Текст книги "Печатница. Новый тираж (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

6.2

Я честно планировала сегодня уделить внимание заказу Еремеева. Просто временно отложить и Дьякова, и Ремезова, и даже угрозы Карла. К тому же мне нужно было подготовиться морально к встрече с Арсеньевой.

Но дела не давали мне забыть, что их было слишком много и все они были неотложными.

Не успела я даже допить взвар, как раздался звон колокольчика на входной двери. Дуня пошла открывать и вернулась с недовольным лицом, но ожидаемым объявлением.

– К вам генерал Вранов, – сказала она. – По поводу вашего письма.

– Хорошо. Проводи его сюда и потом принеси ту картину, что вчера оставила княгиня Градова.

Дуня кивнула, насупилась: нас с Врановым придется оставить наедине. Ничего, дверь будет открыта, да и гостей я не жду.

Я могла понять недовольство кормилицы: слишком частые посещения генерала наверняка уже становились основой для слухов. Но пока что все хорошо объяснялось производственной необходимостью. Но… я ловила себя вот на этом самом «пока». Может ли?

Я выкинула из головы эту мысль и поднялась с диванчика, чтобы бегло глянуть в зеркало: после поездки локоны выбились из прически, и это делало мой вид менее серьезным. Поэтому я подцепила их и заправила обратно. Потом подумала и один все же оставила.

Когда раздались шаги, я отпрянула от зеркала и встала посреди гостиной, сложив руки впереди. Так ведь должна стоять правильная девица? Хмыкнула сама себе. Да какая из меня правильная?

Вранов вошел, снимая по пути перчатки и складывая их в руках. Он замер на мгновение перед тем, как зайти в гостиную, и окинул меня взглядом. Я удержалась от того, чтобы под этим взглядом не поправить платье или волосы и сделала реверанс. Генерал поклонился. Все, как положено, церемонно, только в наших «Ваше превосходительство» – «Баронесса» сквозило что-то иное.

Я указала рукой на кресло, он поклонился, но не сел сразу. Сначала посмотрел на открытую дверь, ожидая возвращения Дуни.

– Ваше письмо было кратким, – произнес Вранов.

– Я рада, что вы посчитали его достаточно важным, чтобы лично встретиться со мной, – я отошла к дивану, но тоже пока не села.

– Вы смогли меня заинтересовать, Варвара Федоровна, – сказал Вранов. – Что же такого в имени вашего рисовальщика, что вы не смогли передать его через поручика. Мне казалось, вы считаете его достойным доверия.

В голосе генерала не было ни насмешки, ни упрека, но и интереса там тоже не было. В нем сквозило что-то неуловимое, чему я даже не могла дать названия. На лице не дрогнул ни один мускул, зато пальцы сильнее сжали перчатки.

Я пропустила шпильку, сосредоточившись на деле. В конце концов, не для обсуждения персоны Градского же сюда генерал пришел.

– В первую очередь, ваше превосходительство, я хотела бы, чтобы вы опирались на работу. Чтобы ваше суждение не зависело от персоны.

Я не стала добавлять, что совсем недавно он не хотел дать мне и шанса, решив заранее, что я ни на что не способна. А теперь сам принес второй заказ ко мне в типографию. Я добавлять не стала, но Вранов и так все понял – к счастью, он умел делать выводы.

Тут как раз Дуня принесла картину, обернутую тряпицей и передала ее мне. Сама, на удивление, вышла в переднюю, но дверь распахнула пошире.

Я сняла тряпицу и сама снова взглянула на уверенные мазки и яркий образ ряженого, а потом передала холст Вранову. Генерал чуть приподнял брови и внимательно всмотрелся в работу.

Вряд ли он понимал в живописи больше моего, но не мог не оценить того, как точно были переданы и линии, и динамика, и эмоции.

– Образец руки? – спросил он.

– Да, – ответила я.

Он бросил на меня короткий взгляд и снова вернулся к холсту.

– Впечатляет, – наконец, произнес он.

Я позволила себе мысленно выдохнуть и все же присела на край дивана, чтобы не чувствовать себя отвечающей на уроке школьницей. Хочет стоять – его проблемы.

– Чья работа? – поднял на меня взгляд генерал.

– Вы признаете, что по этой картине видно, на что способна рука? – уклонилась я от ответа. – И что это достойный претендент на то, чтобы выполнить восстановление карт-схем?

– Было бы неосмотрительно с моей стороны отрицать это, – ответил Вранов. – Кто это?

Я молчала, глядя на генерала, и почти видела по его глазам, как сходятся частички пазла в его голове. Генерал наконец сел на кресло, положил на стол перчатки и произнес:

– Это женщина.

Это был не вопрос. Поэтому я просто кивнула. Вранов сжал переносицу пальцами, буркнув себе под нос что-то, что я не разобрала.

– Женская рука в моем доме с некоторых пор гораздо предпочтительнее мужской, – ответила я.

С этим он не мог поспорить. Он смотрел на меня со смесью раздражения и обреченности. Он был бы рад отказать, но пока что мои доводы были весомыми.

– Имя, – потребовал он.

– Сначала мне нужно ваше слово, что имя не выйдет за пределы этого дома, – сказала я, поправляя манжету. – Поскольку эта женщина рискует репутацией.

– А вы, значит, нет? – возразил Вранов.

– Если вы дадите слово, то нет, – уверенно ответила я.

Он чуть откинулся на спинку кресла. В лице почти ничего не изменилось, но голос стал суше:

– Вы считаете себя вправе ставить условия?

– Только если это касается чужих секретов и выгоды моего дела. И вашего, между прочим, тоже, – я расправила плечи и чуть приподняла подбородок.

Перед глазами почему-то мгновенно появился образ Ладыниной-младшей с ее дрожащими ресницами и кротким взглядом. Ой, не быть мне такой. Да и надо ли?

Вранов потер правую ладонь. Несколько секунд он молчал, словно взвешивая, насколько безумным может оказаться мой ответ. Но я уверена, он даже представления не имел. Генерал коротко кивнул.

– У вас есть мое слово. Говорите.

– Княгиня Градова, – я не стала тянуть, поскольку была уверена в его благонадежности.

Удивление генерал спрятал быстро, но заметить я успела.

– Супруга светлейшего князя?

– Да.

– Поистине чудесный город, – устало заметил Вранов. – И ее муж не знает об этом?

– Нет.

– Разумеется, – кажется, в этот раз он даже не удивился. – Но я не могу опираться на одну картину и ваше слово.

– Я и не прошу, – произнесла я. – Княгиня Градова придет ко мне в понедельник. Я предлагаю предоставить ей часть карты для пробы. Если работа окажется неподходящей, мы забудем разговор.

– Такие разговоры не забываются, – хмыкнул генерал.

– Тогда сделаем вид, – я пожала плечами.

Уголок его губ едва заметно дрогнул, но улыбки не вышло.

– Где княгиня будет работать?

– Здесь. В гостиной на втором этаже, – сказала я. – Там достаточно места и кроме моих людей никто не ходит. Поручик на утверждение будет получать уже готовый результат.

Что-то во взгляде Вранова изменилось, он снова взял в руки картину Градовой.

– Вы на удивление легко берете на себя ответственность за репутацию, – произнес он. – И свою, и чужую. Особенно когда дело требует чужой помощи.

Дуня за дверью что-то уронила, заставив меня вздрогнуть. Генерал тоже оглянулся, но его фраза все же повисла в воздухе.

– Что вы имеете в виду? – чувствуя, как холод растекается по телу, спросила я.

– Что ваша уверенность в людях не может служить гарантией безопасности, – ответил Вранов. – И что помощь, какая бы она ни была, всегда имеет свою цену, которую вы не принимаете в расчет.

Эти слова оказались сильнее пощечины. Я, та, кто привык решать проблемы лично, справляться со всем самостоятельно, сейчас была вынуждена искать помощи. И теперь эту необходимость в поддержке мне вменяли в вину.

– Я привыкла справляться сама и принимаю помощь там, где без нее все рухнет, – произнесла я медленно. – Да, мне помогают. Хотите сказать, мне не стоило ехать на бал с Белозеровой? Или отказаться от вашей помощи, когда скоропечатной машине потребовался ремонт? Или отказаться от работы княгини только потому, что это не вписывается в представления о том, что должна делать женщина?

Воздух рвано вырвался из легких. В гостиной стало тихо. Дуня замерла в дверном проеме с тряпкой в руках.

– Варвара Федоровна… – жестко произнес генерал.

– Нет, позвольте. Что вы хотели сказать? Что я по неопытности хватаюсь за протянутую руку? Простите, но, возможно, вы подскажете, какая цена будет выставлена от человека, который сам поставил у моей типографии солдат под видом посыльных.

Я встала и пересекла комнату, не в силах оставаться на месте. Остановилась у окна, пытаясь успокоиться. Вранов тоже встал. Дуня шевельнулась на пороге, но я даже не посмотрела на нее.

– Я не хотел вас упрекнуть, – произнес он наконец.

– Но получилось именно так.

Он не стал спорить и оправдываться. Вот так выглядит внутреннее достоинство: просто умением принять и сделать выводы

– Когда человек оказывается один против дела, которое сильнее его, – сказал Вранов, – он или ломается, или принимает поддержку. В этом нет бесчестья.

Я усмехнулась.

– Вы только что говорили обратное.

– Я говорил, что поддержку нужно принимать осторожно. Особенно от мужчин, которые могут счесть вашу благодарность обещанием, – произнес он.

– Даже вашу? – вопрос слетел с губ быстрее, чем я смогла его остановить.

Все же эмоции – не лучший помощник, особенно в переговорах с генералами. И на эти грабли я наступала уже второй раз, поэтому мне ко всему прочему стало еще и стыдно.

Вранов взял со стола перчатки.

– В понедельник к девяти поручик Градский доставит образцы и сразу же уедет, – произнес он. – Я распоряжусь, чтобы это было оформлено письменно и не могло навредить вашей репутации.

– Спасибо, ваше превосходительство, – ответила я. – Это будет очень… кстати.

Генерал бросил взгляд на Дуню, которая так и не отошла от дверей, потом посмотрел на меня.

– Помощь, которую принимают по делу и с ясными условиями, не милость, – сказал он. – Это выгодный союз.

Сказать на это мне было нечего. А спросить, ясные ли у нас условия, я не решилась. Только кивнула, потому что горло вдруг сжалось. Вранов поклонился, потом задержал взгляд на оставленном у моего лица локоне. Совсем на мгновение.

– И все же, – произнес он уже у двери, – впредь, если вам понадобятся сани, просите Пастухова. Он найдет извозчика.

Генерал вышел быстро, оставив после своего пожелания слишком много вопросов, которые не стоило задавать.

6.3

После ухода Вранова я опустилась на диван и еще несколько минут сидела молча, глядя на картину Градовой, заставляя себя не думать о разговоре. Особенно – о последних словах генерала и том, что могло скрываться за ними.

Мне нужно было думать о других вопросах, которые прямо или косвенно влияли на мою жизнь гораздо больше присутствия генерала. Он проездом, а мне типографию поднимать.

Я велела Дуне унести картину обратно и хорошенько спрятать, а сама пошла в кабинет. Итак, недовольное разрешение от Вранова есть, поэтому первым делом я решила написать записку Градовой.

Но сделать мне это нужно было так, чтобы даже если кто-то захочет прочесть, ничего кроме учтивости не заметил. То есть написать ровным счетом было ничего нельзя, и оставалась только надежда, что княгиня помнит, о чем мы говорили.

Я села за письменный стол, придвинула чистый лист и на несколько секунд замерла с пером в руке. Документы должны были привезти в понедельник к девяти. Но пересекаться с Градским княгиня не должна была, поэтому приглашать ее нужно было позже, когда все будет улажено, а поручик уже уедет.

'Милостивая государыня Анастасия Федоровна!

В продолжение нашего вчерашнего разговора буду рада принять Вас у себя в понедельник около десяти часов к чаю.

С искренним уважением,

Варвара Федоровна Лерхен'.

Вот так коротко и ясно: просто встреча двух дворянок на обмен сплетнями за чашечкой чая. И неважно, что до этого не общались. Ей, замужней, очень нужно передать мне мудрость и опыт.

Я сложила лист и запечатала. Первое письмо готово. Теперь дальше.

Здесь с одной стороны было проще, потому что Дьяконову можно было написать прямо. С другой стороны – сложнее. Если, как Софья Андреевна сказала, он человек жесткий и язвительный, к нему нужен был подход. И где какую кривую козу искать – одному Богу было известно.

Поэтому я решила, что напишу прямо, но без обвинений и попыток надавить на жалость. Сухие факты и прямые просьбы.

'Милостивый государь Михаил Васильевич!

По рекомендации Софьи Андреевны Белозеровой осмеливаюсь просить Вас принять меня по делу срочному, касающемуся имущества и дел моего отца, барона Федора Ивановича Лерхена.

В настоящее время идет двухнедельный срок, на который было отложено окончательное решение опеки о назначении попечения. Мне необходимо надлежащим образом подготовить бумаги, объяснение к присутствию и порядок самой описи, чтобы ни одно действие не могло быть истолковано превратно.

При себе готова иметь необходимые бумаги.

Покорнейше прошу назначить час, в который Вы сочтете возможным меня принять.

С совершенным почтением,

баронесса Варвара Федоровна Лерхен'.

Поставила точку, присыпала песком и выдохнула. Понятия не имею, насколько правильно составила это обращение. Все же официальный язык сильно изменился, и вот эти все витиеватые «осмеливаюсь просить» и «сочтете возможным», которые я выуживала из памяти Вари, сильно усложняли жизнь.

Я запечатала оба конверта и попросила Дуньку позвать Петьку. Он появился почти сразу, как будто только и сидел ждал, чем бы себя занять.

– Смотри внимательно, – сказала я, выкладывая перед ним два конверта. – Этот Михаилу Васильевичу Дьяконову. Постарайся отдать в руки. Если не выйдет, передашь через слугу и скажешь, что письмо по рекомендации Софьи Андреевны Белозеровой. Ответ ждать не нужно, только узнай, когда велят прийти за ним.

Он серьезно кивнул и засунул за пазуху. Я пододвинула к нему второй конверт.

– Этот – в дом светлейшего князя Градова. Передашь для Анастасии Федоровны. В руки слуге, как положено. Никаких объяснений. Скажешь только, что от баронессы Лерхен. Ответ не ждешь, ничего не спрашиваешь.

Петька кивнул и засунул с другой стороны, хотел сорваться с места, но его что-то остановило. Он развернулся и пробормотал:

– А если расспрашивать станут?

– Повторишь то же самое. От баронессы Лерхен для Анастасии Федоровны. Больше ты ничего не знаешь.

– Так я и правда ничего не знаю, – совершенно серьезно ответил он.

– Значит, все честно, правильно? – улыбнулась я.

Мальчишка кивнул и выбежал из кабинета.

Мысленно поставила себе галочки напротив двух задач. Можно было себя похвалить и пообедать. К сожалению, этими задачами день не ограничивался.

После обеда я вернулась к работе. Когда я искала имена тех, с кем работал Фридрих, среди расходов я заметила запись об оплате годовой подписки на «Губернские ведомости». Это была существенная сумма, которую Фридрих не стал бы выбрасывать просто так.

То есть ее должны были и получать, и хранить. Мне же нужно было хотя бы посмотреть, что это и где там могли быть записи о государственных заказах. Поэтому я решила попробовать их найти. В ближайших ящиках не было, поэтому я полезла дальше.

В шкафу среди пыли нашлись счета годовой давности, черновые расчеты по краске и бумаге и пачка неудачных оттисков, перевязанная бечевкой. На нижней полке лежали удачные и неудачные образцы, даже какие-то потрескавшиеся деревянные клише. Газет не было.

С другим шкафом была та же самая картина. Причем газеты я не нашла ни одной. Даже старой. Дуня подтвердила мои мысли: «Губернские ведомости» приносили, барин забирал, дальше она не знает.

Я очень сильно сомневалась, что Фридрих выбрасывал газеты. Особенно после всего того, что я нашла в его шкафах. И напрашивался тут только один вывод: кто-то их все собрал и «оптом» унес.

А, значит, стоило подумать, где можно взять экземпляры «просто посмотреть».

Я опустилась на кресло, чтобы чуть передохнуть и подумать, к чему мне перейти теперь, как раздался колокольчик от входной двери.

Дуня пошла открывать и вернулась быстро, с поджатыми губами.

– Карл Иванович пожаловал, – сказала она. – К Федору Ивановичу. Проведать.

6.4

Проведать. Угу. Конечно, я так и подумала, учитывая то, что он добился разрешения присутствовать при описи. Карл пришел посмотреть, насколько его требование деморализовало меня. Ну и убедиться, что Фридрих пока не встанет.

Очень хотелось послать дорогого родственничка гулять лесом, а если заблудится, то и черт бы с ним. Но, к моему глубочайшему сожалению, это был как раз тот случай, когда удовольствие длилось бы минуты три, а последствия – до следующего заседания опеки.

Карл бы сказал, что я совсем зарвалась, не пускаю любящего брата в дом, что-то скрываю и вообще истеричная девица, не способная к разумным действиям. В общем, ничего нового, но мне не хотелось давать ему лишних поводов.

Но и пускать одного его к Фридриху было ни в коем случае нельзя. Не зря меня предупредили про то, что нельзя барону волноваться – опасность второго инсульта слишком высока.

Почти любой мой шаг и поступок в этой ситуации играл против меня. Поэтому мне нужно было воспользоваться советом: не спорить, но не позволить сказать лишнего.

Я оперлась ладонями на столешницу и поднялась, глядя на Дуню.

– Проводи его в гостиную, – сказала я наконец. – И подожди около лестницы, чтобы он сам не пошел подниматься. Я сейчас подойду.

Дуня заметно оживилась.

– Может, так и сказать, что к барину нельзя? Спит он?

– Нет, – я поправила манжеты. – Карл Иванович только этого и ждет. Не дадим ему получить желаемое.

Пока Дуня ушла распоряжаться, я спокойно, приводя мысли в порядок и успокаивая нервы, сложила все документы и листы в аккуратные стопки на столе, закрыла шкафы и не торопясь вышла из кабинета.

Карл ждал у окна. Темный сюртук, белая сорочка, платок на шее, неизменное пенсне и соединенные перед собой подушечками пальцев руки. Он не чувствовал себя здесь гостем. По всему виду казалось, что он как раз-таки примеряет на себя роль управляющего хозяйством своего брата.

Нет уж. Если б дед хотел, чтобы типографией управлял Карл, он бы оставил ему дело, как старшему. А, значит, не все там было гладко. Жаль, что Варю, как девицу, не особо посвящали в подобные семейные нюансы.

При моем появлении Карл повернулся и сцепил руки за спиной.

– Варварушка, голубушка, как хорошо, что вы дома. Я не хотел тревожить вас, но не мог не осведомиться о брате, – с улыбкой, которая не касалась глаз, произнес дядюшка.

– Благодарю за вашу заботу, Карл Иванович, – сказала я, сделав книксен. – Как Григорий Иванович, записал в своем отчете, папеньке с каждым днем лучше. Но он быстро устает, поэтому как бы я ни хотела иного, ваш визит будет недолгим.

– Вы считаете себя в праве решать это?

– Я считаю, что мой дочерний долг – заботиться о хорошем самочувствии моего отца.

Карл продолжил улыбаться, только это все больше становилось похоже на оскал.

– Забота о родителе делает вам честь.

А то. Конечно, куда ж я без чести-то? Но вслух я ничего не сказала.

Карл очень хотел вывести меня из себя, ему нужен был спор. А мне – стальные нервы, потому что зла не хватало.

– Идемте, – сказала я. – Только если вы заботитесь о самочувствии моего папеньки, не поднимайте никаких вопросов про дело, заседание опеки или ваше искреннее желание позаботиться о типографии и имуществе.

Это было резко, но я сразу должна была выставить границы, за которыми его общение с Фридрихом завершится без предупреждения.

Его лицо приняло выражение скорбной родственной заботы, сквозь которое просачивался яд. Я поймала себя на мысли, что меня даже мутит от этого его лица. Поэтому я побыстрее отвернулась и начала подниматься по лестнице первой.

У двери в спальню Фридриха я на мгновение остановилась, перевела дыхание, вернула на лицо улыбку и только после этого распахнула двери.

В комнате было свежо и светло. Марфа захлопнула Писание, которое читала Фридриху, подскочила и поклонилась. Я кивнула ей. Карл окинул недовольным взглядом, который призывал Марфу выйти, да вот только слушала она в этой комнате меня, а не моего дорогого дядюшку. А я ее не отсылала.

Фридрих лежал высоко на подушках. Увидев Карла, он чуть приподнял правую бровь, а пальцы чуть дернулись поверх одеяла. Я подошла к кровати первой, присела на край и мягко сказала:

– Папенька, Карл Иванович пришел вас проведать. Ненадолго.

Отец медленно перевел взгляд на дядюшку. Тот шагнул вперед и склонился над постелью с таким видом, будто пришел к умирающему. С тем же скорбным лицом.

– Фридрих, брат мой. Как мне жаль видеть тебя в таком положении.

Рука отца снова дернулась. Я положила ладонь поверх его пальцев, погладила, Фридрих перевел взгляд на меня.

– Папенька выздоравливает, – сказала я, глядя в его лицо. – Все основное еще впереди, но самый опасный период уже прошел. Дальше только хорошее.

Карл бросил на меня короткий взгляд. Не злой даже. Предупреждающий.

– Разумеется. Как жаль, что это касается не всего дела…

– Карл Иванович, – я бросила на него взгляд через плечо.

– Мы все молимся о твоем выздоровлении, брат мой, – тут же исправился дядюшка. – А я делаю все, чтобы в это тяжкое время твой дом не остался без разумного мужского надзора.

Фридрих моргнул. Дыхание стало чуть чаще, пальцы в моей руке дрогнули.

– Карл Иванович, – повторила я.

– Варварушка, вы так строго смотрите, будто я враг собственному брату.

Фридрих пошевелил рукой, делая движение, будто пишет. Я встала и подала ему дощечку и карандаш. Карл проследил за мной, и в его глазах мелькнуло удивление.

Да, Карл Иванович, когда мы говорили про то, что Фридриху лучше, мы действительно имели это в виду.

Пальцы барона подрагивали, линии получались кривыми, местами – рваными. Но он упрямо выводил буквы, пока на листке не появилось короткое немецкое слово: «Danke». Спасибо.

– Вот видишь, голубушка, – довольно заключил Карл. – Мой брат благодарен за мою заботу.

Но я в это время смотрела на Фридриха, который едва заметно покачал головой, а его указательный палец вытянулся в мою сторону. Это «спасибо» было адресовано мне. Я едва сдержала слезы и впервые с момента прихода Карла искренне улыбнулась.

Фридрих прикрыл глаза. Правая половина губ чуть дрогнула.

– Твоя Варварушка действительно старается. Но ее старания – не всегда во благо. Я прослежу, чтобы дело не оказалось без твердой руки.

Карандаш в пальцах Фридриха хрустнул. Я развернулась лицом к Карлу и шагнула так, чтобы закрыть барона собой.

– Визит окончен.

Карл медленно нахмурился.

– Вы решаете за моего брата.

– А вы нарушаете договор, – ответила я. – Марфа, подай папеньке воды. И проветри за нами.

Карл сухо попрощался с «любимым братом» и вышел из комнаты. Я следом за ним. Он отступил, но увидел, что пока еще слабые места есть. И что при желании на них можно давить. Только вот зря он надеялся, что теперь это будет ему проще сделать.

– Что ж, – сказал Карл, когда мы оказались в передней. – Опись позволит всем нам увидеть истинное положение дел.

Вот и проклюнулся реальный повод для визита.

– Именно поэтому опись будет проходить при свидетелях и правильным порядком, – сказала я. – Мне нечего скрывать. А вам?

Сама удивилась тому спокойствию, которое услышала в своем голосе. После всего того, что он наговорил? Похоже, у меня вырабатывается иммунитет.

– Вы думаете, что если вы нашли покровителей, то стали сильнее?

– Нет, Карл Иванович, – ответила я. – Я думаю, что если руки остаются чистыми, покровители лишь свидетели, а не спасение.

– Если вести дело невозможно не запачкать рук, – он поправил пенсне. – Вы еще убедитесь.

Он поклонился и вышел.

Я знала, что в чем-то он прав. И частенько приходится и лукавить, и идти на какие-то сделки с совестью. Но сейчас единственное, в чем меня можно было винить – это в том, что я не Варвара и не готова в этом признаться.

Когда дверь за Карлом закрылась, я окончательно поняла, что мне пора сменить направление мыслей. Если с заказом Вранова хоть что-то двигалось, то за проект Еремеева я даже не садилась. А там много нюансов.

Еремеев хотел не просто листок, а «по-столичному». Но как на самом деле делали в Петербурге я не знала. И это было проблемой, потому что сделать нормальный дизайн – это одно. Не просто же так масленичные листы сработали.

Но сейчас разговор шел о брендировании дела Еремеева. И это уже был совсем другой уровень и ответственности, и сложности.

В общем и целом, мне нужны были примеры. Не местные – их-то я и в кабинете Фридриха нашла бы немало – а именно из Петербурга. Чтобы и реклама, и источник информации, и визитная карточка в одном.

Я поднялась и прошлась по кабинету.

Где в Светлоярске мне найти это? У купцов, что недавно ездили в столицу? У чиновников?

Ответ пришел внезапно. Губернаторша не так давно приехала из столицы. Приглашения, карточки, благотворительные билеты, программы, меню, какие-нибудь объявления музыкальных вечеров, да хоть что. В губернаторском доме я могла бы найти подсказку.

И завтра я как раз должна была быть у Анны Викторовны на обеде.

Я остановилась у окна и посмотрела на улицу, где время от времени проезжали сани. Люди ехали по домам. Отдыхать. И мне тоже стоило.

Завтра на обеде мне нужно не только выдержать Арсеньеву, не опозориться перед Анной Викторовной, но и брать в расчет, что Вранов временно пребывает в доме у губернатора. А его присутствие всегда странно влияло на меня. Словно мозгов резко становилось меньше.

А еще мой вопрос про образцы стоило бы хорошенько завуалировать. И найти способ объяснить, что именно я хочу посмотреть. Сослаться на столичный вкус и желание, чтобы Светлоярск не отставал от Петербурга по искусности листков?

Это прозвучало бы почти прилично. Главное, не упоминать маркетинг и рекламу.

Воскресное утро началось тихо, продолжилось службой в храме и даже принесло немного успокоения. Людей было меньше, чем в Прощеное воскресенье, но все равно достаточно, чтобы чувствовать себя частью очень старого порядка. Я стояла, повторяла поклоны и крестилась чуть позже остальных. Тело Вари помнило больше меня, но все равно иногда запаздывало. Я не понимала всего происходящего, но душа действительно откликалась.

Я даже не отвлекалась на мысли о типографии, Карле и заседании опеки. Зато думала о Фридрихе, посылая куда-то вверх, под купол храма, а, может, и выше, просьбы о том, чтобы он быстрее поднимался. Все, чего я просила для себя – это терпения. А сил… Не даром же говорят, что Господь не посылает испытание сложнее, чем мы можем вынести.

После окончания службы мы с Дуней сели в нанятые сани.

– В губернаторский дом, – сказала Дуня кучеру и помогла мне устроиться.

В голове было почти пустынно, даже нервы, кажется, перестали быть натянуты как струны. Конечно, я знала, что этот эффект ненадолго. Но… Может, как-то и воспользоваться предложением отца Павла, сходить к нему?

Я снова повторила ключевые задачи на визит к Анне Викторовне: поблагодарить губернаторшу, выдержать Арсеньеву, выказать уважение Софье Андреевне, не забыть про образцы. И надеяться, что Вранова там все-таки не будет.

Сани остановились у самого крыльца. Дуня помогла вылезти, поправила мне одежду и постучалась в дверь.

Когда перед нами открылась дверь, на душе все еще было спокойно. Так спокойно, как бывает перед цунами.