Текст книги "Печатница. Новый тираж (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Глава 7
Вранов

Священник начал проповедь, а я потер правую руку, еще раз окинув взглядом прихожан. Я намеренно не пошел сегодня в главный собор, потому как настроение с утра не располагало к светским расшаркиваниям и учтивым поклонам, которых было бы не избежать там, где собирался высший свет Светлоярска.

Для воскресной службы я выбрал небольшую церковь. Ту, которую для посещения выбрали мои люди. Кроме них здесь были мещане, купеческие приказчики и всего пара офицеров. Неудивительно, что мальчишки отвлекались на эполеты – потому я выбрал место в стороне и в тени, чтобы не привлекать лишнее внимание.

Я давно перестал искать в церковных службах утешение. Порой они, напротив, лишь бередили старые раны или напоминали о новых проблемах. Зато хотя бы здесь все было логично, привычно и предсказуемо. В моей жизни в последнее время предсказуемости было меньше, чем хотелось бы. Особенно после переправы, где чужая халатность все равно стала моей ответственностью.

Перекрестившись, я снова посмотрел поверх голов, прежде чем успел себя остановить. Того, кого искал, не находил. Это было ожидаемо, потому что я был не в кафедральном соборе, а здесь. Намеренно. Официально – со своими людьми.

После окончания службы я подошел к кануннику и перекрестился. Две свечи – родителям. Тоска по ним уже давно не терзала душу. Мать умерла так давно, что память о ней складывалась больше из чужих слов, миниатюры, которую долгие годы хранил отец, и ее молитвенной книжки. Отца я знал лучше, но без душевной близости. Он любил. Как умел.

Третья свеча – за всех, кто остался на Кавказе, только не в гарнизонах, а в земле. Тех, чьи жизни зависели от меня, тех, от которых зависела моя жизнь. Их было много, имен я не знал.

А вот четвертая… Я зажег ее не сразу. Сперва невольно нащупал через ткань во внутреннем кармане пуговицу. Медная, чуть подернутая зеленью, с неровным краем. Рука дрогнула, когда я зажигал фитиль и мне пришлось задержать дыхание, чтобы дрожь не была заметна, пока я ставил свечу в подсвечник.

С Егором было труднее. Это был тот долг, который было невозможно оплатить ничем и никогда. Его жизнь – за мою. Священник тогда сказал, что по милости Божьей он умер быстро. Я лишь стиснул зубы и промолчал. Когда вышел из госпиталя – самым некрасивым образом напился. Всего раз, потому что легче не стало. Да до сих пор не легче.

Перекрестился и вышел, вновь унося с собой тупую боль и тяжесть долга.

На крыльце увидел двоих, что только начали оправляться после горячки. Бледные, с синяками под глазами – и уже на службе. Их рвение можно было бы назвать силой духа. А можно – глупостью. Я все же склонялся бы ко второму. Как в случае с баронессой Лерхен, которая готова скорее лишиться чувств, чем отступиться от своих слов.

Я нахмурился от этого непрошеного сравнения. Глупо же сравнивать девицу с солдатом. Хотя баронесса Лерхен вообще не вписывалась в какие-то привычные сравнения.

Я подошел к тем двоим. Первый из переболевших вытянулся передо мной так резко, что едва не качнулся.

– На ногах? – спросил я.

– Так точно, ваше превосходительство.

Голос бодрый, а лицо серое. Второй делал вид, что он еще более здоров.

– Пока без караула.

Они удивленно, почти испуганно, заморгали.

– Ваше превосходительство, но мы…

– Без караула, – повторил я. – И если что не так – сразу до врача. Мне мертвые храбрецы не нужны. Все понятно?

– Так точно!

Они ответили почти хором. Я кивнул и спустился с крыльца. Там меня перехватил Рябов, доложил о положении дел с испорченной упряжью и деталью для типографии Лерхен. К концу недели обещают сдать деталь на первую приладку. Я снова кивнул.

Прикажу Градскому доложить Варваре Федоровне. Нет, пожалуй, напишу записку.

До губернаторского дома можно было доехать, но я пошел пешком. Мне нужно было пройтись.

Потому что я мысленно снова вернулся ко вчерашнему разговору с баронессой. К той его части, когда она сказала, кого выбрала на роль рисовальщика. Я почти не удивился, когда им оказалась женщина. Но княгиня? Нет, девиц, конечно, учат рисованию. Даже купеческих дочерей, особенно, если отец семейства достаточно амбициозен.

Обычно это натюрморты, пейзажи, статичные картины. Но то, что мне вчера показала Варвара Федоровна… Совсем не было похоже на женскую руку. И в то же время было.

Я дал согласие на пробную работу – в конце концов, я почти ничего не терял. В худшем случае я получил бы подтверждение собственным сомнениям. Но сам себе я должен был признаться, что баронесса Лерхен до сих пор редко ошибалась в том, что касалось типографии.

Эта мысль понравилась мне еще меньше.

У губернатора я был ближе к обеду. В передней лакей принял шинель и фуражку, сообщил, что Андрей Кириллович в гостиной, и я прошел к нему.

Дубровский сидел у камина, но его лицо вовсе не было похоже на лицо человека, лишенного забот. Почти все время, что я его видел, он словно решал загадку мироздания, не меньше. Губернатор поднялся мне навстречу, мы обменялись приветствиями.

– В соборе вас не видел, Николай Алексеевич, – сказал он, указывая на кресло рядом с собой.

– Был в приходской, – спокойно ответил я. – Там мои люди.

Он кивнул, осведомился о последних вестях с Кавказа, спросил, построил ли я новые маршруты для дальнейшего пути и скорее ради приличия уточнил, как здоровье солдат, что лежали с горячкой. Разговор был немногословный и без попыток сделать вид, что мы с губернатором больше, чем хозяин и его незваный, но, как мне хотелось надеяться, не сильно обременяющий гость.

Дверь открылась, и вошел Градский. Он поприветствовал губернатора, затем меня.

– Ваше превосходительство, позволите?

– Говорите, – я кивнул.

– Через трактир Еремеева после обеда идет оказия на тракт. Один младший офицер берется довезти письма до следующей станции, дальше передаст почтовому смотрителю. Наши собрали записки. Я хотел уточнить, не будет ли от вас личного отправления.

Я посмотрел на пламя в камине и задумался. Домой мне писать некому – управляющий справится и без меня, двоюродные сестры заняты своей жизнью. Да и кому важно, что я застрял в некоем губернском городе вместо того, чтобы ехать к месту службы.

– Нет.

Градский помолчал, словно ожидая, что я передумаю.

– Тогда, с вашего позволения, отобедаю у Еремеева и там же соберу остальные письма, – наконец, сказал он.

– Ступайте, – сказал я. – Только следите, чтобы излишняя учтивость не мешала вашим делам.

Градский уже поклонился, собираясь выйти, когда в гостиную вошли дамы. Мы поднялись.

Анна Викторовна появилась первой, за ней – Белозерова, Покровская и Арсеньева. Дамы заняли диван у стены. Губернаторша села так, чтобы видеть мужа. Белозерова устроилась спокойно, без лишних движений. Арсеньева заняла место, которое позволяло бы видеть всех присутствующих. Взгляд ее я тоже оценил.

Я поклонился и собирался вернуться к креслу, когда дверь открылась снова.

Вошла Варвара Федоровна, полностью нарушая мои планы сегодня не встречаться с ней.

Она сделала реверанс всем сразу, без суеты и без той натянутой робости, которой молодые девицы гордятся. Синее платье, белый воротник – скромно, даже излишне сдержанно. Только с ее рыжими волосами и светлой кожей с веснушками полная незаметность все равно не выходила. Волосы были убраны гладко, но несколько прядей у виска уже выбились. Для другой девицы это выглядело бы небрежностью, но только не для баронессы Лерхен.

Она держалась прямо, кажется, усталость на лице была заметна меньше, чем вчера. Но я все же отступил от кресла:

– Прошу, Варвара Федоровна.

Баронесса посмотрела на меня прямо, как делала это всегда. Без наигранного смущения. Однако в этот раз ее щек все же коснулся румянец. Или мне показалось?

– Благодарю, ваше превосходительство.

Показалось. Почти убедил в этом самого себя.

7.1

Варвара Федоровна села, аккуратно расправив юбку. Я остался стоять еще мгновение, затем отошел к камину. Градский бросил на баронессу взгляд, слишком живой для того, кто ездит к барышне только по поручениям. Затем он очень ловко переместился по гостиной ближе к окну и подальше от двери, хотя, если мне не изменяла память, он собирался уходить, чтобы пообедать у Еремеева.

Но формально я ничего не мог ему сказать. Особенно при некоторых дамах.

Я посмотрел на Белозерову и Арсеньеву. И если первая, как я уже успел заметить на балу и после, весьма благоволила баронессе Лерхен, то вторая смотрела на всех так, будто в этот момент мысленно заряжала мушкет.

Губернаторша первой нарушила молчание и спросила баронессу о заседании опеки. Андрей Кириллович предостерегающе взглянул на жену, но Анна Викторовна сделала вид, что не поняла. В этом доме тоже что-то менялось, и губернатор пока не знал, как с этим быть.

Не мне его судить, учитывая все обстоятельства жизни этого дома.

Варвара Федоровна умела говорить о неприятном прямо и без просьбы о сочувствии. При других она вообще редко позволяла себе чувства – будто дело было ширмой, за которой можно спрятать и усталость, и уязвимость.

Для девицы, которую пытаются представить неспособной вести дело, редкая выдержка. И упрямство.

– Попечение отложили на две недели, до проверки обстоятельств, – ответила она, держа спину прямо. – Но типографию у меня в четверг не отняли, и уже за это я должна быть благодарна.

Она ровно на миг перевела взгляд на меня. Я сдержанно вежливо улыбнулся. Мы оба были там, оба знали, как повернулось дело, и что теперь предстояло баронессе.

– Отсрочка – не поражение, Варвара Федоровна, – сказал я. – Особенно когда противоположная сторона рассчитывала на немедленное решение.

Конечно, она знала, что я прав. Но это не отменяло всей тяжести опустившихся на нее дел, даже если не брать в расчет только типографские заботы. Баронесса перевела взгляд на Белозерову, а потом и на Арсеньеву. А та, кажется, только и ждала этого момента.

– Как приятно, когда заседание Дворянской опеки внезапно обретает сходство с военной кампанией, – укол был в мою сторону, да только смотрела Елизавета Михайловна на Варвару. – Сразу становится понятно, кому где стоять и откуда ждать выстрела.

Однако на лице баронессы не дрогнул ни один мускул. Не было ни смущения, ни досады, ни испуга. Она словно изучала Арсеньеву в ответ, только в свойственной ей манере – спокойно и деловито.

Анна Викторовна поспешила сгладить момент и спохватилась, что ее ответ пришел слишком поздно. Но баронесса с легкостью признала свою ошибку. Там, где многие мужчина попытались бы найти причины в чем угодно, от слуги до ненастья.

– Нашлись люди, которые прислали мне подробные инструкции, как поступить, и я намереваюсь ими воспользоваться, не отступив ни от одного пункта, – произнесла баронесса, выразительно посмотрев на губернаторшу.

И здесь на удивление синхронно оба супруга сделали вид, что совершенно ни при чем. Примерно так же ни при чем, как мое появление в присутствии.

Затем я перевел взгляд на Варвару Федоровну. Ее пальцы чуть дрогнули на складках платья, но она только сильнее выпрямилась. В ее скромной улыбке была благодарность, но мне показалось, что она же и зарождала в баронессе тревогу.

Теперь она была вынуждена принимать помощь – ту самую помощь, необходимость которой я сам же поставил ей в упрек. И уже не имело значения, что именно я тогда хотел сказать.

Варвара Федоровна могла отойти от советов, чтобы как можно меньше опираться на других. И в этом была самая главная опасность для нее самой.

– Если инструкции подробны, следуйте им, – сказал я.

Баронесса не подняла на меня взгляд, рассматривая свои тонкие кисти с бледной, почти прозрачной кожей.

– Я постараюсь, ваше превосходительство.

Этот ответ был весьма в ее духе. И мог означать только одно: она готова принимать помощь ровно до того мгновения, когда снова сможет рассчитывать только на себя.

Я не мог понять, меня это больше удивляло или возмущало.

– Сделайте это. «Старалась» – это не действия.

Глаз она так и не подняла, но упрямо поджала губы. Пожалуй, в этот момент мне больше всего хотелось переубедить ее. Однако я понимал, что мои слова снова прозвучали как обвинение.

Арсеньева, и так долго сидевшая молча, не смогла пропустить моего участия в этом обсуждении.

– Как воодушевляюще, – язвительно сказала она. – Дамы у нас теперь получают инструкции, генералы – командуют исполнением, губернатор одобряет законность. Светлоярск решительно вступает в новую эпоху.

– Елизавета Михайловна, – осадила ее Покровская.

– Что? Я говорю с восхищением. Просто, как всегда, без должной сладости, – Арсеньева ответила с таким видом, будто и впрямь не понимала, за что ее осадили.

– Сладости будут за обедом, – заметила губернаторша, произнося вслух то, о чем догадывался каждый в этой гостиной. – Если Тихон Савельевич, наш повар, не решил, что в пост нам достаточно хрена.

Арсеньева улыбнулась, оценив замечание.

– Возможно, хрен за сегодняшним столом может оказаться самым уместным из блюд.

Желание оставаться на обед слабело. Но Градский явно никуда не собирался, а у баронессы, похоже, были свои причины остаться. Этого хватило, чтобы я не стал откланиваться.

Следующие гости почти заставили меня пожалеть об этом. Лакей объявил Марью Петровну Ладынину с дочерью.

Марья Петровна и Елизавета Павловна вошли с тем сдержанным достоинством, которое приличествует женщинам из семей офицеров. Мать поздоровалась со всеми, а мне поклонилась чуть ниже, чем следовало, подчеркивая то, что это уже не первый разговор. Дочь посмотрела коротко, робко и сразу опустила глаза.

Мне ничего не оставалось, как ответить им внимательнее, чем случайным знакомым. Я помнил и про свое обещание. И понимал, что помимо этого обещания Марья Петровна преследует и свои цели. Как и другие дамы, являющиеся с дочерьми к губернаторскому обеду «засвидетельствовать свое почтение».

– Рад вас видеть, – произнес я вполголоса. – Надеюсь, вам чуть менее тревожно.

– Благодаря вам, – так же тихо ответила Ладынина-младшая.

А я невольно посмотрел туда, где сидела Варвара Федоровна.

Она тоже взглянула на вошедших. Быстро, почти незаметно. На Марью Петровну, на ее дочь, на меня. По ее взгляду я понял: встречу у полицейской части она запомнила. И картинка для нее сложилась быстро.

Варвара Федоровна позволила себе быстро исчезнувшую с губ усмешку, дернула манжету и отвела взгляд.

Я выпрямился и сделал шаг ближе к камину, отходя от Ладыниных. В моих действиях не было ничего предосудительного или двусмысленного. Но все же мне стало неприятно от того, что Варвара Федоровна могла увидеть эту сцену иначе. Как особое внимание. И еще неприятнее было то, что меня это задело.

Анна Викторовна приветствовала Ладыниных, затем легко включила их в общий круг так, чтобы они не почувствовали себя лишними. Дубровский наблюдал за женой с привычным спокойствием, но во взгляде было тщательно спрятанное волнение. И я понимал почему: Арсеньева бросала весьма заинтересованные взгляды на каждого, кто собрался в гостиной. Особенно – на баронессу Лерхен.

Приглашение на обед в этой ситуации выглядело больше как оповещение о начале второго раунда.

Я предложил руку Ладыниной-младшей и очередной раз посмотрел на Градского, мысленно напоминая ему, что он собирался отобедать в трактире. Он слегка наклонил голову, мой взгляд понял и учтиво оказался рядом с Варварой Федоровной. Поручик что-то очень тихо ей сказал, а она ответила ему сдержанной улыбкой без попытки проявить наигранную скромность.

Случайность вышла слишком удобной

За столом говорили о дорогах, почте, распутице и ранней весне. О пойманном на днях колоднике и героическом поведении Строганова. Ничего опасного – на первый взгляд. Но как правило именно в таких разговорах решалось, о чем город будет говорить следующие несколько дней.

Марья Петровна снова вернула разговор к службе сына, давая дочери возможность оказаться не просто молчаливой барышней, а сестрой офицера.

Градский делал вид, что занят рыбой, но всякий раз оказывался готов помочь Варваре Федоровне раньше лакея. Сама баронесса почти не вмешивалась. Сидела прямо, отвечала, когда к ней обращались, и я был почти уверен, что думала о своих делах. Как обычно.

Белозерова время от времени поглядывала на нее, а Арсеньева ждала повода. Анна Викторовна старалась делать вид, что расслаблена, однако слишком хорошо видела, когда и как стоило увести разговор в безопасное русло. Дубровский с другого конца стола следил со сноровкой бывалого офицера, понимая, что в этой ситуации жене может потребоваться его поддержка.

Я в очередной раз с досадой поймал себя на том, что снова ищу взглядом Варвару Федоровну, и повернулся к хозяйке.

– Признаюсь, Анна Викторовна, – сказал я, – такой рыбы мне давно не подавали. В столичных ресторациях чаще заботятся о названии блюда, чем о его вкусе.

Я произнес это без всякого умысла, только Варвара Федоровна вдруг подняла голову.

Взгляд у нее изменился мгновенно: исчезла усталость, исчезла отстраненность, даже осторожность отступила. Передо мной снова была не девица за губернаторским столом, а человек, озабоченный делом. И я понял, что сейчас случится как раз то, о чем потом и будут судачить.

– Анна Викторовна, простите за странную просьбу, – произнесла она. – Не сохранилось ли у вас случайно каких-нибудь столичных ресторанных меню? Мне хотелось бы посмотреть, как они сделаны.

Я чуть сильнее сжал приборы. Градский замер и чуть покраснел. Ладынина-младшая потупила взор, как и положено в неловкой ситуации, а старшая выразительно поправила салфетку, отмечая, как именно стоит себя вести девицам. И как именно не стоит тоже.

На лице Арсеньевой появилась довольная улыбка. Баронесса опомнилась почти сразу, уточнив:

– Для работы.

Я смотрел на Варвару Федоровну и молчал. Одного взгляда было бы достаточно, чтобы понять, что баронесса никоим образом не может быть связана с тем, что происходит в ресторациях и с мужским отдыхом. Можно было вмешаться сразу, объяснить, для чего нужны эти пустяковые бумажки, из-за которых сейчас может разгореться нешуточная сплетня.

Но если бы я сделал это первым, Арсеньева получила бы повод интереснее: генерал спешит защищать девицу. И этот повод оброс бы еще более любопытными подробностями.

– Ресторанных меню? – произнесла Елизавета Михайловна с тем самым интересом, после которого обычно становилось поздно отступать. – Я всегда поражалась широте петербургского воспитания. Столичные барышни, должно быть, получают такие впечатления, о каких провинциальная скромность позволяет нам только догадываться.

Это был серьезный удар. Причем не только по Варваре Федоровне, но и по губернаторше.

Но баронесса Лерхен в свойственной ей манере прямо посмотрела на Арсеньеву. То ли не понимала, какие могут быть последствия, то ли осознанно оценивала Елизавету Михайловну. Без обиды и испуга.

Анна Викторовна попыталась перехватить разговор и сделала это неудачно.

– Возможно, у меня что-то и было, – сказала она. – Но я недавно сожгла все, что у меня осталось от прошлой жизни, так что вряд ли…

Она замолчала почти сразу. Дубровский не изменился в лице, но я заметил, как остановился его взгляд. Возможно, кто-то другой, кто не провел бы эти дни в доме губернатора, не обратил бы на это внимания. Мне же сильно бросилось в глаза и замешательство Анны Викторовны, и настороженность ее мужа. И отчего-то это заставило задуматься.

– Сожгли? – удивилась Арсеньева. – Какая решительность. Не всякая женщина способна так уверенно расправиться с прошлым. Возвращаясь к ресторанным меню…

Еще пара слов, и это могло бы быть критично, но губернатор перебил так, словно сделал это случайно, вспомнив внезапно, но очень вовремя.

– У меня могли сохраниться подобные меню. Бумаги имеют свойство скапливаться. Я велю посмотреть в своих архивах.

Тема была закрыта быстро. Тут мне стоило поучиться у Дубровского. С солдатами я управлялся лучше, чем с такими разговорами.

– Благодарю вас, ваше превосходительство, – баронесса склонила голову. – Любой образец был бы мне полезен. Я верну все в сохранности.

Но Елизавета Михайловна уже увидела то, что хотела: что Варвара Федоровна не теряется, не сдается. И, кажется, это только распалило ее интерес. Вот только я не мог понять, хорошо это или плохо. Теперь мне становилось особенно любопытно: а чего хотела сама баронесса.

– Признаться, – сказал я, не глядя на Арсеньеву, – образцы печати действительно бывают полезны. Мне доводилось видеть приказы, набранные так, что ошибка в строке могла стоить дороже плохого распоряжения.

Елизавета Михайловна тут же перевела взгляд на меня.

– Военные приказы и ресторанные меню, Николай Алексеевич? Какое неожиданное родство.

– Плохо набранный текст везде дурно служит делу, – ответил я. – Только последствия разные.

Варвара Федоровна посмотрела на меня быстро, почти не изменившись в лице, но все же приняла помощь. И, кажется, запомнила.

Марья Петровна Ладынина тоже заметила. Ее взгляд скользнул от меня к баронессе Лерхен и стал внимательнее.

Дальнейший обед все больше походил на изучение баронессы. Как будто уважаемые дамы пытались понять, с какой стороны и как подступиться к Варваре Федоровне, насколько она действительно понимает дело и как скоро готова будет сдаться.

Но сдаваться она была не готова, потому к окончанию беседы мы знали, что хорошо сделанная печать помогает читателю понять не только то, что там написано, но и то, зачем это было сделано. Что всякая бумага имеет свою цель. И что сама баронесса Лерхен умеет держать удар и напрочь отказывается быть правильной девицей.

Мне не хотелось думать о том, как я сам к этому отношусь.

Когда все вернулись в гостиную, а поручик задержался у баронессы Лерхен с каким-то коротким замечанием, я вышел в галерею с зимним садом. Там дышалось легче. Особенно после такого обеда.

Градский вышел через несколько минут и надел шинель.

– Поручик, – позвал я его.

Он подошел, даже не делая вид, что не понимает, что я хочу ему сказать.

– Ваше превосходительство.

– Вы, кажется, собирались сегодня обедать у Еремеева, – сказал я, глядя в окно на то, как в сани загружаются Ладынины.

Градский чуть склонил голову.

– Обстоятельства переменились, ваше превосходительство, – произнес он спокойно.

– Понимаю, – ответил я, сцепив руки за спиной. – Обстоятельства имеют это свойство. Офицеру полезно отличать их от собственного желания задержаться.

Он поднял взгляд, но промолчал.

– Бумаги баронессы Лерхен должны ходить исправно и в срок, – продолжил я. – Без задержек, вызванных… переменой обстоятельств.

Я повернулся, наконец, к нему.

– Так точно, – он подобрался и поднял подбородок.

– Вот и хорошо. Мне не хотелось бы искать того, чьи обстоятельства более постоянны.