Текст книги "Печатница. Новый тираж (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

18.1

Коробку я попросила Дуню отнести в прохладное сухое место. Пока что я не готова ни думать об этом, ни решать, как отреагировать. Конфеты – это один из немногих подарков, которые можно преподнести даме и не огрести за навязывание отношений. И все же… И все же.

Рядом с коробкой я обнаружила две сложенных записки. От Григория Ивановича и губернаторши. Анна писала про благотворительную ярмарку, к которой можно присоединиться со своими открытками или лубками.

Я закусила губу и нахмурилась. Идея отличная и для рекламы, и для статуса. Это снова расходы. Надо будет посчитать и определиться с бумагой и количество, но отказываться нельзя.

– Дуня, – окликнула я кормилицу, когда та вернулась. – Письмо когда принесли?

– Так вчера, Варвара Федоровна, только я вас уж будить не стала, – кормилица неуверенно посмотрела на меня, потом на письмо. – Неужто срочное?

– Нет, – покачала я головой. – Сейчас ответ напишу. Как там Петька?

– Ой, да что с этим сорванцом будет? На нем как на собаке все, – отмахнулась Дуня.

– Просто организм у него молодой еще, справляется со всем легко, – улыбнулась я. – Тогда скажи ему, что надо будет отнести письмо в губернаторский дом. Пусть одевается.

Я же потеплее укуталась в шаль, дошла до кабинета и написала ответ. Поблагодарила за приглашение, согласилась участвовать и сообщила, что приготовлю лубки и, может, какие-то открытки. Я даже порадовалась, что с Анной Викторовной не нужно расшаркиваться, потому что сил на светские словесные ухищрения у меня пока нет.

Петька выглядел уже значительно лучше. Судя по изображению в зеркале, даже лучше меня. Я отдала ему записку, а как только за ним закрылась калитка, Дуня объявила, что довольно с меня дел.

В общем, даже если я хотела с ней поспорить, закружившаяся голова подсказала мне, что кормилица права. Но я все же просмотрела записку от Снегирева. Он предупреждал, что во вторник приедет проверить состояние Фридриха. Корсаков тоже намеревался приехать: хотел сам поговорить с отцом до следующего заседания.

От этой новости снова разболелась голова. Не хочу об этом думать. И беспокоиться.

Поэтому после завтрака я поднялась на второй этаж.

В гостиной я посмотрела на рояль. Он посмотрел на меня. И мы приняли общее решение не трогать друг друга. Возможно, рано или поздно я все-таки сяду за него. Но не сегодня. Точно не сегодня.

К Фридриху я тоже логично не пошла, но сиделку предупредила, что во вторник к нам должен прийти врач. Марфа рассказала, что отец отказывается ложиться и упорно пытается ложкой есть сам. Я наказала сиделке не отказывать ему, но следить, чтобы Фридрих не уставал.

Как бы он ни поступил потом, после выздоровления, я хочу, чтобы он поднялся, чтобы вернулся к любимой типографии. А Карл… Пусть продолжает мерить всех по себе, однажды ему прилетит бумеранг счастья.

Остаток воскресенья прошел между кроватью и креслом. Я дочитала оттиски Еремеева, которые так и лежали возле постели. Нашла одну ошибку, отметила на полях и с каким-то несоразмерным облегчением отложила листы. Остальное было хорошо.

Потом я нашла в вещах Вари недоделанную вышивку. Наверное, ту самую, о которой в моем сне говорил Фридрих. Рассмотрела ее со всех сторон, попробовала подержать в пальцах иглу. Снова удивилась, насколько руки все помнят.

Убрала.

Попросила Дуню принести «Евгения Онегина».

«Евгеній Онѣгинъ», – прочитала я на титульном листе. Я хоть и не чувствовала особого дискомфорта в обращении с буквами, которых в моем современном языке уже нет, тут они бросились в глаза. Словно наборщик немного перестарался.

Тысяча восемьсот тридцать седьмой год. В моей жизни такую книгу, наверное, держали бы под стеклом.

На обороте обнаружилось разрешение цензора с требованием представить три экземпляра после печати. Мне всегда было интересно, насколько сложно Пушкину и другим писателям того времени давалось взаимодействие с цензурой. Но я ни разу не удосужилась узнать этого.

Теперь… только по слухам и получится узнать. Главное, чтобы самое не пришлось с этим ведомством сталкиваться.

Я устроилась на кровати, укуталась в кокон из одеяла и погрузилась в чтение.

К понедельнику голова почти перестала кружиться. Горло еще болело, голос звучал непривычно низко, зато я смогла одеться и спуститься без остановки на лестнице.

Градский пришел, как обычно, к девяти часам утра и в этот раз предпочел сделать вид, что не замечает моей усталости. Поручик положил на стол сверток с картами. Я поставила подпись о приеме. Думала, он сразу заберет ее и уйдет, но Градский достал из мундира еще и запечатанную записку.

– Его превосходительство просили передать.

Я взяла ее слишком поспешно, распечатала дрогнувшими пальцами и только потом подумала, что вероятнее всего прочту там какое-то сухое распоряжение.

'Варвара Федоровна!

Более подробно оценив рисунок карты, я сделал вывод, что работа сложнее, чем предполагалось в начале. Дополнительные траты на дерево и работу резчика прошу в прежнюю цену не включать и представить отдельный счет.

Если есть проблемы с обеспечением деревянных заготовок, сообщите требования поручику.

Н. А. Вранов'.

Сухо. Но… Я перечитала последние строки. Я еще не прикидывала, во что мне обойдется закупка дерева, если не найдется у нас нужных досок. Это предложение Вранова было как нельзя кстати.

Я подняла глаза на Градского. Он уже убрал в папку под мышкой мою расписку, сжимал одной рукой фуражку, другой – перчатки и ждал ответа.

– Сергей Дмитриевич, передайте, пожалуйста, его превосходительству мою благодарность за все, – сказала я. – Скажите, что я очень ценю его заботу.

Он отрывисто кивнул:

– Непременно, Варвара Федоровна.

Теперь следовало поблагодарить за конфеты. Я заставила себя улыбнуться и поправила шаль.

– И вам спасибо, Сергей Дмитриевич. За то, что беспокоитесь о моем здоровье.

Он чуть склонил голову. Я опустила взгляд на край стола. Кажется, получилось все-таки теплее, чем следовало. Поручик улыбнулся в ответ.

– Значит, я не напрасно вчера заезжал.

– Разумеется, не напрасно, – ответила я и почувствовала, что краснею.

Встала, придерживаясь пальцами за край стола, но Градский поклонился и сказал:

– Не провожайте, Варвара Федоровна. Я найду дорогу.

Я не стала возражать. Вот так: переживала, а он не стал развивать разговор, поэтому не пришлось ничего объяснять.

Когда дверь закрылась, я снова достала записку. Ни одного вопроса о здоровье, ни одного лишнего слова. Это было правильно. Наверное.

Набросив пальто матери, я все же вышла в типографию, чтобы передать карту Митяю, а исправленные оттиски Матвею. Резчик уже приготовил себе рабочее место и что-то обсуждал с Пастуховым, который вернулся на свое место при первой появившейся возможности.

– Как в субботу? Все получилось? – спросила я Митяя.

Он подвинул доску, показывая вырезанные линии. На бумаге все казалось гораздо проще. Здесь он работал не только над зеркальным изображением, но и над тем, чтобы оттиск был чистым и ровным.

– Работаю, – сказал он. – К завтрашнему вечеру готова первая будет. На ней приноровлюсь, дальше легче пойдет. Только дерево нужно.

Я кивнула. Именно то, что мне и было нужно.

– Напиши мне сколько и какое дерево искать, – я подала ему листок с неудачным отпечатком на одной стороне. – Чтобы я могла передать генералу.

Список оказался коротким и содержательным. И даже с примерными расценками, чтобы продавцы не могли заломить цену втридорога, завидев военных.

Градова пришла к назначенному времени, к обеду закончила вторую карту, но за третью не взялась. Сказала, что глаза не видят, а перерисовывать потом не хочет.

Вечером Градский забрал все документы, и я, устав, как будто отпахала неделю, разрешила себе еще немного поболеть.

Утро вторника могло быть совершенно нормальным и привычным, даже по самочувствию, если бы не предстоящий визит.

Я сидела в гостиной на втором этаже вместе с Градовой, которая все же принялась за третью карту и ругалась себе под нос. Эта карта отказывалась собираться воедино. Анастасия крутила то один фрагмент, то другой, но снова и снова качала головой. Не сходилось.

Когда прозвенел колокольчик входной двери, мы с княгиней резко переглянулись. Снизу послышался голос Григория Ивановича. Я хлопнула себя по лбу. Уже? Собиралась ведь заранее подняться к отцу, а за картами совсем перестала следить за временем.

– Это врач с Корсаковым к папеньке, – сказала я Анастасии, прикрывая ладонью рот.

Она тут же кивнула и быстро собрала все карты в стопку, а я убрала все в секретер, стоящий в углу. Хорошо, что до туши пока дело не дошло – иначе бы так просто убрать не получилось.

Мы расселись с ней на креслах друг напротив друга, делая вид, что мило беседуем. Когда Дуня сопроводила гостей наверх, по нам уже нельзя было сказать, что мы делаем что-то не то, что одобрило бы общество. Дамы обмениваются сплетнями – я же проболела несколько дней.

Мужчины поклонились, я сделала реверанс, обернулась на дверь. Марфу я предупредила еще в воскресенье, но сама к отцу до их приезда так и не заглянула. По ее словам, ему было лучше. Только есть ложкой и отвечать на вопросы Корсакова – совсем разные вещи.

18.2

Я пригласила жестом следовать за мной.

– Надеюсь, вам уже лучше, Варвара Федоровна? – спросил Снегирев. – Посыльный передал, что ответа не было, потому что ему сказали, что вы приболели.

– Лучше, – сказала я, останавливаясь у дверей в спальню Фридриха. – Благодарю.

Григорий Иванович посмотрел на меня внимательнее.

– Жар был?

– В субботу. Теперь только слабость осталась, – честно призналась я. – Но в целом я уже готова к трудовым свершениям.

– Поберегитесь еще, – сказал врач. – Как Федор Иванович?

– Я к нему не заходила эти дни, чтобы не… – чуть не сказала, чтобы не распространять бациллы. Хорошо вовремя опомнилась. – Не заразить его. Но Марфа говорит, что он стал особенно упрям. Сам пробует есть и лежать больше не хочет.

Врач чуть нахмурился, хмыкнул себе под нос.

– А о нашем приезде ему известно? – уточнил Корсаков, поправляя камзол.

– Я велела предупредить, – ответила я, но не стала уточнять, что это было еще в воскресенье.

Он коротко склонил голову, и я толкнула дверь. Пропустив мужчин, я зашла следом и прикрыла створки.

В комнате было свежо, светло и тихо. Фридрих сидел на подушках и читал, придерживая книгу правой рукой. Марфа была рядом с ним. Когда мы вошли, она как раз переворачивала страницу.

При нашем появлении Фридрих поднял голову, посмотрел на гостей, затем на меня. Я улыбнулась. Уголки его рта тоже поползли вверх. Немного несимметрично, левый запаздывал, но это было уже гораздо лучше той кривой улыбки, что я видела у него до сих пор.

– Доброе утро, – произнес Григорий Иванович, подходя к кровати. – Давайте посмотрим, как вы тут без меня.

Марфа забрала у Фридриха книгу и отошла в свой угол. Корсаков поздоровался с бароном и остался рядом со мной, поодаль, чтобы не мешать врачу.

Григорий Иванович придвинул себе стул, взял запястье Фридриха и открыл крышку часов. Мы с полминуты ждали, пока врач удовлетворенно кивнет и уберет часы.

– Головная боль есть? – спросил он у Фридриха.

Барон в ответ уверенно покачал головой, Снегирев поднял брови, потом наоборот нахмурился. Попросил показать язык, зубы. Фридрих делал все неторопливо, сосредоточенно, но все еще немного криво.

Врач попросил показать, как работают руки. И если правая уж слушалась неплохо – и я даже поверила, что он может сам есть, – то левую он едва ли смог сдвинуть. Отчего Фридрих нахмурился и плотно сжал губы, словно это была неудача всей его жизни.

После отец так же подвигал ступнями. Григорий Иванович проверил чувствительность, попросил попробовать что-то сказать. Но с речью пока что было хуже всего – я не смогла разобрать ни слова.

– Спит спокойнее? – спросил врач Марфу.

– Ночью спит, а днем ни в какую. Все бы ему сидеть. Подушки сам поправляет, сердится, если укладываю, – проворчала сиделка.

Отец недовольно выдохнул и потянулся к столику. Григорий Иванович подал ему доску с бумагой и карандаш.

«Надоело», – в этот раз он написал уже по-русски.

– Понимаю, – с успокаивающей улыбкой сказал врач. – А сидеть без подушек пробовали?

Фридрих кивнул. Марфа всплеснула руками:

– Так я же боюсь! Вдруг завалится, а я не подхвачу? Сил-то коли моих не хватит, что я делать буду?

– Правильно боитесь, – Снегирев отложил доску и отогнул одеяло. – Попробуем теперь при мне. Спустим ноги с кровати. Не торопитесь.

Сначала отцу помогли подняться просто вертикально без опоры. Он уперся здоровой рукой в кровать, чуть покачнулся, но не упал. Корсаков рядом со мной дернулся, будто тоже собирался подхватить больного.

– Голова кружится? – спросил Григорий Иванович.

Фридрих хрипнул что-то похожее на «nein» и упрямо попытался свесить ногу с кровати.

– Не спешите, – остановил отца врач. – Марфа, поставьте сюда под ноги скамеечку.

Он с Марфой помог Фридриху развернуться. Здоровую ногу барон опустил сам, а вот больную пришлось переставить. Когда обе ступни оказались на скамеечке, я невольно задержала дыхание.

– Голова не кружится? – снова поинтересовался врач.

Фридрих покачал головой.

– Посидим немного, – Снегирев щелкнул крышкой часов.

В комнате стало тихо. Я чувствовала напряжение Корсакова рядом и вглядывалась в отцовское лицо, ожидая, что он побледнеет или закроет глаза.

Нет. На его лбу выступила испарина, но он упорно сохранял вертикальное положение.

– Прекрасно, – Григорий Иванович закрыл часы. – Теперь лягте.

Я видела упрямство в глазах Фридриха, но под взглядом врача он, наконец, сдался и вернулся на подушки. Грудь тяжело поднималась, но на лице наряду с усталостью читался триумф.

Фридрих резко повернул голову к Григорию Ивановичу, когда тот снова обхватил пальцами запястье барона и начал считать пульс.

Снегирев не торопился делать вывод. Подождал, пока отец перестанет тяжело дышать, снова проверил частоту биения сердца.

– Успехи меня радуют, – произнес врач, обращаясь ко мне. – И перемену положения перенес хорошо, восстановился довольно быстро. Можно попробовать пересадить в кресло. На несколько минут.

– Сегодня? – я не сразу поверила своим ушам.

– Сейчас. Пока я здесь, – кивнул врач. – В кресле будет опора для спины, будет проще удерживать себя.

– Мне позвать кого-то на помощь?

Я сразу подумала о Дуне, Матвее, Степане… Но тут Корсаков сделал шаг вперед:

– Не нужно никого, я помогу, – сказал он.

Подходящее кресло нашли в гостиной и поставили рядом с кроватью. Григорий Иванович проделал все те же действия, что раньше, помогая Фридриху сесть на край. А потом они с Корсаковым пересадили барона в кресло.

Фридриху поправили подушку за спиной, устроили больную руку на подушечке на подлокотнике, а под ноги подставили скамеечку.

Я накрыла колени пледом.

– Удобно? – спросила я.

Он кивнул и только тогда я с облегчением выдохнула.

Снегирев подождал, снова спросил, нет ли дурноты. Фридрих отрицательно качнул головой и оглядел комнату.

Всего лишь сел в кресло, а казалось, выиграл в длинном забеге. Я придвинула столик, чтобы отцу было удобнее, положила бумагу и карандаш. Отец коснулся моей руки, потом отпустил и взял карандаш.

Корсаков посмотрел на врача.

– Несколько вопросов? Не утомим?

– Недолго, – ответил Григорий Иванович. – Я останусь.

Я потянулась за стулом, но Корсаков обратился ко мне:

– Варвара Федоровна, оставьте нас, пожалуйста. Мы хотели бы поговорить с вашим отцом наедине.

Глава 19

Я убрала руку со спинки стула и посмотрела на отца, словно ждала, что он запротестует. Но нет, он держал карандаш над бумагой и, кажется, ждал, когда я выйду. Я поправила край пледа на его колене и направилась к двери. Марфа тоже поклонилась и вышла.

– Иди чаю с Феней попей, – сказала я ей. – Я позову, когда надо будет.

Сиделка поблагодарила и, положив руку на поясницу, которая у нее разгибалась с трудом, ушла. Я же, переборов в себе желание остаться под дверью и подслушать, вышла в гостиную к Анастасии. Она подняла голову и немного нахмурилась.

– Варвара, все в порядке? – обеспокоенно спросила Градова.

– Да… – я поправила манжету и села на кресло напротив княгини.

– Не похоже, – Анастасия покачала головой.

– Нет-нет, – я вздохнула и улыбнулась. – Отца в кресло пересадили. Он даже сам сидит. И пишет…

Видеть, как человек возвращается к жизни, было радостно. Хотелось позвать Дуню, рассказать Феньке, отправить записку Анне, проорать в лицо Карлу: «Я же говорила!»

Вот только о чем Фридриха будут спрашивать? Не будет ли это слишком тяжело для него? Не переволнуется ли?

Я прислушалась, как будто могла что-то услышать через две комнаты.

– Тебе бы чаю, – сказала Анастасия. – Сладкого. Ты совсем побледнела.

Я повернулась к ней.

– Да. Сейчас велю принести, – я встала, но она поймала меня за запястье.

– Я уже попросила, – княгиня улыбнулась. – Отдышись.

Я кивнула и сцепила пальцы на коленях. Убедить себя в том, что типография не моя, тем более, что я даже не Варя, оказалось слишком сложно. Возможно, Карл все же прав? И я, привыкшая управлять, просто прикрываюсь благородными целями, а на самом деле просто хочу власти?

Марфа, видно, тоже не стала долго засиживаться в кухне, сама принесла нам чай, а потом ушла на стул около двери в комнату Фридриха.

Я взяла чашку, но пить не стала. Пальцы дрожали, а поверхность напитка пошла рябью. Дверь в отцовскую спальню открылась, Снегирев позвал Марфу.

Чашка опустилась так резко, что звякнуло блюдце. Я резко вскочила с места, но остановила себя. Медленно подошла к дверям. Врач вместе с Корсаковым пересаживали Фридриха в кровать. Это было заметно проще, хотя испарина на лице барона ясно говорила, что для него это было серьезное испытание.

Марфа тут же помогла ему лечь, укрыла и поправила подушки. Снегирев дал какие-то указания сиделке. Я молча следила, пытаясь поймать взгляд Фридриха. Уже когда мужчины вышли он едва заметно повернулся ко мне, медленно моргнул и кивнул.

– Я зайду позже, – пообещала я. – Отдыхай.

Корсаков и врач остановились в гостиной, чем, кажется, заметно взволновали княгиню. Она улыбалась поверх чашки и не знала, куда себя деть. Еще бы, я бы тоже не знала. Поэтому поспешила к ней на выручку.

– Полагаю, нужно сделать записи? – сказала я, помятуя, что в прошлый раз Снегирев сделал обстоятельное описание состояния Фридриха.

– Было бы хорошо, Варвара Федоровна, – кивнул врач.

– Конечно. Пройдемте в кабинет, – я пригласила жестом, и мы спустились на первый этаж.

Григорий Иванович сел за стол, достал бумагу с писчими принадлежностями и начал писать. Я устроилась на кресле, а Дуня, которая скользнула тенью за мной – у двери.

– Папенька утомился? – спросила я Корсакова.

– Для первого раза довольно, – ответил тот. – Сейчас пусть полежит спокойно.

Меня так и подмывало спросить, о чем же они там разговаривали, но я удержалась. Хотя, наверное, по мне все было слишком хорошо заметно, потому что Алексей Дмитриевич поправил платок и произнес:

– Ваш батюшка ответил на мои вопросы, Варвара Федоровна.

А я вот по его лицу не смогла понять, чем мне грозил этот разговор, что сказал Фридрих? Имела ли я право по-прежнему утверждать, что барон все еще доверяет дочери?

– Папенька возражает против того, чтобы я вела дела? – спросила я.

– Варвара Федоровна, до заседания ничего не меняется, – спокойно ответил Корсаков. – Продолжайте заниматься текущими делами. Ответы Федора Ивановича будут учтены при дальнейшем рассмотрении.

Предводитель ни на грамм не прояснил ситуацию.

Снегирев дописал, стряхнул песок, перечитал написанное и протянул мне лист.

– Ознакомьтесь, пожалуйста.

Я встала и взяла лист.

Улучшение было отмечено. Как и то, что отец понимал обращенные к нему вопросы и давал осмысленные письменные ответы. Затем шли слабость, нарушение движений, речи, быстрая утомляемость.

Я дочитала до конца и вернулась к первым строкам. Как кратко и скупо можно описать такой сильный прогресс для Фридриха, как пересаживание в кресло.

– Он уже может сам решать? – спросила я. – Сам заниматься типографией?

Даже не знаю, чего у меня было больше в голосе – страха или надежды.

– Он может выразить свое желание, – ответил Снегирев. – Но продолжительные занятия пока ему не по силам. Сегодня вы сами это видели.

Я кивнула. Хотелось спросить еще многое, но главный вопрос все равно остался бы без ответа: достаточно ли этого, чтобы нам наконец позволили жить спокойно?

Корсаков убрал бумаги.

Уже перед уходом Снегирев задержался возле меня.

– Вас осмотреть, Варвара Федоровна? – спросил он.

Я покачала головой:

– Благодарю, Григорий Иванович, но я уже выздоравливаю. Сегодня еще ромашкового чая попью, и к заседанию буду уже здорова.

– Не старайтесь наверстать все за один день, Варвара Федоровна, – наставительно произнес Снегирев, а потом добавил: – Ни вы, ни ваш батюшка.

– Постараюсь, – ответила я.

Он посмотрел на меня с некоторым сомнением, но спорить не стал.

Дуня вышла проводить посетителей, а я чуть задержалась в кабинете. Что бы ни сказал Фридрих – Карлу, он доверить типографию не мог. Я видела, как он смотрел на брата и как одобрительно кивнул, когда я дала отпор дядюшке. А Корсаков обещал учесть пожелание барона. Так тому и быть.

Мне же сейчас нужно делать то, что я могу.

Когда я поднялась, Фридрих уже спал, и я зашла только для того, чтобы поправить ему одеяло. Все вопросы придется оставить на потом.

Поэтому я накинула старое пальто и вышла в типографию.

Там уже привычно никто не сидел без дела. Даже Пастухов увлеченно работал.

Степан с Матвеем были у ручного станка и доделывали тираж обеденных постных карт Еремеева. Петька с другими мальчишками развешивали отпечатанные листы. А Митяй сосредоточенно резал доску.

– Варвара Федоровна, – они почти одновременно поздоровались.

– Все хорошо? – спросила я.

– Да, барышня, – крякнул Митяй. – Давно я так не увлекался. Сегодня опробовать можно будет.

– Замечательно, – улыбнулась я. – Обрадую военных, что дело у нас не стоит. Как заказ Трофима Кузьмича?

Матвей как раз снял новый лист и передал его Петьке, пока Степан наносил краску.

– Так, Варвара Федоровна, – пробасил он, – сейчас тут с обеденными картами закончим, а уж дальше на большую пойдем, все быстрее будет.

Я довольно кивнула. Мне не надо было раздавать указания, контролировать каждый шаг и следить, чтобы дело не простаивало. Я могла быть спокойна, что работники знают, что делать и как, что они не будут плевать в потолок, когда я не в типографии.

Это было немного… немного непривычно. У нас в типографии я к этому времени уже успела бы проверить, кто опять ушел в курилку, кто налил себе третью чашку кофе и почему мастер до сих пор не доложил, что тираж готов. Иногда проще было самой сходить посмотреть, чем ждать ответа.

Типографский инквизитор. Я знала, как меня называли.

Тут было иначе, и мне это нравилось. Я улыбнулась.

– Как закончите – принеси мне посмотреть, – попросила я Матвея. – И позовите, когда будете делать оттиски карты.

Градова уехала уже после обеда. Сказала, что эта карта ее победила, и прикончить она ее сможет только завтра. Я возражать не стала, только мысленно пожалела карту – уж с очень решительным выражением лица на нее посмотрела княгиня.

Я позволила себе прилечь на полчаса, а потом снова спустилась в типографию.

– Варвара Федоровна, вы вовремя! – радостно воскликнул Петька. – Щас карту печатать будем!

Мальчишка, все еще красующийся фонарем под глазом, который стал уже заметно желтее, от восторга чуть не скакал на месте. Двое других тоже отирались рядом, не скрывая своего интереса, но все же не решаясь так открыто проявлять эмоции.

Искренне говоря, я тоже зажглась любопытством и подошла ближе к станку. Матвей как раз закреплял на талере вырезанную доску. Степан нанес краску, а наборщик уложил лист на откидную рамку и опустил ее на форму. Потом печатник подвел талер под плиту и потянул рычаг.

Петька вытянул шею. Я тоже подалась вперед, ожидая, когда Степан выведет талер обратно и поднимет рамку. Мы все с интересом замерли в ожидании результата.