Текст книги "Печатница. Новый тираж (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Глава 5
Виньетка

Ефим остановил сани как раз около крыльца под вывеской «Мануфактурные товары П. Е. Сумского», поэтому нам с Дуней не пришлось высаживаться в мокрый, слегка подмороженный сверху снег. Вылезли на чищеную дорожку и только поднялись по ступенькам к двери, по обе стороны от которой были большие окна с частым переплетом.

Внутри были покупательницы, которым один приказчик отмерял ситец. Они бросили незаинтересованный взгляд на меня, когда я прошла вглубь лавки, к столу, где сидел второй приказчик. Невысокий, плотный, с седыми бакенбардами, он мгновенно оценил нас с Дуней от моего уже давно не нового капора до чистого подола. Оценил и сделал свои выводы.

– Чем могу помочь? – он поднялся из-за стола и поклонился.

– Мне нужно к Павлу Егоровичу, – сказала я и представилась: – Баронесса Лерхен.

Он вежливо улыбнулся, еще раз поклонился:

– Одну минуту, сударыня, – приказчик захлопнул книгу и скрылся за боковой дверью, завешенной тяжелой суконной портьерой.

Но я даже не успела толком осмотреться. Приказчик вернулся и жестом показал следовать за ним.

– Пожалуйте наверх.

За портьерой начиналась узкая лестница, ведущая на второй этаж – в контору Сумского. Она оказалась светлой и просторной, несмотря на то, что здесь много чего помещалось: и высокий стол, за которым сидел писарь, и шкафы с бесчисленным числом бумаг, и массивный сундук с амбарным замком, и икона, как положено – в красном углу. Ну и, конечно, хозяйский стол в глубине.

Сам Павел Егорович был из той породы купцов, которые скорее стремились походить на дворян: выбритое лицо, ровно подстриженные бакенбарды, темный длиннополый сюртук и неброский жилет. Конечно, из дорогой ткани. Он был на удивление молод – вряд ли старше Вранова.

– Варвара Федоровна, – поклонился он. – Не ожидал, что вы изволите сами приехать.

– Некоторые вопросы, особенно связанные со слухами и предубеждениями, стоит решать самой. Во избежание дальнейших недоразумений, – ответила я.

Его губы чуть тронула улыбка. Сумской указал на стул перед столом и предложил садиться. Я не отказалась, а Дуня, естественно, осталась у дверей.

– И вы присаживайтесь, – сказал ей Сумской, кивнув на стул у самых дверей.

Это было… необычно. Я даже не совсем поняла, как именно стоило оценить этот жест. Однако Дуня поклонилась, поблагодарила, но не села.

Я положила сумку на край стола и развязала тесемки. На столе оказались серебряные монеты и стопка кредитных билетов.

– Здесь двести пятьдесят рублей, – сказала я. – В счет срочного платежа по обязательству типографии Лерхен.

Сумской внимательно посмотрел на деньги, потом на меня.

– Скажите мне честно, Варвара Федоровна, это новый займ или… результат продажи чего-то?

Я едва сдержалась от того, чтобы фыркнуть – вот уж было бы верхом изящности. Расправила плечи и открыто посмотрела на купца:

– Думаю, что вы в курсе решения опеки, и понимаете, что мне сейчас запрещено что-то продавать, – сказала я. – А брать новые займы я не намерена. Зато намерена сделать так, чтобы, несмотря на все слухи, которые расползаются о нашей типографии, она успешно работала. И это, – я кивнула на деньги, – именно результат работы и выполненных заказов.

Я удостоилась еще одной улыбки, однако отвечать на мою пылкую речь купец не стал. Он только кивнул писарю.

– В приходную книгу, – сказал он писарю. – От баронессы Варвары Федоровны Лерхен, по доверенности барона Фридриха Ивановича Лерхена, принято двести пятьдесят рублей. В счет обязательства по векселю от… – он заглянул в лежавшую перед ним бумагу и назвал дату.

Писарь заскрипел пером. Сумской тем временем достал из папки сам вексель и размашистым почерком вывел полученную сумму и свою подпись. Поставил дату, приложил печать. Отдельно то же самое сделал на расписке, которую вручил мне.

– Моя жена сказала, что вы слишком заносчивы для столь юной девицы, – произнес он, глядя на меня. – А Карл Иванович, что вы чересчур порывисты и недальновидны. Но сейчас я вижу, что это не заносчивость, а деловая хватка и умение стоять на своем. И не порывистость, а радение за свое дело. Это я понимаю.

Я сдержанно улыбнулась и поблагодарила. Но я слышала в его речи определенное «но».

– Следующий срок? – уточнила я.

– Через месяц еще двести пятьдесят рублей, – ответил он. – Без рассрочки и задержки.

А вот и это «но»: раз вы такая молодец, облегчать вам жизнь я не собираюсь. Деньги – это деньги. И мне в какой-то степени это даже нравилось, потому что меня не собирались жалеть только потому, что я девица.

Мы закончили с бумагами, и я встала. Сумской тоже поднялся, решив лично проводить до двери.

– Вообще, Варвара Федоровна, я удивлен и расстроен, что типография Лерхен оказалась в таком положении, – сказал купец, когда мы подошли к двери. – Федор Иванович показывал мне обоснования заема. По его расчетам после выполнения казенного заказа, что почти половина долга могла быть закрыта. Как же так вышло, что заказ ушел не к нему?

– Простите? – остановившись в дверях, переспросила я.

Одно дело предполагать, другое – слышать подтверждение своим догадкам.

Сумской удивленно поднял брови, как будто не ожидал, что я не в курсе. Но Фридрих действительно не распространялся о планах, как будто боялся сглазить.

– По окончательном расчете с губернским правлением Федор Иванович намеревался внести мне не менее пятисот, а при удаче и все шестьсот рублей. Для моего обязательства это почти половина, Варвара Федоровна. Расчеты были убедительны.

Я медленно повернулась, всматриваясь в лицо Сумского. Но в нем не угадывалось ни малейшего сомнения – он не врал, да и, судя по нашему разговору, он действительно не склонен делать что-то в убыток себе. Значит, выгода была.

– Батюшка упоминал, что за заказ? – спросила я.

– Вы не знаете? – Сумской помолчал, видно, сомневаясь уже, так ли Варе доверял Фридрих, но потом все же указал рукой на стул. – Присядете?

Я покачала головой, но в контору вернулась. Дуня – за мной, прикрывая дверь.

– Это был какой-то крупный губернский листовой заказ, – произнес Сумской. – Я не уточнял, в торги не лез – не мой это был интерес. Самым трудным в нем, судя по расчетам, был объем.

– Большой тираж?

Сумской кивнул.

– Да. Федор Иванович сравнивал в расчетах ручной станок и скоропечатную машину. Так вот цена за ручную печать получалась уж очень большой, а он мог сбить ее почти в два раза. На том и стоял – был уверен, что получит заказ, – продолжил он. – Я, знаете ли, деньги из жалости не даю.

– Я уже поняла, – сказала я.

Его губы снова дрогнули. Кажется, ему нравилось, что я не обижаюсь на очевидное.

– И… могу ли я как-то понять, что за заказ и к кому он теперь ушел?

В комнате вдруг стало очень тихо. Только перо писаря чуть скребнуло по бумаге, но он тут же замер, будто тоже понял, что лучше сейчас не шуметь. Сумской чуть усмехнулся уголком рта.

– В губернском правлении должны быть записи: объявление, торги, журнал, договор или хотя бы распоряжение канцелярии, – ответил он. – Если заказ уже отдан, он не мог испариться без бумаги.

– А неофициально?

– Начните с «Губернских ведомостей», Варвара Федоровна, – произнес купец. – С официальной части. За месяц до болезни Федора Ивановича, а лучше за полтора. Крупный подряд одним днем не объявляют. А вообще… ищите, кому выгодно.

Универсальная формула на все времена. И намек более чем прозрачный: и вслух не сказал, и спрашивать, кого он имеет в виду, уже не требовалось.

– Ну, раз торги кто-то выиграл, – медленно сказала я, – значит, он должен справиться и без скоропечатного станка.

Сумской посмотрел на меня с выражением человека, который не хочет вслух называть очевидное.

– Должен. Только, – он сделал паузу, – купцы на то и купцы, что деньги считать умеют. Найдите расчеты батюшки, Варвара Федоровна. Подумайте.

У меня в голове складывалась хорошая мозаика. Заказы не уплывают просто так: даже в наше время я не раз видела, как ради получения тендера занижают стоимость работ. Потом, конечно, хватаются за голову, но… Факт остается фактом.

Фридрих считал, искал способ снизить цену. Кто-то – я намеренно пока даже в мыслях не называла имен – узнал. Пока непонятно как, но узнал. Перебил. А потом у Фридриха случился удар – конец сражения для него и начало серьезных проблем для Вари. То есть для меня.

И как же удобно!

Мне потребовалось несколько минут, чтобы вернуть себе самообладание, но я все же успокоилась и спросила:

– Почему вы говорите мне это сейчас?

Сумской чуть наклонил голову.

– Потому что я хочу получить свои деньги, Варвара Федоровна. Все. В срок. И если типография Лерхен встанет, я получу меньше, позже и с большим скандалом. А если она работает – я получаю платежи, как сегодня. Мне, как видите, выгодно, чтобы вы понимали, за что боретесь.

Сейчас я восхищалась этим человеком, который разговаривал со мной почти на равных, не тыкая меня носом в девичью несостоятельность. Это вызывало уважение и в то же время понимание, где стоят границы и каковы правила игры. Работать в таких условиях приятно и комфортно.

– Благодарю, Павел Егорович, – сказала я после паузы. – За все.

Я сделала книксен, Сумской поклонился. На этот раз он действительно проводил нас до лестницы и наказал приказчику добыть нам с Дуней сани.

На улице снег уже сильнее раскис. Пришлось ждать у навеса, пока найдется извозчик.

– А Карл Иванович, значит… – начала Дуня.

Я подняла руку и покачала головой.

– Пока ничего не значит, – твердо сказала я. – Значит только то, что у нас есть еще один вопрос. Очень большой вопрос.

Дуня поджала губы, но на ее лице было понятно все, что она думает о дядюшке. Наверное, это и называется «говорящее лицо».

Сани нашлись минут через десять. Мы с Дуней забрались внутрь, я прижала к себе уже легкую сумочку с распиской. Кормилица сказала куда ехать, прикрыла меня полостью, и мы поехали мимо лавок по Большой Торговой вниз, к реке, а затем свернули на Ямскую.

Мысли кружились в голове назойливыми мухами, добавляя задач к моему и так бесконечному списку. Мне как в прошлой жизни не хватало времени в сутках, так и тут его продолжало не хватать. А еще говорят, что раньше жили медленно и размеренно.

Видимо, все, но не я.

Я тяжело вздохнула, мазнув взглядом по зданию, мимо которого мы проезжали. Высокие окна, лепнина на фронтоне, два этажа и… вывеска. «Светлоярское художественное училище». Со ступеней как раз спускались двое юношей с папками под мышкой.

– Остановите, – я выпрямилась так резко, что Дуня встрепенулась.

Кучер оглянулся.

– Здесь?

– Здесь.

– Варвара Федоровна, – Дуня посмотрела на меня с тревогой. – Нам бы домой. У вас дел…

– У меня как раз дело, – ответила я, не сводя взгляда с окон училища.

Если вселенная умеет намекать, то это именно он – нужный мне намек. Сани остановились у края мостовой, и мы с Дуней вышли. Она отдала извозчику монетку, а я не отрываясь смотрела на вход.

Ступеньки оказались скользкими, и я чуть не подвернула ногу – спасибо Дуня поймала. Да уж, у Сумского дворник явно работает лучше.

За тяжелой дверью оказались тесные сени, выходящие в коридор первого этажа: у стены лавка, над ней гвозди для ученических картузов. По обеим сторонам – двери, из-за какой-то из них доносился громкий, но очень монотонный голос, вещавший о важности светотени.

Стоило нам зайти в коридор, как на нашем пути возник пожилой бородатый мужчина в потертом сером сюртуке. По его виду было заметно, что он не собирался нам позволить ни шагу сделать дальше.

– Вам кого, сударыня?

Еще бы я сама знала. Кто здесь главный? Директор? Профессор? Мастер?

– Мне нужно поговорить с тем, кто может подсказать по рисовальному делу, – сказала я. – С преподавателем. Или со старшим здесь.

Сторож посмотрел на меня, на Дуню, снова на меня.

– Заняты все, – ответил сторож так, будто «все» выполняли дело государственной важности. – Не принимают.

Прекрасно. Но круг тех, к кому можно обратиться не сузился.

– Мне нужно по делу от типографии Лерхен.

Сторож заметно вытянулся, но с места не двинулся.

– Не велено беспокоить. Занятия.

Я уже собиралась уточнить, а когда занятий нет, но одна из боковых дверей резко распахнулась.

В коридор вышел господин, одетый так небрежно, что было понятно: он потратил у зеркала не меньше получаса только на то, чтобы завязать его шейный платок. Художественный беспорядок, как он есть.

Он сначала строго глянул на сторожа, потом на меня. Очень снисходительно.

– Что там, Ефимыч?

– По делам типографии Лерхен, Павел Геннадьевич, – сторож почтительно склонил голову. – Говорят, по рисовальному делу спрашивают.

Я сделала книксен.

– Баронесса Лерхен, – представилась я. – Дело требует срочности.

– Лесов, – коротко представился он. – Павел Геннадьевич. Но, сударыня, прошу обратиться письменно. Я занят.

Он говорил уже на ходу, явно собираясь пройти дальше по коридору. Пришлось ловить его на слове.

– Мне нужен хороший рисовальщик. Аккуратный. Для срочной служебной работы, где красота вторична, точность обязательна.

Лесов остановился, повернулся полностью. Раздражение осталось, появилось пренебрежение. За его спиной, у приоткрытой двери кабинета, мелькнула тень. Туда кто-то нырнул так ловко, что сторож даже головы не повернул, как и Лесов.

– Если красота вторична, то вы определенно ищете не там.

– Мне нужна твердая рука, Павел Геннадьевич. Лучше – женская.

– Женская? – переспросил он так, будто я спрашиваю о чем-то несуществующем. – Боюсь, не смогу вам ничем помочь.

Из глубины коридора кто-то окликнул:

– Павел Геннадьевич! Там натурщик снова не явился!

Лесов резко выдохнул.

– Простите, Варвара Федоровна. Я должен идти. Ефимыч, ты со мной.

Он быстрым шагом пошел по коридору, даже не оглянувшись. Сторож последовал за ним.

Я разочарованно повернулась к Дуне.

– Идемте, Варвара Федоровна. Тоже мне важная птица. Вона как нос задирал…

Я отмахнулась, но не успела сделать и шагу, как на меня кто-то налетел. Дуня удержала меня на ногах. Мальчишка, тоже чуть не упав, поймал слетевший с головы картуз, на его лоб упали несколько светлых волнистых прядей.

Дуня заворчала, я взглянула в лицо налетевшего на меня парня и поняла… что это не парень.

– Княгиня Градова? – вырвалось у меня раньше, чем я успела эти слова остановить.

5.1

Я шагнула назад, закрывая рот ладонью, чтобы больше не сказать ничего лишнего. Глаза девушки широко распахнулись, и в них промелькнули испуг, перешедший в панику, а потом в злость.

– Вы ошиблись, – просипела княгиня, стараясь сделать голос низким.

– Конечно, – кивнула я. – Простите. Обозналась.

Видно, не только я в этом безумном городе рискую репутацией, а, значит, не только мне нужна помощь. Княгиня быстро перехватила картуз и натянула его на голову, старательно скрывая лицо, подняла воротник и собиралась пройти мимо меня. Но, видно, движение оказалось слишком резким.

Из-под широкой ученической шинели вывалился сверток в серой тряпице. Что-то глухо стукнулось о доски пола, подпрыгнуло ребром и упало прямо у моих ног. Я задержала дыхание, когда угол тряпицы откинулся, и я увидела, что же он скрывал. Это был небольшой холст на подрамнике.

Всего сюжета я не увидела – только кусок изображения: красный рукав, зажатый в руке бубен, смеющийся рот. Живая картинка, яркая.

– Это?.. —я присела, первая потянулась.

– Не трогайте, – шикнула княгиня и практически вырвала у меня картину, снова спрятав под шинель.

– Хорошо, хорошо, – я встала и подняла руки ладонями вверх, показывая, что не собираюсь ничего такого делать.

В глубине коридора послышались шаги. Кто-то возвращался: или сторож, или сам Лесов. Княгиня застыла. Ситуация складывалась неприятная.

Дуня сообразила быстрее, чем я ожидала. Она шагнула в сторону, расправила плечи и своей широкой спиной перегородила вид из коридора, надежно прикрывая нас с княгиней.

– Идемте же, – сказала я едва слышно, кивая ей на выход.

– Я сама, – она снова нахохлилась и скользнула в сени.

– Да как угодно, только быстрее, – ответила я. – Потому что еще минута – и вы будете объяснять это уже не мне.

Шаги приближались, я поспешила за Градовой, а Дуня шла медленно, продолжая прикрывать тылы. В этот момент я была особенно ей благодарна за ее присутствие и безусловную поддержку почти во всем, что бы я ни творила.

Я открыла княгине тяжелую дверь и поддержала ее на скользком крыльце, пока мы быстро покидали территорию училища.

– Дуня, найми сани. С пологом, – сказала я, и она на удивление проворно посеменила по снежной каше.

Княгиня было кинулась в сторону, но я аккуратно преградила ей путь. Вся эта ситуация грозила вылиться для меня самой чем-то не очень приятным, но у меня была одна догадка, которая могла оказаться удачной и для меня, и для Градовой. Так что мне очень не хотелось ее отпускать.

– Думаю, лучше будет, если вы сейчас поедете со мной, – сказала я.

– Лучше будет, если я быстрее вернусь домой, – сказала она.

Что-то в ее тоне, словах, каких-то мелких движениях заставило меня насторожиться. Варя помнила ее еще купеческой дочкой. Это была громкая новость, когда светлейший князь женился на девице из купеческого сословия. Да, не дворянка. Но чтобы местная девица переодевалась в мужское платье и воровала картины из училища?

– Вы не успеете далеко уйти по этой каше, вас найдут, – сказала я. – Это же не входит в ваши планы? Садитесь же.

Возле нас как раз остановились сани. Я настойчиво подала Градовой руку и, не давая передумать, подтолкнула к ступеньке, села сама, за нами влезла Дуня. Полог хорошо прикрыл нас, и когда сани уже тронулись, до меня донеслось, как хлопнула дверь училища.

Градова смотрела на меня, прижимая к себе картину и, кажется, уже составляя план, как сбежать.

– Я никому не скажу, ваше сиятельство, – со вздохом произнесла я. – Но, сдается мне, моя помощь была сейчас вовремя.

– Куда мы едем? – спросила она.

– Ко мне, – ответила я. – Вам определенно нужно немного прийти в себя. А мне… Мне нужно будет от вас одолжение, о котором я могу попросить только в тихом и безопасном месте.

– Это шантаж? – уточнила княгиня.

Я тяжело вздохнула.

– Это просьба. Мне кажется, мы обе готовы на рискованные действия, когда нам что-то нужно.

Она окинула меня оценивающим взглядом и перестала искать пути к отступлению. Уже хорошо.

Минут через двадцать мы уже были у нас в малой гостиной.

Дуня успела распорядиться, чтобы нас не беспокоили, велела подать чай и теперь села в углу с неизменным шитьем в руках. Мне даже показалось, что она специально делает дырки, чтобы потом сидеть и делать вид, что занята.

Княгиня Градова сидела на краю кресла, в рубахе и штанах, которые ей явно были велики. Дуня дала ей широкую шаль, чтобы княгиня не сидела в откровенно мужской одежде. Холст лежал рядом, как будто она не хотела выпускать его из рук.

– Не думаю, что вас будут искать здесь, – сказала я, садясь напротив. – Но должна восхититься вашей решимостью. Это ваша работа?

Градова обхватила чашку двумя руками и отпила, как будто раздумывала, притворяться или сказать правду.

– Моя.

– Простите, ваше сиятельство, но я должна спросить прямо. Вы ее нарисовали или только взяли?

Она прищурилась и поставила чашку на стол.

– Вы считаете меня воровкой?

– Я видела, как вы выносили холст из училища в мужском платье. Лесов сказал, что девушек учениц у него нет. Бежали вы… Весьма быстро, что даже чуть не сбили меня с ног. Согласитесь, у меня могут возникнуть сомнения.

Я решила не скрывать ничего – все равно теперь мы связаны одной тайной, которую я, естественно, никому не рассказала бы. И в Дуне была уверена.

Градова взяла картину в руки, рассматривая то, что я успела увидеть лишь мельком: ряженый с Масленицы. Динамичное изображение, атмосфера, уверенные, четкие мазки.

– Эскиз я сделала на ярмарке, – произнесла Градова. – Потом дописывала по памяти. Втайне ото всех.

– А в училище холст оказался сам?

Она горько усмехнулась.

– Брат моего мужа учится у Лесова. Он решил, что если мне все равно нельзя показывать работы, то ему можно, – Градова пожала плечами, как будто ей было даже сильно не обидно.

– Почему вы не сказали мужу?

Она так посмотрела на меня, будто я спросила что-то совершенно абсурдное.

– Я не могу от него добиться разрешения посещать училище, – сказала она. – Представьте, если я покажу ему эту картину и скажу, что написала я. А мне… Мне нужно. Я хочу рисовать.

– Так что вам мешает? Дома вам рисовать можно, а учиться – нет? – спросила я. – Замужней даме все же проще, чем девице. Это мне нельзя даже дышать одним воздухом с мужчиной, чтобы завтра не ткнули в испорченную репутацию.

– Проще, – сухо согласилась Градова. – Можно ездить с визитами, принимать гостей. Но в училище нельзя. С натуры нельзя. Рядом с мальчишками нельзя. Мужская натура, видите ли, непременно развратит. Немудрено, что однажды женщины всё же взбунтуются.

Моя чашка замерла на полпути ко рту. Я внимательно вгляделась в глаза Градовой.

– А вы уверены, что они взбунтуются? – уточнила я. – Потребуют равных прав?

Она подняла глаза, замерла и тоже пристально посмотрела на меня. Разговор был довольно опасным и явно выходящим за светские рамки, приличествующие женщинам. Даже Дуня это поняла и перестала штопать.

Но ни меня, ни Градову это не смущало, потому зарождало гораздо более невероятные подозрения. Такие, в которые хотелось верить, но было страшно. Видимо, нам обеим.

Княгиня пожала плечами.

– Вы говорили, что вам нужно одолжение, – Градова перевела тему.

– Я не торгую молчанием, ваше сиятельство, – вздохнула я. – И тем более не собираюсь выставлять вам условия. Но мне действительно нужна ваша помощь.

– Какая?

– Мне нужно снять чистовые рисунки с карт-схем, – сказала я. – Дороги, реки, условные знаки. Собрать это все из отдельных кусков. Четко, точно и аккуратно, чтобы можно было потом переложить на деревянную доску и передать резчику.

Градова задумалась.

– Срисовывать – не рисовать заново, – произнесла она. – Но нужно будет посмотреть, проверить, подумать, что нужно мне.

Я развела руками.

– Конечно, – ответила я. – Работа оплачивается, но будет требовать много времени и, возможно, присутствия кого-то из военных.

Она чуть прищурилась.

– Вы странная, Варвара Федоровна.

– Взаимно, ваше сиятельство.

Градова неожиданно почти улыбнулась, но тут же снова стала серьезной.

– Моего имени нигде не будет указано? – уточнила она.

– Я прослежу.

– Когда начинать? – спросила она.