Текст книги "Печатница. Новый тираж (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

9.1

Ширяев поджал губы и внимательно посмотрел на меня. Я была слишком прямолинейна. Неожиданно прямолинейна, поэтому у него на такой случай не было приготовлено никаких возражений. В первую очередь, потому что это было правдой.

– Вы остры на язык, Варвара Федоровна, – наконец, сказал он. – Это может мешать делу вашего отца.

«И репутации», – закончила я за него фразу.

– Ну что вы, Иван Петрович, – ответила я, улыбнувшись, и положила карандаш на лист. – Я прекрасно понимаю, что моя молодость и неопытность может быть помехой в должном исполнении обязательств. Потому хочу обезопасить и вас, и себя от последствий ошибок.

С генералом я в тот момент могла себе позволить безрассудство. Это было стратегией выживания. Сейчас же для выживания мне нужна осторожность.

Ширяев прищурился. Ему понравилось то, что я сказала про неопытность, но очень не по душе была вторая часть.

– От ошибок? – переспросил он.

– Естественно! Сделаем мы что-то не так – вам хуже будет, это не дело, – я сложила руки на коленях. – Ну а коли не та бумага будет или ошибка в вашем наборе? Мы же не можем отвечать? А ответственность не закреплена. Нехорошо так.

Он наконец начал понимать, что я говорю об этом на полном серьезе.

– Вы как будто, как ваш дядюшка, решили научиться писать прошения да жалобы, – Ширяев промокнул лоб платком. – А я ж как лучше для вас хочу. Сделали дело – и не думаете ни о чем.

Ага. «Заплати налоги, и живи спокойно». А потом окажется, что еще кучу бумаг не донес, а какие-то вообще потеряли.

– Что вы! Мне просто очень важно, чтобы вам потом не пеняли, что ваш заказ был испорчен из-за девичьей самодеятельности, – сказала я.

Нос у него снова покраснел. Совсем немного.

– Обязательно нужны письменное подтверждение: что краска ваша, бумага ваша, набор, проверенный и пропущенный цензурой, ваш, – продолжила я. – А еще непременно ваша подпись на первом оттиске, что все согласовано и утверждено вами. А потом – что тираж принят в должном количестве и устраивающего качества. Но все же… даже в этом случае меня беспокоит вопрос, чье имя будет стоять на отпечатанных листах.

– Я уже сказал. Мое, – огрызнулся Ширяев.

– Тогда типография Лерхен не может отвечать за качество перед вашим заказчиком, – спокойно произнесла я. – Мы в таком случае невидимые руки. Руки, как известно, без головы не отвечают. Только перед вами.

– Чего вы хотите? – с каждой минутой купец становился все краснее и чаще вытирал лоб.

– Письменное поручение от вас. А полученная от нас партия должна быть опечатана в присутствии обеих сторон с указанием номера этого поручения и подписью: печатано в типографии Лерхен по заказу Ивана Петровича Ширяева, – выдвинула свое условие я.

Чтобы не подменили наши листы на брак.

– Уж больно много бумаг вы требуете, Варвара Федоровна, – он еще даже пытался улыбаться.

– А без бумаги и не докажешь ничего, – ответила я. – Словами-то пересказать что угодно можно.

– Ваш батюшка так не торговался.

Я почувствовала, как пальцы на коленях дрогнули. Ширяев, кажется, не заметил, насколько мне захотелось сейчас кинуть в него чем-нибудь потяжелее слова. Но пока что ради себя, ради типографии, ради Фридриха, мне нужно было доиграть свою роль.

– Федор Иванович всегда считал до того, как браться за дело, – я невинно похлопала глазками.

А вот у купца, кажется, челюсть свело и глаз дернулся. Именно, что Фридрих считал, а Ширяев перебил лишь бы перебить. И вышло в минус.

– Федор Иванович считал, – произнес Ширяев уже суше. – Да не все расчеты выигрывают.

– А с плохими – всегда в проигрыше, – ответила я.

Дуня уронила клубок и тот докатился почти до ног Ширяева. Он медленно поднялся.

– Кажется, вы слишком много требуете. А ведь у вас долги, больной отец и, кажется, проблемы с опекой?

Это было похоже на то, как игрок выкладывает на стол козыри и ждет, что ты сразу признаешь поражение. Только он забыл, что я тоже вижу масть.

– А у вас губернский заказ, который вы, кажется, не рады получить?

Мы несколько секунд смотрели друг на друга. Он первый отвел взгляд, понимая, что распалился до такой степени, что может сболтнуть лишнее.

– Подумайте, Варвара Федоровна, – произнес Ширяев, одергивая жилетку. – Деньги вам понадобятся. И скоро.

– Непременно подумаю, Иван Петрович, – я тоже поднялась, давая понять, что ему пора. – Если решите оформить условия письменно, пришлите человека с бумагами. Я покажу их стряпчему.

– Стряпчему? – переспросил он, и вот теперь недовольство стало почти откровенным.

– Разумеется. Я ведь молода и неопытна. Мне нельзя полагаться только на себя.

Он поклонился чуть ниже, чем требовала простая вежливость, но без малейшего уважения.

– Всего доброго, Варвара Федоровна.

Ширяев вышел слишком быстро. Дуня едва поспела за ним, чтобы проводить. Я как подкошенная рухнула на кресло, хотя мне очень хотелось лично ему дать пендель, чтобы убирался побыстрее из этого дома.

Купец все еще одевался в передней, когда прозвучавший колокольчик от входа заставил меня вздрогнуть. У меня создавалось стойкое впечатление, что у меня не дом, а проходной двор. А я – паяц на арене цирка.

Я даже позволила себе издать стон вслух, когда услышала голос той, что пришла. Арсеньева.

– Иван Петрович? – произнесла она с ее коронно интонацией, которая означала, что Елизавета Михайловна вышла на охоту. – Как неожиданно вас здесь увидеть. Такое редкое благородство – найти время, чтобы осведомиться о здоровье своего конкурента.

9.2

В передней повисла тишина, в которой было слышно только пыхтение купца и шорох одежды. Арсеньева, как обычно, била не в бровь, а в глаз. Я очередной раз подумала, что таких людей как она лучше иметь на своей стороне, чем быть против них.

– По делу я, Елизавета Михайловна, – наконец произнес Ширяев. – А дела и есть основа всякого человеколюбия. Когда дело стоит крепко, тогда и ближнему помочь легче.

– Прекрасная мысль. Почти благотворительная. Надеюсь, вы непременно ее где-нибудь напечатаете. Под своим именем, разумеется.

Я прикрыла глаза. Нет, с этой женщиной определенно не стоило ссориться. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Ширяев сухо кашлянул. Я практически видела его красный нос, поджатые губы и испарину на лбу. Он понимал, что сословные рамки не позволят ему ответить так, как хочется без ущерба своей репутации. Особенно, когда это касается Арсеньевой.

– Не смею вас задерживать, – сдавленно произнес Ширяев.

– И правильно делаете, Иван Петрович, – я слышала, как Арсеньева довольно улыбается. – Я терпеть не могу, когда меня задерживают просто так.

Дверь открылась и закрылась. Пыхтение Ширяева я слышать перестала.

– Я к Варваре Федоровне, – Елизавета Михайловна сказала Дуне. – Скажите, Арсеньева.

Прежде чем кормилица заставит гостью ждать, я соскребла себя с кресла, расправила юбку и выпрямила спину. В переднюю я вышла уже с лицом человека, у которого все идет по плану.

– Здравствуйте, Елизавета Михайловна, – я сделала книксен. – Я ждала вас. Правда, после обеда.

– Приятно слышать, что меня хоть где-то ждут, – улыбнулась уголком рта гостья.

Арсеньева тоже поприветствовала меня. Дуня забрала у нее шубку и капор, и я пригласила даму в комнату, которая только за сегодняшний день встречала уже четвертого гостя.

Елизавета Михайловна в своем строгом темном платье из ткани с приятным мягким блеском и туго затянутом на ее худощавом теле корсете была словно окутана аурой властности и светской опасности. В нашей гостиной, имеющей заметные следы трудного положения семьи, Арсеньева выглядела дорого и чужеродно. Даже больше, чем губернаторша, хотя у той платье точно не было дешевле.

Вероятно, все дело именно в том, как держалась вдова.

– Принеси нам чаю, – попросила я кормилицу, а потом обратилась к Арсеньевой: – Присаживайтесь, Елизавета Михайловна.

– Вас, должно быть, интересует, почему я пришла раньше условленного времени, – чинно опускаясь в кресло, спросила она.

– Это так, – признала я, решив не юлить и не ходить вокруг да около.

В конце концов, если я буду просить ее стать попечителем над делом, она должна понимать, как обстоят дела с типографией. Именно для этого она и пришла же, так?

Елизавета Михайловна подняла одну бровь, оценив прямоту. Но на вопрос не ответила.

– Иван Петрович по делу или без дела? – перевела тему Арсеньева, глянув на листок с пометками на столике передо мной.

– Господин Ширяев решил напечатать его заказ в нашей типографии и выдать за свою работу, – так же честно признала я. – В качестве помощи.

– Какая щедрость и бескорыстие, – усмехнулась Елизавета Михайловна.

– Я тоже оценила широту замысла.

– Вы отказали?

– Я предложила оформить условия письменно, указать нашу типографию, принять первый оттиск подписью и потом расписаться в получении тиража, – кивнула на листок. – И непременно проверить бумаги у стряпчего.

Арсеньева чуть прищурилась, глядя на меня. Дуня как раз внесла чай и расставила перед нами чашки с ароматным чаем. Кажется, в этот раз Фенька заварила успокаивающую мяту. Да уж, в такой денек мне только это и может помочь.

– Софья Андреевна говорила, что вы упрямы, не глупы и слишком часто забываете, что прямота – это не всегда сила, – она очень изящно подняла чашку и посмотрела на меня поверх ободка.

– Она, как и любой яд, требует строгой дозировки, чтобы превратиться в лекарство, – ответила я, тоже взяв чашку.

Арсеньева улыбнулась, но совсем краем губ, словно не хотела давать мне лишней уверенности. Несколько секунд в гостиной висела тишина. Не мешающая, но заставляющая ожидать, как дело повернется дальше.

– Если бы я приехала вовремя, я рисковала увидеть намеренно созданную картину работы и благополучия, Варвара Федоровна, – наконец произнесла дама. – Мне же нужно было увидеть настоящее положение дел, чтобы составить о вас правильное впечатление.

Логично. Наверное, по ее мнению, я должна была сейчас наводить порядок и рассказывать работникам в типографии, как им себя вести и что делать при гостье.

Господи! Да мне с утра вздохнуть спокойно было некогда, не то что потемкинские деревни возводить. Но Арсеньева, конечно, не могла об этом знать.

Я сделала глоток, чувствуя, как приятное тепло растекается по языку и спускается в желудок. Даже дышать чуть свободнее стало.

В дверном проеме мелькнула мордашка Петьки, и Дуня вышла на пару минут.

– Вы добились цели? – спросила я, возвращая чашку на блюдце.

– Нечто интересное увидела, но до конца еще не поняла, – ответила Арсеньева. – А как ваш батюшка? Если вы позволите, я нанесу ему короткий визит.

Вежливую полуулыбку на лице я удержала, но внутренне замерла. Одно дело – губернаторша, которая могла увидеть рисующую Градову. И совсем другое Арсеньева. На кону стояли и работа с картами, и репутация княгини, и мои перспективы договориться с язвительной вдовой насчет попечительства.

Нет. Никаких визитов к Фридриху прямо сейчас.

– Простите, Елизавета Михайловна, но сегодня не получится, – сказала я как можно спокойнее. – Его утром уже проведывала Анна Викторовна. Григорий Иванович просил не злоупотреблять его силами, особенно сейчас, когда папенька сам активно пытается общаться с гостями.

Арсеньева чашку не выпустила, но ее взгляд стал острее, внимательней. Она словно легавая взяла след, поняв, что тут я изменила своей прямолинейности.

– Разумно, – произнесла она.

– Я не могу иначе, Елизавета Михайловна, – ответила я тверже, чем собиралась. – Я намерена приложить все усилия, чтобы помочь ему быстрее восстановиться. И это важнее, чем принимать всех, кто желает убедиться, что он еще жив.

Арсеньева почему-то не обиделась. Наоборот, в глазах ее мелькнуло одобрение.

– Забота о больном иногда бывает удобнейшим предлогом, – произнесла она. – Но в вашем случае, кажется, предлог совпал с правдой.

В этот момент в гостиную вошла Дуня, поклонилась и протянула мне поднос с письмом.

– Мальчишка от Михаила Васильевича Дьяконова. Велено передать вам в руки и спросить, будет ли ответ.

Я бросила взгляд на Арсеньеву. Та сделала вид, что сосредоточена на своем чае и ни в коем случае не прислушивается к тому, что говорит Дуня. Но она слушает, и по едва заметно поднятым бровям я понимаю, что фамилия Дьяконова для нее о чем-то да говорит.

– Передай, чтобы подождал ответа, – сказала я Дуне. – Прошу прощения, Елизавета Михайловна. Срочное дело.

Я сломала сургуч и развернула лист, стараясь не выдать, что пальцы вдруг стали не совсем послушными.

Почерк у Дьяконова оказался четкий, разборчивый, без лишних завитушек. Было заметно, что письмо для него – это инструмент, а не украшение. Он писал, что готов принять меня или приехать сам завтра. Не отказал – это уже радовало.

Кроме этого для встречи он попросил подготовить все необходимые документы – все те, что я уже готовила для второго заседания. Но самое главное было в последнем абзаце:

«Когда вопрос о попечении будет возобновлен, Вам будет полезно иметь собственное предложение о лице, которому присутствие могло бы поручить временный надзор. Но если подобного лица не будет, то вопрос будет решаться не о том, кому надлежит поручить дело, а о том, следует ли вовсе отказать Карлу Ивановичу. Последнее доказать труднее».

Логично. Если нет альтернативы, а назначить опекуна по закону надо – выберут то, что есть. И этот момент возвращает меня в настоящее – в разговор с Арсеньевой.

– Письма от стряпчих редко радуют людей, – замечает Елизавета Михайловна. – Судя по вашему лицу, вы тоже не исключение.

Я вздохнула и провела пальцем по краю письма. Во мне снова поднимались сомнения, просить Арсеньеву сейчас или еще подождать, спросить ли напрямую или зайти с исподвывертом, как это сделать так, чтобы не показаться несчастной девицей, которая готова ухватиться за первую попавшуюся возможность. В голове начала зарождаться тупая боль.

– Варвара Федоровна, – произнесла Арсеньева мягко, почти ласково, от чего мне сразу стало тревожнее. – Вы продолжите заставлять меня додумывать, чего же именно вы от меня хотите, или все-таки скажете?

* * *

Дорогие читатели! Мне жизненно необходим выходной. Следующее обновление будет 26.07

Глава 10
Неразрывный пробел

Я посмотрела на письмо Дьяконова, аккуратно сложила его по сгибам и положила на стол.

– Михаил Васильевич пишет, что для успешного рассмотрения вопроса о попечении над делами Федора Ивановича мне нужно предложить собственную кандидатуру временного попечителя, – произнесла я. – Мне нужен тот, кто примет участие не из жалости, кто не будет видеть во мне несмышленую девицу и кто поймет, что типография – это гораздо больше, чем видит Карл Иванович.

Арсеньева ничего не ответила, но подняла бровь. Она поставила чашку на блюдце так тихо, что фарфор едва звякнул.

– И кого же вы намерены предложить присутствию?

Я слишком устала для обходных маневров. Натянутая внутри меня струна лопнула. Я резко вдохнула и выдохнула единственное слово:

– Вас.

Поднос в руках Дуни дрогнул, повисла тишина, в которой я слышала только глухое биение пульса в моих ушах. Я либо выиграла джек-пот, либо еще на один шаг оказалась ближе к краху. И я, и Арсеньева знали, о чем я хотела попросить, для чего она вообще приехала к нам. Но последнее слово оставалось за ней.

– Смело, – произнесла Арсеньева.

– Увы, – я покачала головой. – Чаще всего прямолинейность – это вынужденная мера.

– Если это просьба, то она далека от этикета, – вдова наклонила голову, рассматривая меня.

Наверняка она заметила и то, как мелко дрожит письмо в моих пальцах, и то, как блестит лоб от нервной испарины, и то, как мелко и поверхностно я дышу.

– Вы сказали, что не хотите теряться в предположениях, – произнесла я. – Я решила, что сказать напрямую поможет нам хотя бы сэкономить время.

Елизавета Михайловна чуть склонила голову, чуть сменила положение на кресле.

– И почему, по-вашему, я должна на это согласиться?

Это был критически важный вопрос, а у меня в голове возникали только мысли о том, почему она должна мне отказать: долги, упрямый дядя, несовершеннолетняя я и больной отец. Уж начала быть прямолинейной, стоит сохранять эту прямолинейность и дальше.

– Потому что если Карл Иванович получит типографию, он ее уничтожит, – ответила я. – Не сразу, возможно. Не со зла даже. Хотя и со зла тоже. Но он не понимает дела, не любит его и видит в нем только имущество, которое можно продать, заложить или обменять на спокойствие. А для меня это не только имущество.

– А для вас это важно, – сказала Арсеньева. – Дело деда. Отца… Ваше.

Я замолчала. Кивнула. Арсеньева какое-то время молчала. Время то ли замерло, то ли ускорилось. Елизавета Михайловна повернула голову к окну, потом вернула взгляд на меня.

– Покажите мне типографию, – произнесла она. – Я должна понимать, за что вы предлагаете мне поручиться.

Я моргнула, пытаясь осознать ответ. Это «да»? Или «нет»?

– Для меня будет честью показать вам дело Лерхенов, – произнесла я, услышав свой голос словно со стороны. – Только отвечу Михаилу Васильевичу. Дуня, принеси мне бумагу и чернильницу с пером.

Я написала ответ, пригласив Дьяконова к себе. Я рассудила, что не стоит лишний раз ездить с документами по городу. К тому же если чего-то не будет хватать, то найти их на месте будет проще. Присыпала песком и передала Дуне.

– Что же, Елизавета Михайловна, – я встала. – Идемте. Только я должна вас предупредить, что типография – это не салон.

Арсеньева поднялась следом за мной.

– Так и дело – это не мазурка, – невозмутимо ответила она.

Я сглотнула смешок, взяла со стола шаль и повела ее через переднюю к боковой двери во двор.

На улице после теплой гостиной было влажно и зябко. Но двор у нас чистили, поэтому грязь собирать нам не пришлось. Арсеньева шла рядом и присматривалась и к порядку на дворе, и к беленой еще в прошлом году пристройке, как будто ставила мысленно галочки или крестики.

Как только мы шагнули за порог типографии, я почувствовала себя дома. Появились и силы, и уверенность, и настроение.

Матвей стоял у длинного стола, заваленного кассами и листами с записями. Он держал в пальцах литеру и рассматривал ее на свету. Степан ковырялся в Кениге. Рядом с ним я с удивлением заметила Рябова и кузнеца. Неужели уже деталь готова?

Мальчишки сидели рядом со сложенными на столе стопками бумаги. Петька что-то увлеченно объяснял Ваньке и Ваське. Пастухов сидел рядом с ними и что-то вырезал из деревяшки, отчего вокруг него было много мелких стружек.

Заметив нас, все тут же отвлеклись от своих дел, поднялись и поклонились. Только Рябов и Пастухов вытянулись в струнку по-военному.

– Доброго здравия, – произнес Матвей.

Я прошла чуть глубже в помещение, а Арсеньева пока что осталась у двери. Степан вышел вперед перед скоропечатной машиной.

– Варвара Федоровна, сегодня принесли деталь на примерку, – доложил он. – Беспокоить вас не хотели.

Внутри меня тут же вспыхнул огонек интереса. Мой порыв был настолько сильный, что я тут же подошла к Кенигу и наклонилась, чтобы рассмотреть. Рябов поднял для меня лампу.

– Что там?

Я всмотрелась в шестерню и то, как она сидит на валу, дотронулась пальцами и чуть-чуть покачала.

– Садится, – сказал Степан, но с ноткой ворчания в голосе. – Но не совсем.

– По размеру как сняли, так и сделал, – сказал кузнец, явно защищаясь заранее. – Железо доброе. Только у машины этой посадка мудреная.

На вал садилась почти хорошо. Но не совсем ровно, по зубцам требовалось кое-где подпилить. Но в целом для первой приблизительной примерки все было более чем оптимистично.

– Никто не говорит, что вы плохо сделали, – я повернулась к кузнецу. – Нужно отметить мелом, где необходимо подправить.

Рябов кивнул, Степан что-то согласно буркнул, кузнец помялся, но он тоже все понимал. Сложные машины требуют точности. Даже в деталях.

– К завтрему приду с новой примеркой, – сказал кузнец.

– Это будет очень хорошо, – я улыбнулась и повернулась к Матвею. – Что там с описью? Конец виден?

Я подошла к наборному столу, на котором были расставлены несколько отдельных ящичков.

– Шрифты все переписал, барышня, – пробасил наборщик. – Тут по старым кассам только путаница. Еще от деда вашего, Ивана Федоровича, осталось. Да все руки не доходили.

Ну хоть какой-то толк от этой описи будет – порядок наведем. Я склонилась над листом с записями. Против каждой позиции стояли примерные количества, состояние, пометки о стертых литерах и недостачах.

– Хорошо, – сказала я. – Только ты те, что совсем в переплавку – сразу отдельно откладывай, чтобы десять раз одну и ту же работу не делать. И отмечать как «негодно».

Матвей кивнул.

– Сделаю.

– И пробельный материал отдельно. Шпации, реглеты, линейки. Особенно линейки, – припомнив свои ухищрения при генеральском заказе, сказала я. – Если где-то что-то нужно обновить, тоже записывай, при случае закажем. Я как раз хотела прейскурант найти.

Петька буквально изнывал на своем месте, дожидаясь момента, когда он сможет тоже доложить о своих успехах. Когда я подошла к мальчишкам, они наперебой начали отчитываться о том, где и какая у нас бумага, сколько испорченных листов, а еще они нашли стопку прошлогодних пробных оттисков и разнообразных лубков.

От привычных и приятных забот меня отвлек шорох юбок. Арсеньева наконец прошла вперед и остановилась в нескольких шагах от Кенига, рассматривая его как неведомую зверушку. Хотя он не занял ее надолго, и она обернулась ко мне.

Ее взгляд скользнул на мои руки. Я тоже взглянула на них и рефлекторно поспешила спрятать. Пальцы в машинном масле, на манжете темная полоса, а я сама только сейчас вспомнила, что пришла сюда не работать, а только показать типографию. Трудоголика даже могила не исправит.

– Простите, – сказала я, скорее по привычке. – Здесь трудно оставаться безупречной.

– Зато легко быть увлеченной, – ответила Арсеньева. – Безупречность для дела, как правило, бесполезна.

Мне нечего было ей возразить. Поэтому я просто еще раз прошлась по всем работникам взглядом и снова посмотрела на вдову. Она приподняла юбки и вышла из типографии, я пошла за ней следом.

Арсеньева зашла в нашу переднюю и уже там остановилась, обернувшись ко мне.

– Теперь я понимаю, почему Карл Иванович спешит.

От этих слов по спине пробежал холодок.

– Могу ли я спросить про ваши предположения?

– Потому что вы можете удержать дело, – сказала она. – А если вы успеете привести бумаги в порядок, это станет слишком очевидно.

Я натянуто улыбнулась.

– Тогда вы понимаете, почему мне нужен человек, который не позволит представить все так, будто кроме Карла Ивановича выхода нет.

– Когда вы встречаетесь с Дьяконовым? – спросила Арсеньева.

– Завтра после обеда, около двух, – ответила я. – Здесь.

– Я буду присутствовать при разговоре, – сказала вдова и кивнула Дуне, чтобы та подала ее шубу.

Я замерла. Даже дышать перестала.

– Вы согласны?

– Я хочу послушать, что скажет Дьяконов. Хочу увидеть ваши бумаги. И хочу понять, насколько глубоко Карл Иванович уже успел войти в ваши дела.

– Боюсь, слишком глубоко.

– Это мы завтра и выясним. До завтра, Варвара Федоровна, ничего не обещайте, ничего не подписывайте и никого к бумагам не допускайте, – дала она напутствие.

– Я постараюсь, – ответила я.

– Стараться – не значит сделать, – усмехнулась она.

Не удержалась от укола и напоминания мне о Вранове и вчерашнем разговоре у губернаторши. Я сделала реверанс. Она завязала ленты капора и, поклонившись, вышла.

Как только за ней закрылась дверь, по лестнице прозвучали торопливые шаги. По ступенькам спускалась Градова. На ее щеке был темный след, а на губах сверкала улыбка.

– Я закончила!