Текст книги "Печатница. Новый тираж (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Глава 2
Нумерованный список

Письмо? То самое, которое я так ждала утром? Нет, конечно, с моей стороны было довольно нагло ожидать, что губернаторша отложит все свои дела и сразу же кинется писать мне. Но… все же надежда теплилась.

Письмо пришло только теперь. Хотя иногда все же это лучше, чем никогда.

Я закрыла книгу, вложив между страницами небольшое кружево со столика. Конечно, вряд ли бы я вернулась к стихам этим вечером, хотя стихи были хороши: Тютчева я любила всегда. Воздушный он и порой настолько пронзительный, что аж до слез. «Как ни гнетет рука судьбины, как ни томит людей обман…»

– Спасибо, Дуня, давай его. И принеси еще свечу, а то эта уже догорела, – сказала я и, отложив книгу, протянула руку. – Да сама без света не сиди, глаза не порть.

Дуня отдала конверт, вздохнула и ушла.

Я покрутила письмо в руках, проверила печать – целая. Уже хорошо, значит, никто не рискнул проверить, что же мне там губернаторша пишет. С Карла станется.

Сломав печать, я развернула бумагу. Письмо было написано аккуратным, чуть витиеватым почерком. А информация четко разложена по полочкам, структурирована, как будто… как будто человек привык писать распоряжения и приказы, а не светские письма, соответствующие эпохе.

Сколько губернаторше? Есть ли хотя бы лет двадцать? Тоже «бабушка» научила? Ох…

Я сознательно отогнала от себя мысли, которые приставучими комарами стали виться в моей голове. Не стоит. В первую очередь, чтобы не давать себе лишних надежд.

Дуня принесла новую свечу и поставила в подсвечник. Себе тоже взяла, только сальную, и, периодически посматривая на меня, устроилась в уголке.

«Милостивая государыня Варвара Федоровна».

Как же мне нравились эти обращения! Сразу хотелось приосаниться и представить, что я в кринолине и с веером иду по Невскому… Сама себе усмехнулась: а чего представлять-то? Еще пара лет, и кринолины войдут в моду – вот и нагуляюсь. Пусть не по Невскому, а по Немецкой, но не суть важно. Если я, конечно, останусь здесь и Карла на место поставлю.

Я стала читать дальше.

«Я бы очень хотела поддержать вас лично, но боюсь, что мое вмешательство будет воспринято как давление со стороны губернатора на предводителя дворянства…»

Я вздохнула и чуть откинулась на спинку кресла. Мне сложно понять все нюансы сословных взаимоотношений, но я и не думала, что Анна Викторовна придет свидетельствовать на заседание. Да и у Карла появился бы повод извратить эту поддержку в свою пользу, превратить чужую помощь в доказательство моей несостоятельности. Так что все было к лучшему.

«Заседание, как вы мне сообщили, уже завтра…»

Я прикрыла глаза. Вот я дурочка…

– Ну что ж, Варвара Федоровна, – пробормотала я себе под нос. – Великолепная организация переписки. Просто образцовая.

– Что? – насторожилась Дуня.

– Ничего. Это я себя хвалю.

– За что же?

– За редкостную внимательность.

Я написала в письме «завтра», потому что в голове было именно это. И отложила отправку до утра. И ведь некого винить, кроме себя самой: устала, загнала себя, вот и результат. Не смертельно, но очень непричтно.

«…поэтому не буду тратить ни свое ни ваше время на пустые утешения, а предлагаю вам нечто вроде инструкции».

С этого момента я вгрызлась взглядом в ажурные строчки в надежде найти то, что может мне помочь. Разобраться с Карлом, не позволить ему быть попечителем, найти хоть какой-то выход.

Я не хотела признаваться себе, но я боялась этого человека, потому что не могла представить границы подлости, на которую он способен. А ведь он не один, это я тоже чувствовала.

«Вы можете взять это письмо с собой, чтобы свериться, если растеряетесь».

– Могла бы, – пробормотала я. – Если бы письмо было у меня утром.

Дуня опять подняла взгляд: барышня совсем уж переутомилась, сама с собой говорить начала.

– Дуня, принеси мне бумагу и перо с чернильницей.

– Нехорошо, Варвара Федоровна, вам отдыхать бы, – посетовала она, но встала.

– А я сейчас не работать буду. Просто немного себе пометки набросаю, чтобы завтра уже знать, чем заняться.

– Да когда б вы не знали, – ворчала Дуня. – Вечно то папеньке помогали, то потом суетились…

Не любила Варя без дела сидеть, это да. Но и сильно в дела типографии не лезла, в основном только поручения Фридриха выполняла. А тот посвящал ее в дела только в меру необходимости. Девица все же.

Я взяла чистый лист и обмакнула перо в чернила.

Первый пункт был про возраст. Я поморзилась: до двадцати одного года я не могу вступить в полное право распоряжения собственным имуществом. Мне обязательно нужен хотя бы временный попечитель, пока Фридрих не может управлять имением.

Но по статье двести двадцатой – с семнадцати лет имею право вступить в управление своим имением. Согласие попечителя требуют долги, письменные обязательства, акты, сделки и распоряжение капиталами.

То есть управлять я могу. Только согласовывать что-то серьезное и крупное должна. И вот эти все Карловы «неопытна и легкомысленна» – чистой воды манипуляция. Да, мне придется обосновывать какие-то заемы или крупные заказы, получать согласие попечителя, но…

Получается, что если я не согласна с решением попечителя, я могу обратиться в опеку и потребовать разобраться, чего это он мешает имению хорошо работать. Сложно и муторно – но решаемо.

А вот вся текучка – это прекрасно может лечь на мои плечи и не должно вообще тревожить попечителя. Закусила губу и записала номер статьи и заметку: «Пресечь манипуляции Карла»

Дальше шло то, о чем говорилось в решении опеки: необходимость сделать опись, список долго и перечень доходов и расходов. У меня постепенно появлялась надежда, что Корсаков все же не собирался решать все с нахрапа и без детального изучения, ему просто нужен был веский повод отложить решение, дать мне время. И Вранов был достаточно весомой фигурой.

Следующий пункт начинался так, что я почти услышала голос самой Анны Викторовны.

«Нас, дам, любят обвинять в том, что мы действуем, исходя из чувств, а не логики».

Я фыркнула. Именно на это и давил Карл, а мне нужно было предстать перед советом ледышкой, которая опирается только на факты, пользу для дела и типографии. Не Карл плохой, это его план… так себе.

И это подтверждали следующие две упомянутые Анной Викторовной статьи, по которым попечитель должен приводить имение «в лучшее положение». У меня для этого план был, а у него?

Сделала себе пометку задать вопрос, есть ли у Карла готовый план по «улучшениям» с доказательной базой и расчетами. У меня-то он есть. Пока не полный, но я постараюсь сделать идеальное финансовое планирование в рамках того, что у меня уже есть. Чтобы…

Чтобы что?

Я потерла пальцами переносицу. Надо быть хитрее. Как там Софья говорила? Чтобы делать вид, что все работает, а ты не работаешь, девицей остаешься, а не тягловой лошадью. И этому мне еще учиться и учиться.

Далее губернаторша упомянула пункт, по которому продаже подлежит только «скоропортящиеся вещи». Я перечитала это с особым удовольствием.

Кениг, как ни странно, не карась – не протухнет к понедельнику. Шрифты не скиснут. Рамы не покроются плесенью от самого факта существования. Бумага, если ее не хранить в сырости и не отдавать идиотам, тоже некоторое время вполне способна пожить.

А значит, продажу надо будет опять же обосновать так, чтобы поставить имение «в лучшее положение». Я снова сделала себе заметку.

У меня было мало времени, чтобы подготовиться к заседанию хорошо. Но две недели – изрядный срок, и я непременно найду свод законов, чтобы прочитать эти все статьи, которые упомянула Анна Викторовна, выписать их. А, может, поискать и что-то еще.

Но самое последняя, упомянутая губернаторшей подсказка почти заставила меня подскочить на месте: я могла сама запросить себе попечителя. Даже если Карл будет настаивать на том, что он ближайший родственник мужского пола. Нет у него никаких преимуществ, и требовать с него отчетность и опись будут так же, как с любого другого.

«Я могу выбрать попечителя», – мысль крутилась в голове снова и снова, как будто создавая спасательный круг.

Я чуть не кинулась сразу в кабинет писать письмо Софье Андреевне. Просить. Уговаривать, если будет отказываться: в конце концов попечителю причиталось пять процентов от дохода.

Но нет, не сейчас. Завтра. Все завтра. С этого утро и начну.

Я отложила перо и письмо. Пальцы уже дрожали, а последние строки начали сползать вниз. От волнения, от появившейся уверенности, от какого-то просвета в том, что мне казалось почти безвыходным.

Дуня подняла взгляд и внимательно посмотрела на мое лицо. Я сама не поняла, но я улыбалась. Да, мне предстояло много работы, но по крайней мере теперь вырисовывался план.

И засыпала я с мыслью: «Кукиш тебе без масла, Карл!»

Только вот все равно где-то зудела мысль, что не может быть все так просто, и что-то я упускала.

Глава 3
Вранов

В губернаторский дом я вернулся уже затемно в надежде, что этот день, который с самого начала пошел не по плану, наконец, завершен.

Утром я столкнулся с губернским врачом, выходившим от Андрея Кирилловича, он обещался всенепременно проверить моих солдат с горячкой. Дескать, вчера не успел, поскольку заходил к баронам Лерхен проверить состояние отца. По поручению Корсакова, предводителя дворянства.

Я как бы невзначай поинтересовался о результатах, и Григорий Иванович поделился, что больному действительно лучше, но вряд ли это будет веским доводом на заседании опеки, ведь полноценно управлять имением он все еще не может.

С врачом я раскланялся. Но, наверное, именно в тот момент мой ожидаемый ход дня свернул куда-то не туда.

Заседание опеки, просьба Корсакова, случайное замечание Варвары Федоровны о том, что ей придется защищать себя и ее внезапная вспышка с обвинениями, которые тогда показались мне беспочвенными. Все это укладывалось в цепочку, которая давала возможность сделать логический вывод.

Слова баронессы про то, что она подпишет документы своего дядюшки имели под собой серьезную почву: он уже на момент нашего пари собирался получить опеку над типографией Лерхен. А Варвара Федоровна, как мне это ни странно признавать, старательно пыталась защититься.

Я отправил Градского тихо поинтересоваться, когда будет заседание по делу Лерхен в присутствии. Чтобы быть там вовремя мне пришлось отложить свои дела, однако ж я все равно едва успел.

Дальше день просто покатился под горку со скоростью слетевшего с оси колеса. Жалобы на постой от пролитой у крыльца воды и украденных дров до неправильных взглядов солдат на хозяйскую дочь.

И это была всего первая неделя стоянки. Чем дальше, тем возмущений будет больше, но от этого нам никуда не деться – письма в командование идут долго, да и ответ ждать не меньше.

После, в заведении Еремеева меня встретил Градский с окончательным перечнем утраченных бумаг. Ладно, ведомости мы уже отпечатали новые – спасибо баронессе и ее упрямству. Некоторые прочие документы мне должны были прислать из Петербурга новые. Но карты-схемы, утвержденные в Петербурге… Сухих, не тронутых влагой не осталось ни одной, и это создавало проблему, с которой нужно было справляться здесь и сейчас.

И здесь и сейчас у меня был только один вариант – снова типография Лерхен. Вопреки всем моим убеждениям не работать с девицами, я понимал, что другой типографии я не доверю изготовление схем. Кстати, это тоже весьма раздражало: кому нравится поступаться своими принципами?

К Варваре Федоровне я отправился лично. Мог отправить Градского с письмом, но поехал сам. Ожидал, что она без вопросов и условий согласится на заказ. Но баронесса не бросилась принимать заказ, не стала благодарить за доверие и радоваться.

Перед глазами до сих пор стояла тонкая девичья ладонь поверх папки, которую я еще не успел открыть. Рядом с моими пальцами. В этот раз на руке не было следов от типографской краски, но уверенность была та же, что и при рукопожатии на балу.

Варвара Федоровна была готова отказать, несмотря на то, что этот заказ прибавил бы веса при повторном рассмотрении дела в опеке. Но не потому что боялась сложности работы – она разумно не собиралась брать на себя ответственность больше, чем могла удержать.

Еще несколько дней назад я назвал ее легкомысленной, идущей на поводу своих эмоций, как все девицы. Теперь я задумывался о том, стоит ли обобщать. Или исключение подтверждает правило?

В передней губернаторского дома меня встретил лакей, забрал шинель и фуражку. Перчатки я по привычке снял последними и забрал с собой, как и папку с картами-схемами, которые баронесса отказалась держать у себя.

Мне навстречу вышел Андрей Кириллович в домашнем сюртуке, но с лицом человека, который даже дома остается мыслями на работе. Видимо, в чем-то мы с ним были похожи.

Губернатор остановился, увидев меня.

– Николай Алексеевич.

– Андрей Кириллович.

Я поклонился. Он кивнул, потом посмотрел на папку у меня под мышкой, на лицо.

– Поздно возвращаетесь.

– День оказался длиннее, чем предполагалось, – ответил я, разведя руками.

– Если вы не намерены тотчас скрыться у себя, составьте мне общество на четверть часа. Коньяк найдется.

В голосе сквозила усталость человека, которому не хотелось оставаться в одиночестве, поскольку это вернуло бы его к тому, о чем он сейчас явно не хотел думать.

– Благодарю, – сказал я. – Не откажусь.

И это было правда – сам сейчас хотел отвлечься от суеты дня, начало которого, казалось, было неделю назад. Дубровский взял свечу у лакея и пригласил следовать за ним по неотапливаемой галерее в его кабинет, где на балу была устроена мужская часть.

Губернатор предложил располагаться на кресле у камина рядом с небольшим столиком. На нем уже стоял графин, два бокала и рядом лежала небольшая фотография.

Она привлекала внимание: портрет женщины у реки, получившийся очень живо, без привычной кукольности силуэта. Присмотревшись, я узнал Анну Викторовну. Тоже живую, будто она сняла с себя все напускное и предстала перед мастером просто молодой женщиной, а не женой губернатора.

Дубровский поставил свечу.

– Вы знакомы с такими снимками? – спросил он, указывая взглядом на портрет;

– С фотографиями – да. Эти снимки оказались очень востребованы на ярмарке.

– На ярмарке? – отчего-то переспросил Андрей Кириллович.

Он налил коньяк, передал мне бокал и сел рядом.

– Да, – ответил я. – Мне рассказывали, что девица Вересаева, та, с которой меня поставили в пару на полонезе, мастерски делала такие штуки на ярмарке.

Сам подумал, что девицы в Светлоярске весьма деятельные. Дубровский поднял на меня взгляд, как будто я рассказал ему сказку, которой он никогда не слышал.

Я снова посмотрел на фотографию.

– Снимок удачный.

– Да, – после короткой паузы сказал Дубровский. – В этом и затруднение.

Он не пояснил. Я не стал спрашивать.

За четыре дня в его доме я успел понять, что вокруг Анны Викторовны последнее время происходит нечто, о чем слуги говорят шепотом, гости – с недоумением, а сам губернатор просто старается молчать, но постоянно думает.

Эта фотография, в которой я не находил особо ничего странного, лежала в его кабинете и заставляла хмуриться.

– Как расположились ваши люди? – спросил Дубровский, меняя тему. Однако за вопросом я услышал: «Долго ли еще будут в стеснении мои люди?»

– Обычная неделя вынужденной стоянки, – ответил я. – Рапорт в Петербург я уже отправил. До получения распоряжений выступление нежелательно.

– А это еще примерно три недели? – прикинул губернатор.

– Если брать оптимистичные прогнозы и надеяться на то, что распутица окончательно не испортит тракты.

– Завтра полицмейстер пойдет по квартирам вместе с вашим офицером, – кивнул губернатор.

– Пришлю Градского.

– Хорошо. Пусть смотрит не только на людей, но и на хозяев. Город не должен платить за казенную задержку больше положенного. Но и казенный человек не должен жить хуже скотины только потому, что хозяин хочет скорее избавиться от постоя.

В Дубровском говорили и природная склонность к управлению, и прошлый военный опыт, и меня радовало то, что не нужно объяснять лишнее.

– Чем-то еще мы можем помочь вам? – это был скорее вопрос вежливости, поскольку Андрей Кириллович и так предложил больше, чем стоило ожидать.

– Думаю, что с остальным мы справимся, – ответил я. – Часть утраченных бумаг уже восстановили. Часть – еще предстоит.

– Все же изыскали возможность в частной типографии? У Ширяева? Хотя нет, вряд ли. Недавно губернское правление отдало ему большой печатный подряд к Пасхе. Он должно быть загружен не меньше губернской типографии.

Этот небольшой факт показался маленьким камешком, который оставил на гладкой поверхности озера большие круги. Особенно учитывая тот факт, что с документами по заседанию опеки я кратко успел ознакомиться.

– Нет, в типографии Лерхен, – произнес я.

– У баронессы? – уточнил губернатор. – Достаточно ли в деле понимает девица?

Я хмыкнул, понимая, что Андрей Кириллович рассуждает примерно так же как и я. Но если его удивляет его деятельная жена, то вряд ли ему стоит удивляться еще одной деятельной особе.

– Она выполняет обязательства и не боится дела, – я поставил стакан на столик. – И печать умеет держать на уровне. Бальные книжечки, Андрей Кириллович, вы видели. Благодарю за коньяк. И за приятный разговор.

У себя в комнатах я застал Градского. Поручик поднялся сразу.

– Ваше превосходительство.

– Завтра к восьми вы идете с полицмейстером по квартирам, где стоят наши люди. Смотрите сами: помещение, хозяева, нижние чины, жалобы. Мне нужен подробный и достоверный отчет, а не пересказ полицейского мнения.

– Есть.

– После этого – отнесете официальное поручение в типографию Лерхен, – распорядился я. – На карты.

Кажется, Градский даже улыбнулся. Не смог остаться равнодушен к Варваре Федоровне?

Я помолчал, все еще не отпуская поручика.

Ширяев выиграл губернский подряд. Это объясняло его заинтересованность в Кениге. Слишком сильную заинтересованность, так что он даже не поленился написать письмо Карлу Ивановичу.

Градский едва заметно кашлянул, привлекая внимание.

– Будут еще распоряжения? – вслух уточнил он.

Я поднял на него взгляд, еще раз подумал и ответил:

– Будут.

Глава 4
Разложить по копиям

Я никогда не была жаворонком, но, похоже, все имеет свойство изменяться. Здесь, в мире без электричества, работать ночью было затратно и зачастую неэффективно, поэтому я смирилась с тем, что мне придется перестраивать привычки.

Поэтому я даже обрадовалась, что проснулась, когда солнце едва поднялось над горизонтаом. Раньше день начну – больше успею. А дел было… Вагон и маленькая тележка.

Во сне мозг принял уже, что работать придется много, даже немного структурировал, с чего начать, кому что поручить и как не сойти с ума от того, что мысли разбегаются. Справлюсь.

Я потянулась в кровати, поднялась и снова сделала несколько упражнений на растяжку – тело ответило приятным покалыванием. Вода в кувшине была привычно холодной и бодрящей, Дуня с платьем – вовремя.

– Опять вы меня не дождались, Варвара Федоровна, – проворчала она.

– Зачем ждать, если я могу сама сделать? – улыбнулась я ей. – А вот что не могу – ты мне поможешь.

– Я сейчас к папеньке, – предупредила я. – Пока прикажи накрыть завтрак.

– Как скажете, – пробормотала она, укладывая косу на голове.

– Сегодня никого в кабинет без меня не пускать, – сказала я. – Ключ чтоб всегда при тебе был, а дверь, коли меня нет – на замке. Никого. Даже если Карл Иванович явится с ангельскими крылами и печатью архангела Михаила на разрешении.

Дуня фыркнула, но тут же перекрестилась – на всякий случай.

– Да какие там крылья. У него, прости Господи, рога под шляпой.

Как точно подмечено, однако.

– И еще… – я посмотрела на Дуню через зеркало. Она поймала мой взгляд и замерла. – Все, что касается моего здоровья, батюшки, заказов, денег и бумаг, из дома не выходит. Ни на кухню, ни к лавочнице, ни к прачке, ни к добрым людям, которые просто спросили.

Кормилица нахмурилась, даже обиделась, аж глаза на мокром месте стали. И я тут ее понимала – столько времени верой и правдой.

– Как можно, Варвара Федоровна! – она хоть дулась, но дело делала, прикалывая кончик последней шпилькой. – Столько лет при вас, а вы…

– Не обижайся, Дуня, – я повернулась к ней и обхватила ее сухие руки. – Но я должна об этом напомнить, особенно сейчас. А ты напомни Петьке. В типографии я тоже отдельно скажу.

Она вздохнула, покачала головой.

– И Феньке скажу, – ответила она.

– Нет, – быстро сказала я. – Вот с ней я поговорю сама.

Это прозвучало тяжелее, чем я хотела. Но, к моему сожалению, дом протекал. А если дом протекал, то никакие замки на сейфе и дверях могли не спасти.

Дуня ушла вниз, а я заглянула к Фридриху.

В комнате было душновато – нормальный дух у лежачего больного после ночи. Но форточка была приоткрыта, поэтому дышать было легко. Марфа дремала в кресле у окна, а Фридрих лежал высоко на подушках.

Когда я вошла, он медленно повернул голову. Его взгляд сразу нашел меня, и на лице появилась слабая кривая улыбка. Все же отходит потихонечку. Теперь главное – двигаться, не залеживаться, чтобы тело не забывало, что оно создано не для покоя.

Я остановилась на пороге, а потом прикрыла дверь с тихим щелчком. От него проснулась Марфа, тут же подскочила и поклонилась. Она последнее время практически жила в нашем доме, оставаясь все время при Фридрихе. И я ей была очень благодарна.

– Пойди пока, чаю попей, – я кивнула ей. – Я с батюшкой побуду.

Она снова поклонилась и вышла. Я же придвинула стул к кровати и присела рядом, взяв Фридриха за руку.

– Доброе утро, папенька, – сказала я негромко. – Хорошо спалось?

Он моргнул, слабо кивнул и чуть двинул рукой в моих ладонях. Я не сразу поняла, что он имеет в виду, но потом взгляд упал на дощечку с бумагой и карандашиком, которые я распорядилась положить рядом с Фридрихом. Так у него появлялся способ общаться.

Пальцы плохо слушались Фридриха, но он был настойчив, пока карандаш не лег уверенно. Он вывел кривую, дрожащую «д».

Я улыбнулась.

– Здоровый сон – это основа для выздоровления, – сказала я.

В его глазах снова мелькнуло сомнение. Видно, не могла такое Варенька сказать. Но что делать? Сейчас точно не время для этого разговора – Фридрих еще слаб, и лишние переживания лучше не сделают.

Но рассказать о состоянии типографии нужно было. Вопрос как подать…

Сказать хотелось все сразу. Что Карл подал прошение. Что Вранов пришел в присутствие. Что решение отложили. Что я имею право вести текущие дела, но не имею права продавать, закладывать и отчуждать имущество. Что Кениг все еще наш. Что долги висят на шее, как камень. Что мне… страшно.

Но я выбрала главное.

– Папенька, вы хозяин типографии, которую я намерена отстоять, – начала я. – Поэтому я не могу делать вид, будто дело вас больше не касается. Только обещайте выслушать и не волноваться.

Он медленно кивнул, а взгляд стал заинтересованным. Дело его жизни разжигала жизненный огонек в нем.

– Вчера было заседание опеки, – сказала я ровно. – Карл Иванович настаивал, чтобы ему отдали дела типографии в попечение.

Глаза отца не изменились сразу, но я увидела, как рука на одеяле чуть напряглась. Я положила ладонь на его предплечье и улыбнулась:

– Но типография так хорошо работала в последнюю неделю, Матвей со Степаном и, – тут я подмигнула, – Кенигом на подхвате справились с таким хорошим заказом, что окончательное решение отложили на две недели.

Фридрих чуть расслабился, прикрыл глаза. Я положила пальцы на запястье, проверяя пульс, а сама следила за выражением лица. Но дыхание было спокойным, пульс – ровным.

Затем отец чуть сильнее сжал карандаш, который так и не выпустил из пальцев, посмотрел на бумагу и начал писать. Медленно. Старательно. Я не понимала, что он пишет, но когда я попыталась его перебить, он чуть нахмурился. Я отпустила его руку.

«Kluge».

Кривовато, но все равно понятно. Умница.

Я перевела на него взгляд и увидела, что он улыбается правой частью лица.

– Спасибо, – выдохнула я. – Мне разрешили вести текущие дела по вашей доверенности. Сегодня начнем готовить все документы. А еще…

Я помедлила, но потом решилась:

– Еще у нас два очень интересных заказа, – с хитринкой произнесла я. – Еремеев решил сделать себе столичное оформление, а генерал Вранов… заказал карты.

Вот тут он разволновался. Но, к счастью, это были не тревога и страх, а хорошее волнение, которое пробуждает жажду деятельности.

– Вижу, вам тоже интересно, – улыбнулась я. – Хотите, я буду рассказывать, как движется дело, и показывать, что выходит?

Он согласно моргнул. Я забрала карандаш и бумагу, переложив их обратно на столик.

– Значит, так и договорились, – сказала я. – А вы, папенька, обещайте выздоравливать.

И снова уголок его губ дернулся. Я наклонилась и поцеловала его руку. Сухие, неловкие пальцы чуть сжались. Я точно знаю, что не одна, а что там Карл придумал себе – так это его проблемы.

Марфа как раз вернулась в комнату, прикрыла форточку и села в свое кресло.

Пока я спускалась, я смирялась с тем, что сейчас меня ждет не самый приятный разговор. Точнее, с этим разговором я смирялась почти с того момента, как вернулась из присутствия домой и много думала.

О том, что я торчу в типографии вместе с мужиками, знали мои работники и Ширяев. Вот последний-то и написал свое свидетельство. Не удивительно – сама виновата, что он увидел.

А вот о том, что у нас произошла авария с Васькой, и о моем обмороке знал очень ограниченный круг лиц. Дуня и Вранов трепаться не стали бы – в них я точно уверена. Софье – невыгодно, я с ней не ссорилась, а она знала, как легко разрушить репутацию девицы.

Поэтому оставался один самый неприятный путь, который я обязана была проверить. Я не очень хотела в него верить и не собиралась сразу кидаться в голословные обвинения. Но если это так… то я даже теперь не знала, как мне поступить.