Текст книги "Верность"
Автор книги: Адриан Романовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)
– Ой вы, каиновы дети! На кого же орудья эти? – сказал с горечью один из них. – Однако, Петро, делать нечего. Пошли на вахту!
Они не подозревали, что пройдет несколько месяцев и на их судно поставят такие же пушки, а на гафеле поднимут красный военный флаг.
103
Дутиков, упорно искавший в эфире русские радиопередачи, наконец был вознагражден. Высокая антенна «Адмирала Завойко» позволила ему через отчаянный писк работавших по соседству судовых и береговых радиостанций принять отрывки адресованных в Петропавловск депеш:
«…Генералу Полякову… остаться всем отрядом в Петропавловске Беспрекословно подчиниться особоуполномоченному… интересах обороны необходимо строгое военное объединение Случае невыполнения виновные будут преданы военному суду… ближайшие дни «Магните» отправляется батальон смерти Главной задачей десант Усть‑Камчатске… Рябикова держите заложником… прекращения вооруженной борьбы… Председатель правительства Меркулов».
Дутиков с торжеством принес командиру принятую радиограмму. Клюсс и Павловский решили обсудить её в кают‑компании, постараться выяснить, кто такой Рябиков и почему он оказался заложником. Но никто из экипажа «Адмирала Завойко» этой фамилии никогда не слыхал.
– Наверное, один из партизанских командиров. Попал к ним в плен, бедняга. Чем ему можно помочь? Даже поддержать его морально у нас нет средств, – с горечью сказал Глинков.
– К сожалению, ты прав, – согласился Павловский, – но мы можем сделать другое. У меня есть предложение, товарищи: собрать лишнюю одежду и сколько можем денег для отсылки в Россию. Ведь там сейчас и холодно и голодно. А мы здесь лишений не терпим.
Все горячо поддержали предложение комиссара. В заключение высказался командир:
– Из этой перехваченной радиограммы одно совершенно ясно. И это не прочтешь в газетах: на Камчатке белым плохо, там началась партизанская война. Оставленное нами в Калыгире оружие пущено в ход, да и не только это оружие. Бирич сидит в Петропавловске и на свои рыбалки в Усть‑Камчатске попасть не может. Там власть партизан.
– Вот бы нам сейчас погрузить уголь, снабжение для партизан и выйти в Усть‑Камчатск, – подал реплику штурман. – Вот это была бы помощь!
Все примолкли, ждали, что на это скажет командир. Из золоченой рамы на них ясными голубыми глазами смотрел адмирал Завойко. В его взгляде Беловесций прочел и решимость, и уверенность в себе, и какую‑то еле заметную доброжелательную усмешку. Так, наверно, в тяжелые дни петропавловской обороны Василий Степанович смотрел на своих волонтеров, многие из которых впервые взяли в руки боевое оружие. «Как и сейчас многие партизаны, – подумал штурман. – Но почему молчит наш командир?»
Клюсс обвел строгим, требовательным взглядом офицеров и взъерошил растопыренными пальцами свою седеющую шевелюру. Как обычно, голос его был тверд:
– У меня давно такое желание, но после провала Камчатской экспедиции положение изменилось. Нет у нас для этого денег, вооружения и людей. Чтобы уйти отсюда, надо прежде всего расплатиться с кредиторами. Да и не можем мы уйти без распоряжения центральной власти, которая уже поставила нам здесь определенные задачи. Так что пока, товарищи, нужно нести свою службу здесь, в Шанхае, честно и нелицемерно…
– А что ещё известно о происходящем на Камчатке? – спросил ревизор.
– Есть довольно подробные сведения от моряков, пришедших в Циндао на «Кишиневе». Известно, что большую часть отряда Бочкарева «Кишинев» оставил в Охотске, который белые заняли после жестокого ночного боя. В Петропавловск на «Кишиневе» прибыл отряд сто двадцать человек, а также ещё сколько‑то на «Свири» и «Взрывателе». Местным коммунистам и сочувствующим пришлось уйти в сопки, Петропавловск белые заняли без выстрела.
– Почему? – спросил Беловеский.
– Мало было защитников, плохо вооружены, не обстреляны. Да и японский транспорт «Канто» с морской пехотой там стоял. Вот если бы, как мы с Александром Семеновичем хотели, там было сотни две ольгинских партизан да мы с вами, тогда другое дело. Петропавловска бочкаревцам бы не видать. А Ларк всё медлил, и в конце концов «Ральфа Моллера» туда послали – с товарами, без людей, да еще под английским флагом.
Комиссар нахмурился:
– Да, крупная сделана ошибка.
– Ну а белые как там? – спросил Григорьев. – Сидят в Петропавловске?
– Сидят. Занялись арестами. Арестовали человек двадцать и под конвоем на «Кишиневе» отправили во Владивосток. Затем провизию стали везде реквизировать. Чурина и американца Витенберга даже обобрали. Видно, плохо у них с продовольствием. Большой лесной пожар ещё был…
Командир встал. Все разошлись в задумчивости. Потрясла трагичность событий, происходящих далеко в скалистых заснеженных камчатских горах и тундре, в крае, который все успели полюбить. Борются там, а они ничем не помогли, хоть и была возможность. «Ральф Моллер» не дошел. Ларк не доехал…
Хотелось дальних походов, стрельбы, отважных десантов и побед. А действительностью была служба: бессонные ночи на палубе, днем судовые работы и занятия с командой… Поездки на берег стали редки.
«Ну что ж, – думал Беловеский, – не вечно же нам здесь стоять. Придет и наше время».
104
Зайдя к Элледеру за чеком для получения в банке денег, Клюсс застал в конторе агентства новых капитанов. Александров, высокий, рыжеусый, с крупными чертами энергичного лица, давно известный во Владивостоке под прозвищем «рыжий кот», стал теперь капитаном «Эривани». В углу в кресле скромно сидел новый капитан «Астрахани» Якушев, чисто выбритый, с ястребиным носом. Третий посетитель агентства показался Клюссу тоже знакомым. Похоже, приехал издалека. Клюсс никак не мог вспомнить, где он с ним встречался.
– Так Гляссер сдался и съехал на берег, говорите? Что ж, это хорошо. Лёд, значит, тронулся. Скоро за ним должен последовать и Совик, они всегда действуют согласованно. А прочих просто спишем приказами. Главное – капитаны! – Сверкнув стеклами очков, Элледер выключил настольный вентилятор, кивнул Клюссу и указал ему на кресло.
Когда Элледер и новые капитаны ушли в банк, к Клюссу обратился незнакомец:
– Рад, что мы в вас не ошиблись, товарищ Клюсс, и что вы здесь с вашей командой. А где товарищ Якум?
– Вы с Камчатки? – спросил Клюсс, решивший сначала узнать, с кем разговаривает.
– Разве не узнали? Я Савченко, секретарь Петропавловского комитета.
– Простите, что сразу не узнал. Как же вы сюда добрались? Через Владивосток?
– Нет, что вы! Через Японию. Без особых помех пешком добрался до Большерецка. Сопровождал меня ваш матрос Казаков. Помните такого?
– Как же, как же, помню.
– Казаков ушел обратно в Начики, где сейчас ревком, а мне повезло: на рейде разгружался «Сишан», собравшийся во Владивосток. Думаю, хорошо бы на нем поехать, но ведь во Владивостоке белые. Повезло вторично: на берегу я встретил знакомого кочегара с этого парохода, Сивака, который в прошлом году служил курьером ревкома. Вы его, конечно, не помните: к Якуму я его три раза посылал… А где сейчас товарищ Якум?
– Якум уехал в Читу год назад.
– Вот как? Ну что ж, там увидимся. Так вот, этот самый Сивак и привез меня на пароход, что было нетрудно: на нем всё время ездили жители Большерецка. Кто за покупками, кто просто потолкаться. На пароходе по рекомендации Сивака кочегары поселили меня в угольном бункере. Грязновато и пыльно, но зато спокойно, никто туда не заглядывает. Вышли мы в море, попали в тайфун. Угля до Владивостока не хватило, и капитан зашел в Отару. Я там сошел. Документы у меня были хорошие, подлинные, на имя учителя Паланской школы. У японской полиции никаких подозрений не возникло. Пересел на японский пароход, доехал до Цуруги… Оттуда по железной дороге в Нагасаки, потом на пароходе в Шанхай. А теперь думаю по железной дороге в Читу. Как Якум проехал? Опасно это?
– Да нет, по‑моему. Многие ездят. В Харбине, говорят, белых китайцы приструнили, а дальше – Маньчжурия и граница. Семеновцев сейчас там нет, насколько мне известно… А скажите, как там белые, на Камчатке? Далеко продвинулись?
– Никуда пока не продвинулись. Сидят в Петропавловске и в Тигиле. Генерал Поляков и есаул Бочкарев. Пытаются соединиться, но пока безуспешно. В Ухтолке партизаны Писни целиком уничтожили банду полковника Алексеева, так мне сообщили в Большерецке. Под Петропавловском им тоже попало, но нашего парламентера взяли заложником. Наверно, убьют.
– Рябикова?
– А вы откуда знаете?
– Мы радиограмму на Камчатку перехватили: Рябикова держите заложником, пока партизаны не разойдутся, по домам. А скажите, кто он такой? Мы все гадали, что он партизанский командир.
– Угадали. Начальник Ухтолского партизанского отряда.
– А как он к белым в плен попал?
– Заседал там, под Петропавловском, в Завойко, чрезвычайный Камчатский съезд. Председателем выбрали Рябикова. Его все знают и очень любят. Телеграф он на Камчатке проводил. Где увидите столбы – его работа. Съезд постановил обратиться к белым и японцам с письмом, чтобы они немедленно уезжали с нашей земли. Передать им эти письма вызвался Рябиков. Отговаривали, но он заявил, что как парламентер неприкосновенен. Пошел в город, с ним ещё два делегата. Ну и, конечно, арестовали. Тех двоих отпустили, а про него говорят: таких, как Рябиков, не отпускают. А вы как тут? Мне консул успел рассказать, как вы боретесь за наши пароходы. Это большое дело, товарищ Клюсс.
– Не все в Чите это понимают. Есть там у нас один недоброжелатель.
И Клюсс рассказал о комиссаре Камчатской области, о неудачном рейсе «Ральфа Моллера», о необоснованных нареканиях на него лично и экипаж вверенного ему посыльного судна.
Вернулся Элледер.
– Ну как? Узнали друг друга? Побеседовали? Вам, Михаил Иванович, сейчас привезут билет. Это доктор Чэн устроил, помощник комиссара по иностранным делам. Поезд отходит в шесть вечера с Северного вокзала. Это в Чапее, я вас туда провожу. Буфетов на станциях и вагона‑ресторана нет. Поэтому нам нужно хорошенько пообедать на дорогу и кое‑что купить… Вам, Александр Иванович, – повернулся он к Клюссу, – вместо чека я выдам банкнотами. Вот, пожалуйста, пишите расписку.
105
Получив аванс и потеряв надежду уйти в рейс, Гляссер и Совик покинули свои суда и уехали во Владивосток. С «Эривани» и «Астрахани» были рассчитаны и списаны все не пожелавшие признать новых капитанов. Вместо них были наняты китайские рабочие.
Теперь советское агентство в Шанхае крепко держало в руках оба парохода, но командиру «Адмирала Завойко» все же пришлось в конце сентября принимать на борту доктора Чэна, приехавшего с письмом. Комиссар по иностранным делам предлагал русскому командиру или разоружиться, или в трехдневный срок покинуть китайские воды.
Чэн был в черной визитке, полосатых брюках, лакированных полуботинках. Крахмальная рубашка и черный галстук подчеркивали официальность визита.
– Мы вынуждены вручить вам это письмо, командир. Копия его с датой вручения должна быть сегодня отправлена в Пекин, в министерство, – сказал он, как бы извиняясь.
Клюсс нахмурился.
– В течение трех дней вы получите мой письменный ответ. Больше ничего я сейчас сказать не могу.
Доктор Чэн откланялся. Клюсс сейчас же поехал посоветоваться с Элледером.
– Не торопитесь с ответом, Александр Иванович, – сказал тот, – за три дня многое может измениться. В крайнем случае, вам придется покинуть китайские воды и стать против Марше де л'Эст. С французским консулом постараемся договориться.
– Стоять там мне бы не хотелось, – ответил Клюсс, – я уверен, что именно там белоэмигранты сделают отчаянную попытку взять нас на абордаж – ведь приехал атаман Семенов. Лучше иметь дело с китайцами, чем со сладкоречивым мосье Паскье.
На корабле его ждала ещё одна неприятность. Нифонтов доложил:
– Только что приезжал китайский морской офицер. Он привез письмо от их адмирала.
Клюсс взглянул на стоящие рядом китайские крейсера: «Да, эти старомодные калоши могут моментально с нами разделаться». Он вскрыл конверт. Китайский адмирал в изысканных выражениях просил командира русской «канонерки» на несколько дней перейти к Секонд Пойнт выше но реке, так как на Кианг‑Нанский рейд ожидается приход ещё одного крейсера.
– Уж не хотят ли они нас там силой разоружить? – высказал предположение комиссар.
– По‑моему, лучше стать на старое место против французской концессии, – предложил старший офицер.
– Становиться в воды Международного сеттльмента опасно, – сказал командир. – Там на нас сейчас же нападут белогвардейцы, а как только начнется стрельба, вмешаются иностранные стационеры, нас мигом разоружат или утопят. А за Секонд Пойнт ещё вопрос – решатся ли на нас напасть китайцы? Да и не можем мы далеко отсюда уходить: оставим пароходы – их белые захватят. Мне иногда кажется, что вся эта переписка затеяна с единственной целью: оторвать нас от пароходов, которые сейчас владивостокским «правителям» позарез нужны. Ведь у них на носу эвакуация!
Несколько минут прошло в молчании, наконец его нарушил командир:
– Так вот, товарищи, решение принято. Прогревайте машину, Николай Петрович, скажите штурману, пусть на катере обследует фарватер. Идем за Секонд Пойнт.
106
Мыс Секонд Пойнт на болотистом правом берегу стремительной Ванпу был конечным пунктом плавания морских судов. Дальше – кладбище кораблей. Здесь, на отмелях, китайские труженики разбирают отслужившие пароходы и парусники. Разбирают вручную, кувалдами и кузнечными зубилами, мускульная сила здесь дешевле технических приспособлений. Вот они копошатся на огромном, похожем на длинное блюдо днище парохода. Сколько морей прогладило оно, сколько грузов и людей пронесло в разные страны! И вот теперь конец. Снова обращенное в материал, океанское судно распадается на горы металла, который неутомимые человеческие руки снова превратят в машины, сооружения, а может быть, и в суда. Такое превращение ожидает все корабли, военные или коммерческие, всё равно. Кроме тех, которые гибнут в море и остаются бесполезными для неугомонного человека. А человек, создавший корабль, сам становится рабом своего детища, не расстается с ним до глубокой старости, а зачастую и тонет вместе с ним. Так размышлял штурман, шагая по палубе стоявшего на якоре «Адмирала Завойко».
Мутная река катила к морю свои ещё теплые воды. Но скоро зима. Подует холодный ветер, и временами будет даже выпадать снег. Снег в Шанхае – бедствие. При снегопаде бездомным спать на улицах и в подворотнях, на палубах сампанов и шаланд без одеял и теплой одежды небезопасно. Утром санитарные повозки подбирают десятки трупов.
Штурман внимательно осмотрел реку. Солнце заходило, скоро спускать флаг. На кладбище кораблей замерли удары молотов, рабочие садились в сампаны. Ниже по реке чернели неуклюжие корпуса «Эривани» и «Астрахани», за ними три китайских крейсера. Сильно дымят, видимо, собираются в поход. Куда и зачем? Опять какая‑то авантюра.
Протрубили зорю, спустили флаг. Недолгие сумерки – и изгиб реки исчез во мраке. Переменилось течение, подул низовой бриз, спутник прилива. Один за другим мелькают мимо «Адмирала Завойко» черные паруса речных джонок, спешащих в деревни вверх по реке. Джонки идут порожняком. В них сельские купцы и их приказчики, привозившие продукты на шанхайские рынки. Возвращаются с выручкой, будут ползать по множеству каналов, скупать новые запасы и, когда джонка будет нагружена, снова понесутся по течению в большой ненасытный город. Всё, что вырастили и добыли трудолюбивые крестьяне: овощи, рыбу, мясо, зерно, – всё сожрет чрево Шанхая, переварит и отбросы выкинет в зловонные барки с одним веслом, одним или двумя гребцами. И поплывут они с приливом вверх по реке к тем же крестьянам, покупателям фекальных удобрений, которые продают в розницу, ведрами.
В полночь штурман сдал вахту старшему механику, выпил в одиночестве стакан чая и отправился спать. Но сон не шел. Мешали воспоминания, желание быть с Ниной Антоновной. Последнее время она стала какой‑то задумчивой.
– Наша разлука неизбежна, Мишенька, – говорила она, – час её приближается. Сбивать тебя с твоей прямой дороги я не хочу. Если бы мне это удалось, я знаю, ты никогда не простил бы мне этого. Но ведь я тоже человек! Я должна решить, что я бужу делать, когда вас будут встречать с триумфом в вашем красном Владивостоке. Жить здесь по‑прежнему я не смогу, нужна перемена обстановки. Вот я и думаю, кому бы продать бордингхаус и куда уехать?
Он уже начал засыпать, когда услышал через открытый иллюминатор какой‑то возглас и вслед за ним резкую трель авральных звонков: боевая тревога! Беловеекий вскочил, все спали не раздеваясь, и побежал на палубу. Ещё на трапе он ощутил какой‑то мягкий толчок и услышал крики на баке. «Ночью напали, мерзавцы!» – подумал он и через толпу вооруженных матросов протиснулся к брашпилю. Там уже был командир.
– Штормтрап! – рявкнул его голос.
Включили освещение, штурман перегнулся через планширь. Вода с шумом вливалась в прижатый к якорь‑цепям большой, чем‑то нагружённый сампан, он кренился и вот‑вот должен был затонуть. Вдоль борта плыли арбузы. Что за наваждение! Из города ночью везут арбузы! И вдруг понял, что это не арбузы, а головы пассажиров сампана, вероятно груженного мешками с солью. Контрабандисты!
Сампан, пуская пузыри, пошел ко дну, течение его развернуло и потащило под днище корабля. Три обезумевших от страха человека вцепились в якорь‑цепи, им спускали штормтрап. Один из них захотел быть первым и бросился к раскачивающейся балясине, но не рассчитал и сорвался в воду. Течение моментально утащило его под днище. Двух подняли на борт.
– Михаил Иванович! – крикнул командир. – Живо на катер! Спасайте людей!
– Орлов! Паньков! Губанов! За мной на катер! – скомандовал штурман и побежал на корму. Катер стоял на бакштове, Паньков его сейчас же, по знаку штурмана, отдал. Катер понесло течением, мотор не заводился. Губанов выругался, перестал крутить ручку и стал заливать «затравку» – по нескольку капель бензина. Наконец мотор взревел, и штурман повел катер зигзагами по течению, вверх по реке.
– Факел! – скомандовал он.
Паньков и Губанов обмотали носовой флагшток обтиркой, полили бензином и зажгли. Воды реки осветились красноватым мерцающим светом. Через минуту подобрали первого тонувшего, затем ещё двух и спасательный круг. Продрогшие и напуганные, китайцы жались в носовой части катера. Штурман продолжал поиски, но больше людей не было.
Вернулись на корабль, там уже был пробит отбой. Пятеро спасенных устроились сушиться на котлах. Нифонтов, при посредничестве Мити, их допрашивал. После заверения, что утром их накормят и отпустят на все четыре стороны, спасенные заговорили: на сампане их было семнадцать. Два гребца, четырнадцать носильщиков и чжу‑жэнь – хозяин. Хотели, как обычно, пройти под форштевнем. Но когда часовой на баке их окликнул, гребцы налегли на единственное весло, и оно неожиданно сломалось. Запасного не было. Потерявший управление сампан навалило, скренило и утопило сильное приливное течение. Спасены гребец и четыре носильщика. Остальные, вероятно, утонули.
– А может быть, доплыли до отмели, – сказал штурман, – река здесь не очень широка.
– Не думаю, – возразил командир, – они и не пытались плыть. Или не умеют плавать, или воспитанная веками покорность судьбе.
– Да, народ с оригинальной психологией, – отозвался старший офицер.
– Бытие определяет сознание, – заключил комиссар. – Дайте им возможность по‑человечески жить, и от покорности судьбе не останется и следа.
– Во всяком случае, проверка нашей боевой готовности прошла отлично, – отметил Нифонтов.
Но этим дело не кончилось. На рассвете переменившееся течение поднесло к борту речную джонку со спущенным парусом.
С нее взывали о помощи. Подали бросательный конец, подтянули её к трапу.
– В чем дело? – спросил вышедший на палубу командир.
– Раненые в ней, Александр Иванович, – доложил вахтенный офицер, – истекают кровью.
– Разбудите Глинкова, пусть осмотрит, сделает перевязки и доложит мне, – приказал командир и ушел в каюту.
На джонке было семь человек. Трое с ножевыми ранами, двое с утонувшего ночью соляного сампана. Старик, видимо шкипер, и мальчик‑юнга невредимы. Ночью на джонку напали пираты, шедшие под парусами на такой же джонке. Похитили хозяина – сельского купца – и поранили его приказчиков, пытавшихся отстоять своего патрона.
– Теперь пираты, в дополнение к отобранной у купца выручке, наверно, будут требовать за него выкуп, – сказал Митя.
Боцман дал старику новый фал взамен выдернутого пиратами для связывания пленника. Спасенные и экипаж джонки получили на камбузе завтрак. Перед подъемом флага джонка поставила парус и ушла в канал за пагодой Лунг‑Ва.
– Да, – сказал штурман, вступая на вахту, – у Секонд Пойнт скучать не приходится.
На кладбище кораблей снова застучали кувалды и раздались крики рабочих, волочивших вырубленные листы обшивки на плашкоут. Заслоняя дали парусами, в Шанхай спешила вереница джонок. С берега подплыл на своей шампуньке перевозчик Сэм. Пульс огромного, скрытого в дымном облаке города чувствовался и здесь, на отдалённом речном рейде.
107
В первом кубрике «Адмирала Завойко» было душно. Посредине на табурете сидел комиссар. Беседа возникла сама собой: на неё не сзывали, но все свободные от службы стояли и сидели вокруг. Длительная стоянка на отдаленном рейде в ожидании каких‑то событий нервировала команду и заставляла искать объяснения, прежде всего у комиссара.
Разговор шёл о близком конце белой авантюры. Павловский рассказал о штурме Спасского укрепленного района – по сообщениям газет – и об отступлении «земской рати».
– А после Спасска где ещё беляки могут задержаться? – спросил рулевой старшина Орлов.
– Дело не в позиции, товарищ Орлов, – разъяснил комиссар, – а в боеспособности войск. Белобандиты сейчас деморализованы и бегут.
– Значит, к Новому году будем во Владивостоке?
– Возможно, и раньше…
В кубрик спустился Дутиков со свежим номером «Шанхай Дэйли ныос».
– Вот, товарищ комиссар, прочтите. Штурман вам просил передать. Вот куда ушли китайские крейсера! – Лицо его расплылось в веселой улыбке. Комиссар быстро пробежал статью и поднял голову:
– Так вот, товарищи, оказывается, китайский флот уже больше года не получал жалованья, но, заметьте, не бастовал. Побудка, приборка, вахты. Всё как полагается. А в гражданской войне отказался участвовать, пока не заплатят всё сполна.
По кубрику, как стайка вспуганных воробьев, пронесся сдержанный смешок. Комиссар продолжал:
– Сумма накопилась большая, и никто из враждовавших генералов раскошеливаться не желал. Предпочитали обходиться без флота. Тогда китайский адмирал решил сам достать деньги. Узнав, что на днях из Чженьцзяна, есть тут поблизости такой порт на реке, повезут в Пекин таможенные сборы, он направил туда четыре крейсера. Высадили десант, окружили таможню, обезоружили охрану и изъяли деньги, точно по ведомостям оплаты и ещё за два года вперед. Оформили документы и ушли. Теперь у них в Нанкине свое флотское казначейство. Крейсера разошлись по портам – расплата с кредиторами, массовое увольнение на берег…
Кубрик содрогался от смеха.
– Вот это здорово начудили!
– Попробуй их возьми! У них пушки!
– Молодчага у них адмирал!
Когда шум немного утих, Павловский заключил:
– Однако уход китайских судов осложнил наше положение. Ходят слухи, что адмирал Старк намерен увести военные суда из Владивостока куда‑то на юг. Каждый день возможно появление «Магнита» или какого‑нибудь другого белогвардейского судна на здешнем рейде, рядом с нами. И, чем черт не шутит, может повториться история с «Жемчугом»…
– Рассказал бы ты нам, боцман, как был потоплен «Жемчуг», – попросил рулевой старшина, – ведь ты был на нём?
– Расскажите, Павел Алексеевич, – присоединился и комиссар, – я тоже слышал разное.
– Да что тут рассказывать? Был я тогда матросом второй статьи, второй год служил. С начала войны гонялись мы за «Эмденом» вместях с «Аскольдом», англицкими и японскими крейсерами. Угля брали поболе, даже кают‑компанию засыпали. Но поймать не могли: хитрый на ём был командир. А наш барон Черкасов удумал в Пенанг зайти, котлы чистить. Порт беззащитный, батарей там не было. Сам ночевал на берегу, в гостинице. Жена всё за им ездила. Красавица. Куда мы, туда и она… Стояли мы без паров, машины разобранные. Только протрубили побудку. Команда на палубе спала, жарища, экватор рядом. Смотрим, входит на рейд крейсер под англицким флагом. Старший офицер в каюте спал, даже на палубу не вышел посмотреть, что за корабль прибыл. Поровнялся с нами и ударил всеми орудиями, англицкий флаг спустил, германский поднял. У нас вахтенный начальник, мичман Сипайло, с сигнальщиками ударил из носовой орудии. Пожар на «Эмдене» начался, кричали ранетые. Второй раз стрельнуть Сипайло не пришлось: сбил его герман за борт вместе с орудией, мину пустил. Мы все в воде, которые ранетые, которые без ума от страха: молодых матросов много было. Малайцы на шампуньках нас спасать, а герман и по им ударил. Они обратно к берегу. Пришлось нам самим плыть. Много потонуло. На шум подъехал на рикше командир, увидел своих матросов на берегу. Себя не помнят, на него бросаются. Погоны сорвал и обратно в гостиницу…
– Что же ему за это было? – спросил машинист Губанов.
– Поначалу, не разобрамшись, наградили его орденом святого Владимира за бой с «Эмденом». А потом судили. Разжаловали в матросы его и старшого.
– А ты, Павел Алексеевич, тоже ранен был? – спросил Дутиков.
– Осколками две раны: в лоб и в грудь. В Пенанге в англицком госпитале нас лечили. А боцман наш Евстафий Григорьевич, тот спятил… Не тогда, в Пенанге, а когда узнал, что командира Владимиром с мечами царь наградил.
В кубрике бушевал смех.
Через два дня на Кианг‑Нанский рейд вернулись китайские крейсеры. С флагманского корабля приехал офицер с письмом: китайский флаг‑капитан извинялся за причиненное беспокойство и сообщал, что завтра, после ухода крейсеров, «русская канонерка» может стать на прежнее место. Клюсс послал за комиссаром.
– Читайте, Бронислав Казимирович! Это уже поворот в политике.
Лицо Павловского расплылось в улыбке.
– Интересно, чем это вызвано, Александр Иванович?
– Об этом узнаем позже, а сейчас нужно стать на прежнее место и перейти в дипломатическое наступление. – Он выдвинул ящик стола. – Нате вот, читайте!
Павловский прочел письмо, написанное по‑английски:
«Дорогой сэр!
Настоящим имею честь поставить вас в известность, что военный корабль ДВР может быть разоружен только по решению правительства ДВР.
Отплытие вверенного мне корабля от меня не зависит, так как операции вооруженных сил ДВР против мятежников Владивостока ещё не завершены.
По вопросам такого рода вам следует обращаться к правительству ДВР через миссию ДВР в Пекине.
Искренне вам преданный
А. Клюсс,
командир корабля ДВР «Адмирал Завойно».
– Крепко написали, Александр Иванович, – сказал комиссар, возвращая письмо, – но не рано ли вручать?
– Что вы, батенька, рано! И так семь дней просрочили. Ведь они требовали в трехдневный срок! – подмигнул Клюсс. – Не беспокойтесь.
Комиссар усмехнулся:
– А потом?
– А потом поеду в Пекин и буду настаивать, чтобы их призвали к порядку – пусть знают, что равноправные отношения не мешают нам защищать свои интересы в Шанхае, где китайские власти бессильны.
После того как «Адмирал Завойко» стал снова против Кианг‑Нанского арсенала, Клюсс в полной форме и при холодном оружии явился в бюро по иностранным делам. Его принял доктор Чэн.
– Комиссара нет, командир, он вчера уехал в Пекин. Там сейчас господин Иоффе, ваш знаменитый дипломат. Видимо, будет решаться вопрос о пребывании вашего корабля в наших водах.
«Какое нахальство, – подумал Клюсс, – вопроса о пребывании здесь и на реке Янцзы, в глубине Китая, кораблей империалистов никто не ставит. Политика канонерок узаконена, а «Адмирал Завойко» стал им поперек горла!» Звякнув саблей, ей протянул Чэну бумагу.
– Очень возможно, что среди более важных вопросов вспомнят и об «Адмирале Завойко», но поскольку его превосходительство поторопился вручить мне ультиматум, я должен на него письменно ответить. Вот, пожалуйста.
Прочитав, Чэн нахмурился:
– Было бы лучше, командир, если бы вы просто оставили без ответа письмо, которое вы называете ультиматумом, и не заставили бы Хзу Юаня жалеть о нем. Ведь это была не его инициатива.
– Охотно верю, доктор. Но ультиматумы не оставляют без ответа.
– Как хотите, но я имею право положить ваш ответ в сейф, – отвечал Чэн, улыбаясь.
– А это уж дело ваше, но я надеюсь, что впредь вы воздержитесь от подобной переписки. Ведь вы должны понять, что японцы уходят из Приморья, а мятежники доживают последние дни. Китай и Советская Россия накануне установления консульских отношений.
– Мы отлично это понимаем, но у нас есть центральное правительство, командир. Там другие люди… Во всяком случае, я вас должен поздравить: за эти несколько дней ваше положение значительно упрочилось.
Клюсс улыбнулся:
– Так что, по‑вашему, я поступил правильно, что не разоружился?
– Не будем об этом говорить, командир. Я лично, ведь вы знаете, очень рад за вас, – сказал Чэн, вставая и протягивая Клюссу руку.
108
Вернувшись из второй поездки в Пекин, командир сказал офицерам:
– В Приморье идут последние бои с отступающими к границе каппелевцами. Наша задача – удержать коммерческие суда, которые стоят сейчас в китайских портах, и готовиться к встрече с белыми моряками.
– Придется с ними сражаться, Александр Иванович? – простодушно спросил ревизор.
– Не думаю, – спокойно ответил командир. – Если они и придут сюда, то будут, наверно, просить у китайцев приюта. Но скорее всего, они направятся в Корею или Японию и оттуда станут угрожать нападением на возвращающиеся во Владивосток пароходы. Нам же нужно довооружиться, то есть поставить на палубу пару орудий среднего калибра и несколько пулеметов. Здесь это можно устроить, не нарушая международного права.
Отпустив офицеров, Клюсс обратился к Глинкову:
– Вам нужно сейчас же ехать ко мне на квартиру, Павел Фадеевич.
– Заболела ваша жена или дочка, Александр Иванович?
– Нет, они, слава богу, здоровы. Но на авеню Жоффр вас самого ждут с нетерпением.
– Неужели приехала?
– Приехала. Теперь дело за вами. Торопитесь, я не имею права вас задерживать, – смеясь, заключил командир.
Переодеваясь и с лихорадочной поспешностью орудуя безопасной бритвой, Глинков старался представить встречу с Анечкой. Это ему не удавалось, хотя последнее время он постоянно думал о ней.
Что такое любовь, Глинков знал только по книгам и книгам не особенно верил. Встречи с женщинами, конечно, бывали, но они всегда завершались расставаниями без сожаления. Как‑то в Ревеле он долго ухаживал за стройной блондинкой, продавщицей из большого магазина, а после того как его подводная лодка «Барс» пропала без вести, сделал ей предложение. Но Эльза ответила насмешливым вопросом: не из‑за неё ли он остался на берегу и теперь хочет получить сполна от выигранной жизни.
