Текст книги "Печатница. Новый тираж (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

20.1

Уездный судья еще раз пробежался глазами по доверенности и отложил ее.

– Это обстоятельство мы непременно учтем, – сказал он. – О заказах и доходах мы поговорили. Мне хотелось бы подробнее узнать о долговых обязательствах и том, как они исполняются.

Карл поправил пенсне. Он определенно считал, что этот вопрос будет перевешивать ситуацию в его пользу. Но лично я считала, что долг – это не то, чего стоит стыдиться, если исправно можешь возвращать его.

Казначей подтянул ближе бумаги, принесенные после описи.

– Согласно представленным сведениям, долговые обязательства типографии остаются значительными, – проговорил он.

– Остаются, – ответила я.

– Сколько из них погашено со времени прошлого рассмотрения? – он поднял на меня взгляд.

Дьяконов уже собирался что-то сказать, но я ответила сама:

– Произведен очередной расчет по обязательству перед Сумским. Часть денег по заказу купца Еремеева будет направлена на следующие платежи и необходимые расходы типографии.

Казначей нашел соответствующие записи и несколько мгновений сверял суммы.

– То есть общего долга вы пока существенно не уменьшили, – он провел пальцем по столбцу и остановился внизу колонки.

– Пока нет, – признала я. – Но за эти две недели типография не увеличила долгов и начала приносить доход.

Карл слегка качнул головой.

– Варенька, один удачный расчет еще не превращает обремененное долгами дело в прибыльное предприятие.

Я уже подалась вперед спорить, но Дьяконов приподнял руку над столом, давай мне знак молчать.

– Однако если мы говорим о сохранности имущества, имеет значение учитывать направление изменений. На прошлом заседании речь шла о заведении, которое могло вовсе прекратить работу.

Один из заседателей перелистнул опись.

– Тогда имеет значение и стоимость самого имущества, – сказал он. – Если дело все же не сможет исполнять обязательства, именно оно будет обеспечением интересов владельца и кредиторов.

Карл заметно оживился. Я почесала ладонь. Говорят, к деньгам. А лучше б к тому, чтобы раздавить Карла.

Заседатели внимательнее присмотрелись к описи – теперь разговор был уже не просто об имуществе, а о том, сколько можно выручить за продажу.

Одна мысль заставляла меня кипеть изнутри. Дьяконов и Арсеньева были спокойны, и я понимала, почему. Как ни крути, а они все же сторонние люди, а я к этой типографии уже прикипела всей душой. Своей.

– При осмотре имущества относительно стоимости одного из предметов было заявлено возражение, – прочитал судья. – Скоропечатная машина оценена сведущим лицом, купцом Иваном Петровичем Ширяевым, в восемьсот рублей серебром. Варвара Федоровна Лерхен с оценкой не согласилась.

Корсаков посмотрел на Дьяконова.

– Насколько я понимаю, вы собирались представить дополнительные сведения?

– Да, Алексей Дмитриевич, – стряпчий кивнул. – В представленных мной документах есть бумага, подтверждающая изначальную стоимость скоропечатной машины.

– Прекрасно, – произнес Корсаков. – Подскажите, Иван Петрович прибыл?

Лакей у входа, поклонившись, сказал, что да.

– Проси, – распорядился предводитель дворянства.

И в зал зашел Ширяев. Довольный, улыбчивый. Но все с тем же носом, который выдавал нутро человека лучше, чем все ужимки.

Он поклонился присутствию, отдельно Корсакову, потом Карлу. На мне задержался чуть дольше, но ограничился вежливым кивком.

– Иван Петрович, – начал Алексей Дмитриевич, – при осмотре типографии барона Лерхен вы оценили скоропечатную машину в восемьсот рублей серебром.

– Все верно, – подтвердил Ширяев, дернув за края сюртука.

– Варвара Федоровна, вы же не согласны с этой оценкой? – перевел на меня взгляд Корсаков.

– Нет, Алексей Дмитриевич, – ответила я.

Писмоводитель помог заседателям найти прейскурант. Их лица изменились. Кто-то поднял брови, кто-то приоткрыл рот. Но разница в оценке никого не оставила равнодушным.

– Иван Петрович, – обратился к Ширяеву казначей, – стоимость новой машины здесь почти вдвое выше вашей оценки.

– Новой, – тут же уточнил Ширяев. – А у барона Лерхена машина уже бывшая в употреблении. Да еще после починки.

– Она исправна, – не удержалась я. – На ней был отпечатан тираж для Еремеева.

Заседатели нашли и мои приложенные к документу о получении заказа листы. Ширяев перевел на меня взгляд.

– Я не сказал, что неисправна, Варвара Федоровна, – спокойно возразил купец. – Но цена в прейскуранте – одно, а то, сколько за нее дадут здесь, – другое. Перевозить ее трудно, мастеров мало, части заказывать придется, шестерню уже меняли. Это все цену уменьшает.

– И вы настаиваете на вашей цене? – уточнил Корсаков.

– Восемьсот рублей считаю справедливой ценой для нынешнего состояния.

Я опустила ладони на юбку и сжала ткань. Можно сколько угодно отстаивать цену, но если в их глазах Ширяев специалист, и, как они считают, единственный в этом зале, то спорить с ним – только создавать вид склочной девицы. Как же это бесило.

Я прокручивала в голове варианты, как это развернуть так, чтобы поставить под сомнение объективность и профессионализм Ширяева. Но Дьяконов оказался быстрее:

– Иван Петрович, позвольте уточнить несколько обстоятельств, – сказал он, будто только и ждал этой возможности.

– Разумеется, – Ширяев одарил нас желтоватой улыбкой.

– Машина на момент осмотра была работоспособна? – спросил Дьяконов, купец кивнул. – Существенных дефектов вы не выявили. А тираж купца Еремеева был отпечатан на этой машине.

Ширяев поджал губы, и покраснел, когда ему протянули лист Еремеева.

– Еще один вопрос, – продолжил стряпчий. – До проведения официальной оценки вы предлагали Варваре Федоровне приобрести эту машину?

В комнате стало заметно тише. Ширяев дернул носом и метнулся взглядом ко мне, как будто гадая, сможет ли сказать, что это все ерунда.

– Предлагал, – после молчания ответил он.

– За какую сумму?

На лбу Ширяева выступила испарина.

– Не припомню точно.

Я едва удержалась от того, чтобы фыркнуть. Не помнит он.

– Варвара Федоровна утверждает, что за двести рублей, – надавил Дьяконов. – Кажется, в прошлый раз уже ссылались на этот разговор. Евдокия Санина при необходимости может свидетельствовать.

– Возможно, – качнул головой Ширяев. – Это было предложение покупки, а не оценка. Покупатель всегда предлагает цену, которая ему выгодна. Иначе какой он купец?

Казначей едва заметно усмехнулся.

– Прошу обратить внимание, что Варвара Федоровна оказалась достаточно сознательна, чтобы не разменять возможный инструмент прибыли на быструю выгоду, – сказал Дьяконов. – А в отношении господина Ширяева учесть его личные интересы при оценивании скоропечатной машины. Он уже вел переговоры об ее использовании для выполнения его заказа.

Ширяев посмотрел на Карла. Пенсне блеснуло и упало с носа дядюшки.

– Я не вижу в этом ничего предосудительного в подобных переговорах, – вступил Карл. – Особенно если они могут обеспечить работой типографию.

Слова были хорошими, да только то, что надо, все уже услышали: слова Ширяева нельзя учитывать, как истину в последней инстанции.

Этот ход остался за нами. Ширяев потер нос, который от этого стал еще краснее.

– Да если бы машина перешла под нормальное управление, – раздраженно произнес он, – я бы и сейчас мог найти ей применение. Карл Иванович это прекрасно знает.

Я замерла. Карл очень медленно повернул голову на купца, тот предпочел сделать вид, что не заметил. Дьяконов выдержал паузу, а потом медленно произнес:

– Простите, Иван Петрович. Что именно знает Карл Иванович?

Ширяев уже понял, что сказал лишнее.

– Мы обсуждали хозяйственные вопросы. На случай, если присутствие поручит Карлу Ивановичу дела брата.

Я посмотрела на дядюшку, который держался с удивительным спокойствием. Выдавала его, пожалуй, только дергающаяся цепочка пенсне.

– Я консультировался. Мне же нужно было понять, что можно сделать с типографией, если мне действительно придется принять ее дела.

Я открыла рот, но взгляд Арсеньевой снова остановил меня. Она поднялась, а Дьяконов кивнул ей и повернулся к присутствию.

– Но как правильно чуть раньше заметил Карл Иванович, мы отклонились от причины сегодняшнего собрания. Сегодня нужно утвердить кандидатуру попечителя над типографией, – он сделал паузу. – Госпожа Арсеньева милостиво согласилась принять себе на попечение дело барона Лерхен.

Карл проводил ее взглядом и снова поправил пенсне. Он уже не выглядел настолько же спокойным, каким был в начале заседания.

– Елизавета Михайловна, – обратился к ней Корсаков, – вы действительно готовы принять участие в делах Федора Ивановича в качестве попечительницы?

– Да.

– Вы знакомы с положением типографии?

– Настолько, насколько это возможно без вмешательства в текущее управление, – произнесла она. – Я видела заведение, ознакомилась с основными обязательствами, знаю о долгах и заказах.

Карл тихо хмыкнул.

– Простите, Елизавета Михайловна, – произнес он, – но, насколько я понимаю, со всеми этими сведениями вас познакомила сама Варвара Федоровна.

Арсеньева повернула к нему голову.

– Это имеет значение?

– Возникает вопрос о беспристрастности подобного надзора, – заметил Карл, снял пенсне и протер его.

Уголки губ Арсеньевой едва заметно приподнялись.

– Беспристрастность, Карл Иванович, не предполагает отсутствия собственного мнения, – Арсеньева пожала плечами и села.

– Как я понимаю, заранее считаете, что управление следует оставить в ее руках, – Карл сел прямее, чуть поднял нос.

– Я считаю, что следует оставить работающим дело, которое работает, – спокойно ответила Арсеньева. – Я не типограф. Моя задача, насколько я ее понимаю, будет заключаться в другом: следить, чтобы имущество Федора Ивановича не подвергалось ущербу. И собственного имущественного интереса у меня нет.

Последнее она произнесла, глядя прямо на Карла. Ширяев промокнул лоб. Судья что-то отметил на лежащем перед ним листе.

– Именно потому я несколько удивлен вашей готовностью ввязаться в столь хлопотное дело, Елизавета Михайловна. Особенно учитывая нынешнее положение моей племянницы в обществе.

Я едва успела удержать упавшую челюсть. Ладно за моей спиной, ладно в типографии. Но тут, на заседании⁈ Арсеньева медленно перевела на него взгляд и прищурилась.

– Что именно вы имеете в виду?

– Только то, что вокруг Вареньки уже идет слишком много разговоров о благосклонности генерала. Мне как родственнику трудно делать вид, будто их нет, – Карл положил ладони на стол. – И я, как ее дядя весьма обеспокоен.

Корсаков хотел что-то произнести, но Арсеньева со своим ледяным тоном оказалась раньше.

– Я понимаю обеспокоенность человека, который пытается защитить доброе имя молодой родственницы, – произнесла она. – Но в таком случае заботливый родственник будет пресекать все слухи и малейшие намеки, а не распространять их.

Карл резко выпрямился.

– Я ничего не распространяю.

Арсеньева подняла бровь. Я перевела взгляд на заседателя, который был тогда у нас. Он едва заметно кивнул.

Карл побледнел. Глядя на Арсеньеву, я думала, что хочу так же. Сформулировать так, чтобы человек даже не понял, что его только что убили наповал.

– Раз уж Елизавета Михайловна согласилась представить присутствию все документы, подтверждающие ее обеспечение, – поднялся Дьяконов. – Я прошу принять во внимание еще несколько сведений.

Я насторожилась. К чему он?

– Карл Иванович неоднократно ссылался на свой возраст и опыт как на преимущества перед Варварой Федоровной, – продолжил Дьяконов. – Полагаю справедливым уточнить, в чем именно этот опыт состоит.

Карл поджал губы.

– Михаил Васильевич…

– Вы просите поручить вам управление чужим имуществом, – перебил Дьяконов.

Я подалась вперед, будто там будет лучше видно или слышно. Или стряпчиц быстрее выдаст информацию.

– После смерти Ивана Карловича Лерхена Карл Иванович получил в наследство небольшое имение, – продолжил стряпчий. – Спустя несколько лет оно было заложено, а позднее продано.

Один из заседателей посмотрел на Карла.

– И где здесь преступление? – спросил дядюшка.

Дьяконов достал еще один лист.

– Часть полученной при продаже суммы пошла на погашение прежних обязательств. Оставшаяся была вложена вами в частные долговые обязательства нескольких лиц, – продолжил стряпчий. – Одно из них, насколько мне удалось выяснить, до настоящего времени полностью не исполнено.

Я перевела взгляд на Карла: вот этого Варя точно не знала. Заседатели по очереди с интересом смотрели на бумагу.

Карл, впрочем, даже не попытался отрицать.

– Один из должников задержал расчет. Я не понимаю, что именно вы намерены доказать.

– Вы предлагаете себя присутствию как заведомо более опытного и надежного распорядителя. Однако ваше единственное собственное земельное имущество было заложено, затем продано. Часть капитала ушла на погашение обязательств, часть была вложена с переменным успехом. При этом вы не разорены, не объявлены несостоятельным и, насколько я могу судить, вполне разумно устраиваете собственные дела.

Дьяконов закрыл бумагу. Помолчал, посмотрел на лица заседателей и на Карла, а потом припечатал.

– То есть у присутствия нет оснований считать вас плохим хозяином. Но нет и оснований считать ваш хозяйственный опыт несомненным доказательством того, что имущество Федора Ивановича в ваших руках будет сохранено лучше.

– Маленькая деревня приносила столько, что едва окупала расходы на себя, – быстро ответил он. – Я избавился от имущества, которое не приносило достаточной выгоды, лишь убытки Но и типография сейчас обременена долгами.

Казалось, что он уравнял себя и Фридриха. Но…

– То есть вы хотели бы от нее тоже избавиться, чтобы не тратить на нее? – спросила я.

Да, слишком самоданеянно. Выпалила на эмоциях. На меня посмотрели все, но мне даже не захотелось спрятаться.

– Я потому и советовался со знающим человеком, – произнес Карл. – Чтобы понимать, что делать с типографией.

– Вы советовались с конкурентом? – уточнила его формулировку я.

Повисла тишина. Корсаков откашлялся. Судья перелистнул бумаги и сказал, что, несмотря на высказанные сомнения, Карл Иванович остается ближайшим родственником больного и потому его кандидатура не может быть отвергнута без достаточных оснований.

Казначей заметил, что Арсеньева, напротив, имущественно независима и прямого интереса в деле Лерхенов не имеет.

Я перестала понимать, куда склоняется присутствие. То один довод казался решающим, то другой.

– Что же… У нас есть еще одно свидетельство, – сказал Корсаков, доставая бумагу, которую написал Григорий Иванович. – От самого Федора Ивановича.

20.2

Карл снял пенсне и достал платок. Судья чуть нахмурился, а заседатель, что приходил к нам, откинулся на спинку кресла.

– Согласно заключению Григория Ивановича, – продолжил предводитель дворянства, – барон Лерхен понимает обращенные к нему вопросы и дает осмысленные ответы, хотя самостоятельно вести дело он пока не способен. В связи с этим я задал Федору Ивановичу вопросы, на которые он смог дать письменный ответ.

Он достал лист и развернул его к заседателям, а потом к нам. На нем неровным почерком, но уже по-русски были выведены слова. Разобрать их за краткий миг я не смогла, поэтому мне, как и всем оставалось только дождаться, когда Корсаков зачитает.

Карл чуть подался вперед.

– Первый вопрос касался доверенности, выданной Варваре Федоровне, – произнес Алексей Дмитриевич. – Я спросил, желает ли барон считать эту доверенность действующей. Он ответил «да».

Предводитель продемонстрировал заседателям письменный ответ. Я коротко втянула носом воздух и не смогла выдохнуть, словно боялась подвоха в любом следующем ответе.

Корсаков продолжил.

– Далее я спросил, известно ли ему, что после его болезни Варвара Федоровна продолжила вести дела типографии, принимала заказы и производила расчеты.

Он сделал короткую паузу.

– Ответ: «Да».

Карл молча сжал пенсне так, что я начала опасаться за линзы.

– Дальше я спросил, одобряет ли Федор Иванович те решения, которые принимает Варвара Федоровна, – Корсаков посмотрел на меня, на Карла и прочитал: – «Да. Не бережет себя».

Кто-то из заседателей едва заметно улыбнулся. Дядюшка усмехнулся: он же именно на это и давил все это время. Это было немного досадно.

Но в то же время я почувствовала тепло в груди. Это была забота. Такая, какую мог сейчас позволить себе Фридрих. Он видел достаточно, чтобы понимать, что происходит, даже если ему рассказывали далеко не все.

Корсаков продолжил:

– Затем я спросил, считает ли Федор Иванович Варвару Федоровну способной и далее вести текущие дела типографии.

На этот раз Алексей Дмитриевич задержался над ответом чуть дольше. Я думала, задохнусь, пока дождусь ответа. Сердце бухало где-то в горле, а мир сузился до бумажки в руках предводителя дворянства.

– На этот вопрос Федор Иванович отвечал дольше, – заметил Корсаков и снова опустил глаза на лист. – Однако, барон написал: «Изменилась. Видно, повзрослела. Дело бережет. Доверяю».

Все замерло. Даже биение сердца. Если для всех это звучало вполне убедительно и невинно, то для меня…

Перед глазами тут же вспыхнул написанный на бумаге вопрос: «Искорка, как твои маки?». Маки, которые теперь совершенно не интересовали дочь.

Да, он мог думать, что его дочери пришлось слишком быстро повзрослеть. Болезнь отца, долги, типография – всего этого хватило бы, чтобы прежняя Варя стала другой. Он мог испытывать вину за то, что она так изменилась. А мог просто таким образом пытаться объяснить самому себе то, чему другого объяснения пока не находил.

Но как бы то ни было, он доверял мне. Не своему воспоминанию о Варе, не представлениям о ней. А мне. С моими решениями.

Вот только у меня в груди все сжалось: смогу ли я когда-то признаться, что его настоящей дочери больше нет?

Я заставила себя посмотреть на Корсакова, хотя по спине уже медленно полз холодок.

– И в конце я задал два коротких вопроса. Первый: желает ли Федор Иванович назначить попечителем над его делом Карла Ивановича, на что барон ответил «нет», – кажется, тишина в зале стала осязаемой, а скрип пера письмоводителя ощущался неприлично громким. – И второй. Согласен ли он на назначение на это место Арсеньевой Елизаветы Михайловны. Ответ был «да».

Дядюшка перестал улыбаться. Он сидел неподвижно, глядя четко перед собой. Почему-то именно сейчас мне вспомнились его слова о том, как дед оставил типографию Фридриху. Обида, тянущаяся годами. Мне даже стало на мгновение его жаль. А потом я вспомнила его «Ты ничем не лучше меня». Дышать стало легче.

Я посмотрела на Арсеньеву.

Вот теперь даже ее спокойствие дало маленькую трещину. Она чуть подняла брови и медленно выдохнула. Корсаков сложил лист.

– Таким образом, господа, воля владельца имущества нам известна. Полагаю, теперь присутствие располагает достаточными сведениями для вынесения решения.

Корсаков сел, сложил все бумаги и поднял глаза на Карла. Лицо дядюшки окаменело и посерело, но он вернул пенсне на место.

– Карл Иванович, – обратился к нему Корсаков. – Хотите что-то добавить?

Я думала, он промолчит. Но Карл встал, одернул жилет и обратился ко всем.

– Я очень рад, что мой дорогой брат уже может высказывать свое мнение, – произнес он. – И, конечно, я ни в коем случае не буду его оспаривать.

Я в этот момент даже успела подумать, что в Карле действительно сохранилось что-то человеческое. Но он продолжил.

– Однако, речь не о том. Мы тут именно из-за того, что Федор болен. Как указал Григорий Иванович, мой брат не может полноценно управлять типографией. Да, он доверяет дочери. Но Варвара молода, доверенность не дает ей неограниченных полномочий, и это подтвердил даже уважаемый Михаил Васильевич. Поэтому я прошу не считать волеизъявление моего брата единственным основанием для решения.

Карл сел. Я сцепила руки, думая о том, как он умеет ловко все вывернуть под себя.

Корсаков перевел взгляд на Дьяконова.

– Михаил Васильевич?

Стряпчий поднялся.

– В одном Карл Иванович совершенно прав. Доверие Федора Ивановича к дочери не устраняет необходимости попечения, – Карл едва заметно повернул голову. – Но мы не просим оставить дело без контроля. Напротив, просим поручить попечение лицу, которое определенно умеет распоряжаться имуществом и не имеет личного интереса в типографии барона Лерхена.

Казначей тихо хмыкнул, под кем-то из заседателей скрипнуло кресло. Я медленно выдохнула. Корсаков повернулся к Арсеньевой.

– Елизавета Михайловна, после всего услышанного ваше согласие остается в силе?

Она кивнула.

– Разумеется, – Арсеньева невозмутимо продолжила: – Но я не стану вмешиваться в работу типографии только потому, что могла бы распорядиться иначе. Если предприятие работает и сохраняет имущество владельца, моей задачей будет не мешать ему.

Корсаков кивнул.

– Благодарю.

Все было сказано. Уездный судья придвинул к себе доверенность и врачебное заключение. Казначей положил рядом опись и лист с долгами.

Заседатели начали обсуждать решение.

Я сидела, почти не двигаясь. Я разбирала отдельные слова и фразы, имена, аргументы. Карл был напряжен не меньше моего и постукивал пальцем по тыльной стороне другой руки.

Мой взгляд упал на Ширяева. Он неотрывно и с нескрываемым раздражением смотрел на Карла. Тот будто чувствовал этот взгляд, но ни разу не повернул головы.

Как будто купцу очень не понравилось то, что Карл не смог полностью перетянуть доверие заседателей на себя. Как будто это имело значение именно для него. Мысль неприятно зацепилась, но додумать ее я не успела.

Разговоры умолкли. Корсаков поднялся и повернулся к письмоводителю.

– Записывайте постановление, – произнес он. – Установить попечение по имущественным делам барона Федора Ивановича Лерхена до восстановления его способности самостоятельно ими распоряжаться. В назначении Карла Ивановича Лерхена попечителем отказать. Попечение поручить Елизавете Михайловне Арсеньевой.

Воздух застрял в груди. Корсаков продолжал, а я слышала уже только главное. Не хотелось ни смеяться, ни плакать. Хотелось просто наконец нормально вдохнуть.

Я закрыла глаза и сделала это. Получилось.