испачкаться, Зурида сняла с себя ночнушку и приготовилась в полумраке искать вены на руке, нащупывать или подсвечивать телефонным фонарем. Но фонарь не потребовался. То, что поселилось в ней, знало, как все устроить. От запаха пота Жажда стала еще сильней. Ни о чем ни думай. Вообще ни о чем не думай. Она закрыла глаза и вверила себя вдруг проснувшемуся чувству.

Скользнув по шее, язык нащупал нужный бугорок и остановился. Она прижалась губами к шее чуть плотнее, смочила слюной и ухватила зубами невидимый, спрятанный под кожей шнур. Прикусила. БОЛЬ. На глаза набежали слезы. Зубы подвернулись так, что еще немного – и она вывернула бы их с корнем. Папа на небесах, должно быть, смеялся от счастья.

Следующий номер нашей развлекательной программы называется «Беззубый вампир»! Встречайте Великолепную Зуриду! Спящую Красавицу, Ведьму и Вампира в одном лице!

Дрожа, Зурида встала с кровати и направилась к себе в комнату. Банка от «Нескафе Голд» стояла на подоконнике, там, где она оставила ее, когда перешивала пуговицы на джинсах, тут же лежала стопка с глаженым бельем. Зурида взяла сверху сорочку и накинула на руку. Высыпала все из банки на подоконник. Катушку с нитками, из которой торчала игла, она нашла практически сразу.

Сейчас он проснется. Еще и эта тряпка, через которую она держит иглу, мешает сделать все аккуратно. Не может быть, чтобы он ничего не почувствовал.

Игла миллиметр за миллиметром уходила вглубь под кожу, пока не наткнулась на упругую стенку артерии. Зурида слегка надавила, прошла иглой еще пару миллиметров и остановилась. Нельзя просто вытащить. Руки дрожали, как у паралитика. Она наклонила иглу и резко рванула вверх, разрывая плоть. Казбек застонал. Хотел перевернуться, но она мягко удержала его на месте. Тонкая теплая струйка, с неприятным привкусом алкоголя, потекла в рот. Медленней. Нельзя так быстро, сердце должно подстроиться к падающему давлению. Она заткнула языком ранку и немного подождала. Кровь медленно растекалась по стенкам желудка. Не отрываясь, Зурида покосилась в окно. Из окна был виден лес. На краю леса стояли призраки.

Всем привет. Я превратилась в пиявку. Огромную медицинскую пиявку. Это из-за того, что я училась в меде. Клятва Гиппократа и все такое. Алкоголь повышает давление – и вот, приходится спасать мужа. Не надо охать и закатывать глаза, пиявка – это не так уж и плохо. Ничем не хуже, чем, скажем, гиппопотам, или обезьяна, или щенок с пересохшими глазами. Такие вот дела. А теперь пошли вон, придурки! Не мешайте!

Она отвернулась и сделала еще глоток. Живот мужа под покрывалом стал двигаться заметно чаще. От этой перемены у нее повлажнело между ног и по подбородку потекли слюни. Живот вздымался и снова опускался. Небольшой животик, которого немного стеснялся Казбек и который она всегда старалась не замечать. Раньше. Немужественно. Зато очень аппетитно. Кожаный мешок с теплыми мягкими кишками. Сбоку в темноте вдруг что-то зашевелилось. Зурида оторвалась от Казбека и резко повернулась.

Проклятие, кто там еще?

Сквозь дверной проем был виден торец детской кроватки, за прутьями чернел силуэт. Намного ниже, чем взрослый человек, но выше, чем Обезьяна или Гиппопотам. Человечек стоял неподвижно, крепко вцепившись обеими руками в прутья ограждения. Лунные блики становились все больше в его расширяющихся зрачках. В мягком полумраке они были также хорошо видны, как кровь Казбека на ее лице. Сын даже не плакал, а тихо скулил от ужаса.

Не кричи. Не вздумай кричать. Слышишь?

Или я тебя съем.

* * *

В комнате было светло. На кухне звякали сковородки, в окно билась муха, из спальни доносились звуки электронного пианино. Казбек откинул покрывало и обнаружил, что диван не застелен, а сам он забыл перед сном снять штаны. В больной голове блеяли воображаемые овцы. Вчера не покормил и не загнал. Вместо этого долго разговаривал на пороге с собакой. Часы показывали начало десятого.

– Салам алей кум, Тимати, – Казбек заглянул в спальню к сыну.

Тимур отбросил игрушку в сторону, встал и подошел к спинке кровати.

– Твоему Гиппопо больше не придется ходить пешком. В его тачке есть убойная музыка, светодиодные фонари и система экстренного торможения при объезде препятствий. Короче, круче чем «мерседес» у дяди Азамата.

Глаза у сына загорелись, как будто он не только все услышал, но и все понял. Казбек поскреб ногтями щетину на подбородке, пытаясь вспомнить, куда дел грузовик. Выходило, что так и не вытащил из машины. Удивительно, как он сам добрался. Буквально привели ноги.

– В общем, пока жди. Презентация минут через сорок.

На полу в ванной валялись грязные вещи. Отражение в зеркале было белым, как зубная паста, а на шее, чуть ниже того места, где заканчивалась щетина, чернела ранка с припухшими краями размером со спичечную головку. Казбек потрогал ранку пальцем.

– Вот, дрянь.

Брюшко клеща было уже оторвано, а в ранке осталась намертво вцепившаяся голова. Огромная голова, которая будет преть и нагнаиваться. Казбек придавил припухлость пальцами, но изнутри ничего не вышло. Весной, удаляя у него такого же кровопийцу из-за уха, Зурида советовала сделать прививку от энцефалита.

– Зурида! – позвал он жену.

Звон кастрюль за стеной стих.

– Ты птицу не кормила?!

– Нет. Не смогла, – она вышла с кухни и подошла к двери ванной. – Я же просила не отвязывать собаку.

Про собаку разговор действительно был. Айзу перемкнуло. Еще весной он собирался свозить ее на вязку в Суворовскую, но сначала культивация, потом одно за другое, а с июня стало совсем не до собаки.

– А барашка?

– И барашка вместе с птицей.

Черт. Казбек плеснул себе воды в лицо. Утро обещало быть намного насыщеннее, чем хотелось.

* * *

До болезни она чаще носила сына на руках и, только отправляясь проведать маму, сажала его в коляску. С тех пор многое изменилось. Двенадцать шагов вперед до вытоптанного собакой пятака. Двенадцать шагов назад до залихватски вывернутого Казбеком после вчерашней пирушки переднего колеса машины. Солнце жжет и слепит. Остановки и развороты четко перед границей тени и света – так, чтобы оставаться в тени.

Зурида с силой толкала коляску вперед. Тимура трясло. Коляска подпрыгивала на камнях и спотыкалась, подворачивая колесики. Никакого плача. Никаких капризов. Она научилась успокаивать ребенка так же хорошо, как уговаривать мужа. Образцовый ребенок, если не обращать внимание на мятую майку и пыль, прилипшую к размазанной по лицу каше. Потом переоденемся и вытрем. Двенадцать шагов вперед. Двенадцать назад.

Утром она прочла про восстановительную диету для доноров, и на ужин будет осетинский пирог с говяжьей печенью. Всего триста грамм минусом, а Казбек уже едва держится на ногах. Но ей лучше. Немного жарко в зимних перчатках, и по-прежнему качаются передние зубы, но не тошнит, не болит голова, не саднят порезы на пятках, и еще кое-что. В ауле к мечети подвезли плитку, и сквозь рокот трактора, работающего в поле, она слышит, как переговариваются грузчики. Не может слышать, но слышит.

Двенадцать шагов вперед. Двенадцать шагов назад. Зурида смотрит под ноги и вспоминает то, чего помнить не должна. Тень от тутовника ей кажется жидкой и рваной, не то что тень от винограда, который когда-то рос перед входом и закрывал окна. Деревянный смоленый кол на углу забора – это все, что осталось от шпалеры. Хороший кол. Крепкий. К нему когда-то привязывали лошадей.

Она думает о том, как хорошо было бы сейчас снова оказаться в колодце. Там прохладно и тихо. Можно было бы взять с собой Тимурика. Ему бы там точно понравилось. Она мягко улыбается себе, как тайному сообщнику, и рот изгибается неузнаваемой линией. И ей самой кажется, что улыбается вовсе не она.

Можно было бы сказать Казбеку, что Тимур умер во сне.

Гениально. Так просто. Все гениальное просто.

Сзади лязгнул металл, и Зурида резко обернулась.

Громыхая цепью, собака вылезла из будки и зарычала. Все это время Айза беззвучно наблюдала за изменившейся хозяйкой, пока вдруг не прочла у нее на лице что-то совершенно невообразимое.

– А это еще что такое? Ты мне угрожаешь? Успокойся, пожалуйста. Между «подумала» и «сделала» огромная разница. Это же мой сын, и я его люблю. Правда, Тимурик?

Зурида склонилась над коляской. Ребенок вжался в сиденье, а потом вдруг скривился и отвернулся. Запах. За сегодня она уже трижды чистила зубы, и все равно – как будто поела из кучи за кошарой. Она посмотрела на шею сына. Взгляд буквально прилип на несколько секунд к синей жилке, и во рту пересохло. Жажда. Триста грамм бесконечно мало для чувства, которое не умещается ни в ведре, ни в человеке, ни в чем-либо еще. Тимур захныкал и громко залаяла собака. Зурида зажмурила глаза, сбрасывая наваждение, и снова их открыла.

– Заткнитесь вы оба! Или я не знаю, что сделаю!

И они оба – и ребенок, и собака – вдруг замолчали.

* * *

Нальбий надевал второй кроссовок, когда его позвала сестра.

Ну да, точно. Мама рассказала, с какой скоростью ехать в Советскую и как вести себя на дискотеке, отец напомнил про ЕГЭ (какое ЕГЭ, папа, – сейчас каникулы) и обозначил час, после которого он может оставаться ночевать на улице, а вот напутствие от младшей сестры Нальбий получить забыл.

Он разулся и пошел к Белле.

В желтом полумраке детской – снова упало напряжение в сети – в окружении ободранных пупсов и лошадок сестра выглядела болезненной и никому не нужной. Тусклый свет был даже хуже, чем свет моргающий, который случался, когда дядя Гаджи работал со сваркой.

– Что случилось, шипху[2]2
  Шипху – сестра (адыге).


[Закрыть]?

– Беда случилась, Нальбий. Вот, посмотри, – не поднимаясь с пола, сестра протянула ему Катю. – Сможешь сделать?

– Опять?

Кукла Катя не нравилась Нальбию. Во-первых, у бабушкиного подарка, найденного на чердаке, все время что-то отваливалась, а во-вторых, кукла выглядела зловеще живой. Даже с оторванными конечностями. Особенно с оторванными конечностями. Особенно, когда он брал ее в руки.

Она была небрежно одета и выглядела взросло. Ситцевая блузка на двух пуговицах, которую можно снять одним движением руки, без вопросов и без возражений. Катя выглядела согласной на все. Покорной до учащенного сердцебиения и тяжести в паху. И еще это русское имя. Он ненавидел себя за эти гадкие мысли и в то же время не мог от них избавиться, как ни старался.

Нальбий небрежно взял куклу и отвалившуюся часть – на этот раз это была черепушка с волосами. Редкие белые волосы очень неприятно сочетались с детским лицом игрушки. В полой голове виднелись проволочки и грузики – механизм моргающих глаз. Из-под перекошенной блузки выглядывал холмик пластмассовой женской груди. Нальбий почувствовал омерзительное возбуждение, как если бы смотрел на совокупляющихся лошадей или собак. Чтобы думать правильно и не думать неправильно, отец советовал молиться, но эти мысли были настолько грязными и мерзкими, что уже само упоминание о них в обращении к Всевышнему должно было быть смертным грехом.

Не разбираясь толком, где на макушке перед, а где зад, он приставил черепушку и прихлопнул ее ладонью. Щелкнуло заподлицо. Кукла закрыла глаза, выдержала паузу, а потом открыла, как будто вернулась к жизни.

– Ты бы лучше порисовала, – сказал он сестре, потом перевел взгляд на тускло горящую лампу. – Ну, или с котом поиграй.

– Кот не умеет говорить.

– А Катя умеет?

– А Катя умеет, – с расстановкой ответила сестра, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющимся, – но только, когда мы одни.

Сестра посадила Катю к стене, и та вытаращилась на Нальбия пустым взглядом пластмассовых глаз.

– И о чем она говорит?

– О тебе. Она все время говорит мне только о тебе. Мне кажется, что ты ей очень нравишься.

* * *

Зурида чувствовала, что ей снова нужно в Дом Смеха. Зачем? Почему? Будет ли этот раз последним? Ничего этого она не знала. Приготовления ко второму визиту были не такими долгими и основательными, как к первому. Перед ужином она «убедительно» поговорила с Казбеком, приправила упаковкой «Цетрина» осетинский пирог и еще одну таблетку бросила в детскую бутылочку со смесью. Мамочке нужно ненадолго отлучиться, и она хочет быть уверена, что в ее отсутствие все будет хорошо.

Айза провожала ее громким лаем. Трехдневная голодовка ничему не научила тупую сучку. Жду не дождусь, когда Хохотун закажет какое-нибудь животное. При мысли о древнем демоне сердце застучало быстрее и громче.

Как он выглядит, если его вообще возможно увидеть? Великан с глазом-луной, вписанный в пейзаж, как на картинах Сальвадора Дали? Дохлый щенок? Обезьяна? Или босоногая женщина, бегущая сломя голову по ночному лесу?

В принципе, кажется, подходит любой ответ из предложенных.

Она быстро добралась до вершины горы, быстро спустилась с обрыва на Ступеньку Годзиллы, быстро забралась в древний колодец. Все ускорилось. Сама она стала тверже в намерениях и физически крепче. Может, не олимпийский чемпион по легкой атлетике, но… Скажем, если бы ей пришлось навестить Казбека сегодня ночью, то она не стала бы тратить время на выдумывание легенды и почти наверняка управилась бы без швейной иглы.

В древнем склепе было прохладно и тихо. Она села у стены и достала телефон. Четыре джи. Интернет работает в сто раз быстрее, чем дома. И мозги работают так же быстро, как интернет. Теперь уже нет сомнений в том, что у нее появилась дополнительная память. Помимо разного прочего, она помнит, как сидела здесь, на этом самом месте, много лет назад. И точно так же слева чуть выпирающий из кладки блок давил в спину чуть выше поясницы, и красный свет заката ровным полумесяцем лежал на дне, едва не касаясь ног. Телефоны тогда еще не изобрели, и в руках у нее было явно что-то другое.

Зурида забила запрос в поисковик и склонилась над экраном.

«Гипноз – временное состояние, характеризующееся резкой фокусировкой внимания и высокой подверженностью внушению. Гипнотическое воздействие известно более трех тысяч лет. Оно применялось жрецами Древнего Египта, Индии, Тибета, врачевателями Востока».

Да, интернет можно было бы почитать и дома, но чтение было лишь способом чем-то занять себя, пока внутри проходило кое-что действительно важное.

«Издавна считается, что кровь обладает высокими питательными и целительными свойствами. Еще Плиний в «Естественной истории» писал о страдающих падучей, которые употребляли кровь гладиаторов непосредственно из ран, а самый известный европейский средневековый хирург Болонье в «Трактате по хирургии» говорит об употреблении крови по поводу лечения затвердений после переломов или при болезнях суставов и нервов. В современном мире сырую кровь тюленей и оленей употребляют некоторые северные народы. Россия и страны бывшего СССР производят сладкие батончики «Гематоген» с содержанием крови крупного рогатого скота, первоначально созданные для лечения анемии».

Воспоминание из далекого прошлого вдруг стало намного четче и сочнее. Тогда, много лет назад, в руках у нее было что-то съедобное, похожее на скрученную огромной улиткой домашнюю колбасу, но намного вкуснее. Мягкое и влажное. И это тепло не имело никакого отношения к печке. Оно буквально грело душу.

«Статья 105 УК РФ. Убийство, то есть умышленное причинение смерти другому человеку – наказывается лишением свободы на срок от …».

Она резко отвернулась. Какая-то часть ее сознания вдруг устремилась в неправильное русло, и это следовало немедленно пресечь. Экран потух, и колодец погрузился в темноту.