Текст книги "Печатница. Новый тираж (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

4.1

В столовой меня уже ждать постный, но богатый завтрак. Фенька и без скоромного умудрилась накрыть так, будто собиралась не кормить меня, а откормить за все то время, что я питалась через пень-колоду.

– Доброе утро, – сказала я, садясь. – Ты сегодня превзошла сама себя.

– Вам силы нужны, Варвара Федоровна, – ответила она серьезно. – Каша силы дает.

Каша с грибами была хороша. И пахла действительно настоящими грибами, а не шампиньонами, как я привыкла. Однако ж мне нужно было поговорить, иначе мне кусок в горло не полезет.

– Вкусно, – сказала я, попробовав. – Грибы наши?

– Наши, сушеные. Я с вечера замочила, – довольно ответила кухарка.

– Не купленные. Хорошо. А что вчера и в среду покупали, помнишь? Мне нужен полный список расходов, долгов, доходов, работников, опись… Скоро, чувствую, огурцы на счет брать будем, – вроде как пошутила, только самой не смешно было.

– Огурцы у нас свои, – тут же ответила Фенька. – Моченые. А что покупали – помню. Покупали крупу, лук, клюкву для барина, яблоки моченые, свечи сальные. Рыбу соленую Марфа велела взять, если барину можно будет. Да еще капусту.

Она перечисляла, загибая пальцы. Так все четко, что даже зависть брала – я порой могла забыть, что утром сделала, а она перечисляет, что два дня назад покупала. И что мне с ней делать?

– На рынке людно было? – спросила я, макая ложку в варенье. – Пятница все-таки.

– Людно, – Фенька фыркнула. – Будто не пост, а все масленица продолжается.

– Что нового болтают?

– Да что, – сказала она и вдруг поджала губы. – Язык у людей нынче длинный. Вот еще мне слушать их.

Она взяла хлеб и переставила его ближе ко мне. Аромат свежей выпечки заставил желудок тихо заурчать, но я решила сначала довести дело.

– И то верно, – кивнула я. – А то еще чего доброго и про меня чего наслушаешься да уйдешь.

Я сказала это нарочно почти насмешливо, как будто явную глупость. Да только Фенька вскинулась обиженно. Ну точно как Дуня утром.

– Ну уж вы скажете, Варвара Федоровна! – возмутилась она. – Да кабы они сами хоть день так постояли, как вы в типографии, я бы на них посмотрела. И не так бы упали без сил. Это они пусть пустое не мелют.

Я молча поставила чашку и тяжело вздохнула. А Фенька продолжала:

– Я им так и сказала, – продолжила она, распаляясь. – Наша барышня не пустая кукла, чтоб только ахать да в обмороки падать. Военный заказ вытянула, рабочих удержала, мальчишку от беды спасли, а что силы оставили – так у кого бы они остались? Не железная ведь.

Под моим взглядом она запнулась, поняла, что что-то не так. Но так и не осознала, что. Я молчала, она молчала. Со стороны двора доносились какие-то голоса, видно рабочие пришли.

Вот и течь в доме.

– При ком сказала-то? – спросила я устало.

Утро, начавшееся хорошо сразу как будто посерело, до того стало тяжко. Фенька побледнела.

– Варвара Федоровна…

– При ком?

– Да там… бабы были. На рынке. У капустного ряда. Климова, Семениха, жена свечника, Авдотья, жена нашего бывшего наборщика. Много кто еще. Я не всех знаю.

Я прикрыла глаза и потерла веки.

– Я им рты затыкала, – тихо сказала Фенька.

Да понятно уже, что не из злого умысла. И тем сложнее что-то сейчас придумать. Я подняла на ее взгляд и серьезно произнесла, стараясь, чтобы до нее точно дошло.

– Ты сказала бабам, а пересказал потом в присутствии это Карл Иванович. Ты хотела защитить, а он использовал это против меня. И ему было все равно, какой смысл ты вкладывала в слова, когда рассказывала о том, что происходит у нас дома.

Фенька сжала передник в пальцах. Губы у нее дрожали.

– Рассчитаете?

Я выдержала паузу. Надо бы, чтобы не повадно было. Да я ж человек. И не просто так я больше Феньке заплатила перед заседанием – вон, завтрак-то с душой. И защищала она меня от души.

– За первый раз – нет, – выдохнула я.

Она всхлипнула, но я подняла руку.

– Подожди. За первый раз – нет. За второй – рассчитаю. Без слов и извинений.

Я видела, как дрожали руки Феньки, хотя она сцепила их в замок и попыталась спрятать за фартуком.

– С этого момента запомни главное: если кто заводит разговор про все, что касается нашего дома – молчишь или отвечаешь: «Мне про то не ведомо». Хоть про огурцы пусть спросят.

Я посмотрела на остывшую кашу.

– Завтрак хороший, – сказала я. – А новости к нему паршивые.

Фенька налила мне чаю, пока я ковыряла в тарелке.

– И еще, – я подняла на кухарку взгляд. – Сегодня перепишешь все припасы в кладовой. Как умеешь – мне надо быть в курсе. И на кухне утварь всю посчитаешь.

Фенька моргнула.

– Сделаю.

После завтрака Дуне я поручила сделать такие же черновые записи по домашнему имуществу: от полотенец до перин и свечей. Трудозатратно, времени съест очень много, зато не придерутся, да и мне для хозяйства полезно будет знать, где что упустили.

Дальше пришла очередь типографии. Петька крутился у ворот и, увидев меня, сразу подскочил.

– Варвара Федоровна! Сегодня новый заказ будет? От военных опять?

Вот егоза! Все-то он видит, все-то слышит.

– Куда бежишь поперед батьки в пекло? – спросила я. – Дуня разве не говорила тебе, чтоб помалкивал?

Мальчишка обеими ладошками рот закрыл, а глаза, наоборот, распахнул широко-широко.

– Вот, о том и речь, – я подняла палец. – Счастье и удача тишину любят, так что меньше болтай и больше дело делай. Идем, у нас сегодня и без заказов дел хватит.

Петька кивнул, надув щеки, как водяной, и распахнул передо мной дверь в типографию.

Матвей со Степаном сидели на скамье и о чем-то разговаривали. Наборщик хрустел луковицей, а печатник натирал какую-то деталь Кенига. К сожалению, сам станок так и стоял разобранный – пока что нам не сказали четких сроков, когда изготовят деталь. Но пока что больших тиражей не было, мы могли подождать. А вот опись – не могла;

– Доброе утро, – сказала я.

Работники встали со скамьи и поклонились. В углу послышалось шуршание, и оттуда выскочили, как перепуганные мыши мальчишки. Они тоже стянули шапки и поклонились.

– Что я могу сказать? На прошлой неделе мы потрудились на славу. Но кто везет, на том и везут, да? – вздохнула я. – У нас есть два серьезных заказа, за которые я бы не взялась, если бы не была уверена в том, что мы справимся. Но помимо заказов у нас есть очень важное дело, от которого зависит все.

Все молча и серьезно слушали меня. Безоговорочное доверие и полное подчинение.

– Матвей, – продолжила я, – на тебе шрифты. Все кассы, гарнитуры, кегли, сколько полных, сколько битого, сколько не хватает. Все вчерновую. Все равно писарю переписывать, а проверяющему – проверять.

Матвей кивнул.

– Степан, на тебе станки, рамы, валики, инструменты, формы. Отдельно описание состояния скоропечатной машины.

Степан повел плечом, нахмурился, понимая серьезность задачи.

– Петька, – мальчишка так вытянулся, будто я пожаловала ему чин. – Ты раскладываешь бумагу: обрезки, испорченные листы, по цветам и плотности. Считать умеешь?

– Дуня научила, пока…

Он не договорил, но пятую точку почесал. Не одобряю метод, но результат мне сейчас нужен.

– Значит, еще и пересчитываешь, Степану сдаешь, – я потуже натянула шаль. – Делаем все внимательно. Любые недостачи – обязательно отмечаем. Зайду позже – проверю.

Дверь типографии приоткрылась, Дуня заглянула внутрь.

– Поручик Градский к вам, Варвара Федоровна, – доложила кормилица.

Я не стала принимать его в самой типографии – опять же разнотолки мне сейчас были не нужны. Поэтому я накинула шаль на голову и вышла.

Поручик был, как обычно, подтянут и улыбчив. Под мышкой у него был пакет, а за его плечом стоял уже знакомый солдат Пастухов.

Градский поклонился, я сделала книксен.

– Варвара Федоровна. От его превосходительства официальное поручение и распоряжение относительно оригиналов.

Он передал мне пакет. Печать была целая. Надеюсь, что сегодня без карт – я пока не готова не то что приступить к работе с ними, я не готова даже думать серьезно на этот счет.

– Благодарю.

Градский чуть повернулся к солдату.

– Рядовой Пастухов, – представил он. – Остается при типографии до окончания работ по картам. Как посыльный для его превосходительства. Он хочет, чтобы типография все время была на связи, пока она работает с картами.

Солдат вытянулся, глядя куда-то поверх моей головы.

– Здравия желаю, ваше благородие.

Я посмотрела на Градского.

– Все время?

– Да, Варвара Федоровна. На ночь будет меняться с Федоткиным. Круглые сутки.

4.2

– Круглые сутки? – переспросила я, переводя взгляд с Градского на Пастухова и обратно.

Солдат вытянулся в струнку и смотрел четко перед собой, делая вид, что не его вовсе обсуждают. Его дело малое: ему дали распоряжение – он выполнил. Градский кивнул так, будто ничего особенного не сказал.

«Для связи» было прекрасным предлогом: при работе с картами действительно нужен человек, который в любой момент передаст важную записку с вопросом или доложит генералу о проблеме.

Но карт пока у меня не было, круглосуточной работы не велось. И Пастухов с Федоткиным сейчас больше были похожи на выставленный в типографии караул. А караул у типографии девицы – это, знаете ли, тот еще подарочек. Почти как дохлая мышь на подушке.

Моя благодарность Вранову – который, должна была признать, был догадлив и решителен – смешивалась с пониманием, каких слухов может наплодить это его распоряжение. Мне нужно было очень четкое документальное обоснование, к которому нельзя было бы придраться и прочесть иначе.

– Удобный ход, – сказала я.

Градский чуть прищурился, удивленный моей реакцией.

– Позвольте уточнить, – произнесла я как можно спокойнее. – Распоряжение о назначении «посыльного» оформлено в письменном виде?

Градский моргнул.

– Так точно, Варвара Федоровна, – произнес он с еще более озадаченным видом.

– Снабжение «посыльного» осуществляется за чей счет и насколько он подчиняется моим распоряжениям? Или Федоткина и Пастухова официально расквартируют в нашем доме?

В дом, где юная девица и больной отец? Сомнительно, конечно.

Но финансовый статус солдат меня тоже интересовал: я не собиралась их держать впроголодь, а если мне нужно было их кормить, то об этом стоило предупредить Феньку. И вообще позаботиться о нормальном питании для всех работников типографии. Посмотреть, что выйдет в этом случае по доходам-расходам. Опись тут была весьма кстати.

– Питание будет отнесено на военный счет, – ответил Градский. – Я сообщу о внесении этой необходимой поправки в документы. Еще что-то?

– Будет ли посыльный слушать меня? – еще раз задаю вопрос.

Градский понимает, что это тонкое место: солдаты подчиняются армейским распоряжениям. И это неоспоримо. Но типография – это моя вотчина, и если Пастухов или Федоткин будут мешать, смогу ли я их приструнить?

– Будет, – кивнул Градский. – Если это не будет противоречить приказам генерала.

– Благодарю, – ответила я и повернулась к Пастухову. – Рядовой, слушайте внимательно, я потом оформлю письменно, заставлю расписаться. В типографии без спросу ничего не трогать. Станки, бумагу, краску, шрифты, формы. Даже если кажется, что переложить будет удобнее.

– Так точно, ваше благородие, – отчеканил Пастухов.

– В типографии никакого курения и трубок – выходите во двор, в крайнем случае за ворота. Все, что вы видите здесь – остается здесь. Для других ответ: «Не знаю».

Пастухов моргнул, но кивнул.

– Так точно.

– Прошу прощения, Варвара Федоровна, – перебил меня Градский. – Докладывать мне и его превосходительству рядовой обязан.

Ну конечно. Я усмехаюсь: как удобно. А мне вот не очень. Но тут мне оставалось только уповать на то, что ни Градский, ни Вранов не склонны трепаться направо и налево.

– Разумеется, – ответила я. – Матвей, покажи рядовому, где можно сидеть и куда нельзя соваться. Петька, – мальчуган, стоявший чуть не с раскрытым ртом, подскочил от неожиданности, – не стой столбом. Бумага сама себя не пересчитает.

Мы с Градским прошли в кабинет, и мне на стол лег пухлый конверт. Дуня по уже сложившейся традиции заняла угол у самого входа, отрываясь от своего дела.

В кабинете я почти равнодушно сломала печать. Чем больше бумаг проходило через мои руки, тем меньше во мне оставалось трепета к их важности.

Поручение было составлено сухо: типографии Лерхен поручалось изготовление тридцати комплектов карт-схем по утвержденным образцам. Оригиналы передавались только для снятия копий и сверки, под расписку, с обязательным возвращением в тот же день через доверенное лицо. За содержание карт отвечал заказчик. За качество печати, сохранность переданных листов и соблюдение тиража – исполнитель.

Я перечитала последнюю строку дважды.

– Хорошо, – сказала я. – Но вы помните про уточнения?

Градский кашлянул, но улыбку спрятать не успел. Кивнул.

Я взяла перо и подписала получение поручения. Потом расписалась отдельно за бумагу, которую обещались доставить к моменту печати, и за то, что первый образец карты будет передан только художнику в моем присутствии.

Условия меня устраивали. Сроки прописаны только оговоренные. Даже на «посыльного» приказ нашелся. С одной стороны казалось, как будто я сама себя ограничивала. С другой – чем больше бумажек, тем сложнее переврать.

Не успел Градский сложить все документы, как раздался звонок дверного колокольчика. Дуня глянула на нас с поручиком, и тот, быстро догадавшись, вышел в переднюю. Я и сама выглянула.

Там стоял паренек лет двенадцати и мял шапку. Записка уже была у Дуни в руках.

– Варвара Федоровна, – подняла на меня взгляд Дуня. – Посыльный от Павла Егоровича Сумского. Велено ждать ответа.

У меня внутри что-то неприятно сжалось. «Служба службой, а обед по расписанию», – пронеслось в голове. То есть долги – сегодня.

Дуня подала сложенный лист. Почерк был крупный и круглый.

«Милостивая государыня Варвара Федоровна. Покорнейше напоминаю, что по вексельному обязательству платеж в двести пятьдесят рублей серебром должен быть внесен не позднее нынешнего дня. Ввиду известных мне обстоятельств касательно дел типографии Лерхен прошу доставить означенную сумму либо надлежащее обеспечение до вечера…»

Я бросила взгляд на все, что я приготовила для «аудита». Подождет. Сначала долг, и отдать его я должна так, чтобы Сумской убедился, что все россказни Карла – ерунда, а типография не стоит на коленях.

– Дуня, прикажи найти сани для поездки, – скомандовала я.

– Одни? – переспросил Градский.

– С Дуней.

– Позволите мне вас подвезти, – внезапно предложил поручик.

4.3

Предложение было… весьма вовремя и очень удобно, поскольку ехать самой с крупной суммой меня пугало. С другой стороны, при всех тех условиях, что выстраивались около меня, это могло породить дополнительные слухи.

И так заезжий генерал отдал девице заказ. Так он еще и второй отдал. А его поручик на санях еще и возит баронессу… Попахивает сплетнями, не так ли?

– Если вы переживаете, что затрудните меня, то спешу вас переубедить. Если я правильно помню, контора Сумского на Большой Торговой? – произнес Градский.

Я кивнула. Варя там была не по делам – ткани покупала в его лавке. Как раз для того самого бального платья, которое ей было не судьба примерить. Не очень далеко, но и не за поворотом.

– Так вот, мне нужно к полицмейстеру по поводу бумаг об утреннем обходе по расквартированным, – продолжил поручик. – А это как раз по пути.

Мне пришлось даже на мгновение замереть, чтобы хорошенько подумать. Я бросила взгляд на увесистый мешочек серебра и пачку кредитных билетов.

– Мои сани у крыльца, – чувствуя, что я готова сдаться, добавил Градский. – Я попрошу кучера вас довезти, а потом он спокойно вернется ко мне. К тому же… разве вы не слышали про сбежавшего колодника? Опасно одной, Варвара Федоровна.

Колодника? Нет, точно не слышала. От меня все городские новости и сплетни так далеко, что, наверное, я и апокалипсис бы пропустила.

Я сдалась: искать сани – время и деньги, идти пешком – вообще глупость. А что до слухов… Градский приезжал с документами, вот и весь ответ.

– Благодарю, поручик, – ответила наконец я. – Вы правы, так будет быстрее.

Быстро собравшись, мы вышли на морозный воздух весеннего Светлоярска. У крыльца действительно, фыркая и потрясая сбруей, стояла гнедая лошадь, запряженная в сани. Они оказались просторнее, чем я ожидала: крепкие городские, с высоким передком, где сидел кучер с рыжей густой бородой, и широким коробом.

Задняя лавка была рассчитана на двоих, но с запасом, так что втроем мы, конечно, уместились, но пришлось потесниться. Мы с Дуней устроились первыми, подбирая юбки. Поручик сел с краю, практически вжавшись в боковину саней.

Однако же его колено все равно было достаточно близко к моей юбке, а плечо – к моему плечу. Поэтому я старательно держала спину прямо, а руки, сжимающие сумку с деньгами, сложила на коленях.

Дуня тут же натянула полость нам на колени и пробормотала, что лучше б Сумской сам приказчика прислал. На это я только покачала головой: мне сейчас нужно было не только обязательства выполнять, но и репутацию типографии укреплять. Похоже, изрядно попорченную Карлом.

Поручик, кажется, понимал всю неловкость нашего положения, поэтому всю дорогу говорил только о деле: о полицмейстере, о жалобах на постой. Но порой его колкие замечания были такими забавными, что я не могла сдержать улыбку.

У здания полиции Градский велел остановить. Сани чуть повело в колее, лошадь мотнула головой, сбруя звякнула, и Градский легко придержал край полости, чтобы она не сползла с моих коленей. Только после этого он выбрался из саней, ловко спрыгнув в весеннюю снежную кашу.

– Был рад вас видеть, Варвара Федоровна, – сказал он, уже стоя в снегу. – Дальше Ефим довезет вас до Сумского.

– Благодарю, поручик.

Он поклонился и отошел к кучеру. Но что он говорил, я уже не слышала: у крыльца полиции я увидела Вранова. Я даже думала, насколько уместно было бы окликнуть, чтобы поздороваться, но, присмотревшись, передумала.

Он был, как всегда, собранный, статный, выглядел очень значимо в своей шинели и в то же время как будто немного небрежно из-за его непослушной челки. И был не один.

Перед генералом стояла худощавая женщина лет пятидесяти в темном салопе, а рядом с ней – молодая скромная девушка. Нужно было быть совсем слепым, чтобы не увидеть их внешнего сходства: мать и дочь. В голове промелькнуло: Ладынина. Небогатая дворянская семья погибшего, кажется, на Кавказе военного. Старший сын тоже где-то служит, а дочь – на выданье.

Небогатые сведения из памяти Вари не позволяли быть совсем слепым котенком в Светлоярске. Но с Ладыниными Лерхен если и пересекались, то очень-очень редко. У девиц вообще были проблемы с тем, чтобы завести нормальные дружеские отношения.

Хотя я бы сейчас не отказалась от тихого вечера в компании кого-то, кому можно было выговориться, кто бы смог понять меня. Но… вряд ли тут вообще кто-то смог бы понять меня.

Девушка перед Врановым была именно такой, какой пристало быть юной девице – тоненькая, с опущенными ресницами и руками, спрятанными в муфте. Она нет-нет, но все же поднимала на генерала заинтересованный взгляд, скромно улыбаясь. Вранов чуть склонил голову, отвечая то ли девице, то ли ее матери.

Я почувствовала очень неприятный укол.

В поведении Ладыниной все казалось выверенным до мелочей, правильным, соответствующим правилам, этикету и репутации. И тут в противовес ей была я… только и доказывающая, что правила – это всего лишь условности. Только вот далеко не все готовы мириться с тем, что привычное называют условностями.

И почему-то мне казалось, что Вранов – не был готов. А я никогда не смогла бы быть… как эта девушка.

Я уже собиралась отвернуться, как Вранов посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Его брови удивленно приподнялись, а во взгляде мелькнула озадаченность.

Я успела увидеть, как его глаза сначала изучили сани Градского, потом скользнули к Дуне рядом со мной, к самому поручику, который потянулся поправить полость у меня в ногах. Лицо генерала не изменилось, но плечи напряглись, а пальцы сильнее сжали письмо в его руках. Совсем на мгновение.

Взгляд Вранова вернулся к моему лицу. Я поклонилась так, как этого требовали приличия. Медленно и с легкой уважительной улыбкой. Он ответил. Девушка у крыльца тоже посмотрела на меня, быстро и любопытно. А вот ее мать – нахмурившись, как будто я чем-то ей мешала.

– Ефим, поезжай, – приказал Градский.

Сани тронулись, увозя нас прочь от крыльца полиции и скрывая из виду генерала. Я не оглянулась. Лишнее внимание, слухи, пересуды – это вовсе не то, что мне сейчас нужно. Ну и… наверное, страх показать, что мне было не все равно.

Мы покатили дальше по Садовой улице, пока не доехали до Большой Торговой, а там и до лавки Сумского уже было недалеко. Она располагалась на первом этаже двухэтажного дома с цоколем и была весьма внушительных размеров.

Вранов. Взгляд со стороны

До полицейской части я дошел пешком. Светлоярск не был маленьким или скучным – обычный губернский город, жизнь которого была подчинена своим законам. Но одно дело, если бы я здесь оказался по своей воле – другое, что он словно поймал в свои сети.

Поэтому если можно было не оставаться в губернаторском доме, я не делал этого. Мне было совершенно необязательно идти самому за отчетами полицмейстера, это прекрасно мог сделать Градский. Но раз уж я не сам поехал к баронессе Лерхен с бумагами, то хотя бы сюда мог дойти.

Мое очередное посещение типографии определенно привлекло бы внимание – в провинциальных городах приписывают значение самому невинному обстоятельству. И я уверен баронессе Лерхен ни к чему были домыслы о том, что она привечает заезжего офицера при больном отце.

Хотя я ни разу не был у них без причины.

Я почти уже был у крыльца полицейской части, как меня окликнула женщина в темном салопе.

– Ваше превосходительство, простите мою дерзость.

Я обернулся, окинув ее взглядом, и поклонился. Она представилась, сказав, что нас знакомили на балу. Нет, лицо я не вспомнил, но фамилия показалась знакомой. Ладынина. Ее муж служил на Кавказе и погиб прошлой осенью. Самого его я не знал, но, к сожалению, таких вдов видел немало: темное платье, прямая спина.

Жены офицеров тоже служили. По-своему. Ждали, переезжали, хоронили, снова ждали. Не всякая девица понимала, что означает это слово – ждать.

Вместе с Ладыниной была дочь – высокая, тонкая, с бледной кожей и румянцем на щеках, с опущенными ресницами и безупречно сложенными в муфте руками. Вот ее лицо мне было больше знакомо.

– Дочь моя, Елизавета Павловна, – сказала Ладынина. – Она уже имела честь быть вам представленной у Дубровских.

Девица сделала реверанс.

– И танцевать с вами мазурку, ваше превосходительство, – сказала она тихо.

Я поклонился ей. Точно. Вот теперь вспомнил – как раз после того, как Варвара Лерхен заключила со мной пари и… отказала мне. Я позволил себе улыбнуться.

– Помню, Елизавета Павловна. Вы были терпеливы к моему недостатку светскости.

Она быстро подняла на меня взгляд и снова опустила. Я знал этот прием. «Показать заинтересованность». Осторожно, воспитанно, ровно настолько, насколько позволено молодой девице перед мужчиной.

Мне уже намекали в этом году, что неплохо бы присмотреться к столичным дебютанткам. Я смотрел. Даже танцевал. С ними было нетрудно быть вежливым, я прекрасно помнил, как это делать. Они не спорили, не ставили условий, не рисковали всем, заключая пари. С ними было легко и сложно одновременно. Потому что предсказуемо и скучно.

– Я хотела бы просить вас об одолжении, – заговорила Ладынина. – Старший мой сын служит на Кавказе. Писем давно нет. Мы написали, но не знаем, надежно ли отправлять через почту. Если бы вы могли подсказать…

Елизавета Павловна крепче сжала муфту.

– В каком полку служит ваш сын? – спросил я.

Ладынина назвала. Я кивнул.

– Можете передать письмо мне. Я постараюсь передать его. Обещать скорый ответ не стану: кавказская почта бывает весьма непредсказуема.

– Но не всякая задержка означает беду? – тихо спросила Елизавета Павловна и протянула письмо.

Я посмотрел на нее внимательнее. Она его носила всегда с собой или… они надеялись на встречу со мной?

– Не всякая. Но обнадеживать не стану.

Я слышал, что сзади остановились сани, но обернулся только тогда, когда услышал голос Градского. Первым увидел вовсе не его.

Варвара Лерхен.

И только после этого я разглядел, что это действительно сани Градского, в которых сидит баронесса со своей бессменной Дуней. Градский поправил ей полость, она живо улыбнулась, а потом вновь посмотрела на меня.

В ее глазах была усталость – уже привычная мне. Немного удивление. И сожаление. Но она не отводила взгляд, не играла в скромность.

Потом она сдержанно поклонилась, я ответил поклоном. На ее лице почти ничего не изменилось. Только взгляд скользнул от меня к Елизавете Павловне, к письму в моей руке, к Ладыниной.

– Ефим, поезжай, – приказал Градский, и сани тронулись.

Варвара Федоровна отвернулась, а я смотрел вслед, ожидая, что она повернется. Но она не обернулась. Мне понадобилось мгновение, чтобы вспомнить, что я стою перед вдовой офицера.

– Я позабочусь о письме, – сказал я Ладыниной.

– Вы очень добры, ваше превосходительство, – произнесла Елизавета Павловна и снова улыбнулась, отвела глаза.

Не так. Слишком жеманно и заученно.

Я подождал, пока Ладынины отойдут, и только тогда повернулся к Градскому. Поручик стоял у крыльца с самым невинным видом.

– С каких пор, поручик, ваши сани поступили в распоряжение баронессы Лерхен?

Градский кашлянул.

– С тех пор, ваше превосходительство, как мне оказалось в ту же сторону, а Варваре Федоровне надлежало ехать к Сумскому с бумагами. Пешком было бы неудобно.

– Вы еще и кучеру распорядились довезти ее.

– Так точно. Это называется учтивостью.

Я посмотрел на него.

Градский выдержал взгляд не хуже, чем на плацу. Возразить было нечего.

– Главное, не путать учтивость с чем-то иным, поручик.

– Есть, ваше превосходительство, – сказал Градский.

И, кажется, едва заметно улыбнулся.

Мы направились к крыльцу полицейской части. И моя досада не имела никакого отношения ко всем жалобам, которые поступают на моих людей и от моих людей.

Варвара Лерхен не обернулась.