Текст книги "Горгона и генерал (СИ)"
Автор книги: tapatunya
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
45
Три мысли тремя стрелами одновременно пронзили Гиацинту.
Она убила отца Бенедикта.
Нита Бронкс все-таки налила ей яда.
Бертрам Ганг был отцом Маргариты Трапп.
Розвелл схватил её за руку и потянул к черному выходу.
– Белс, – велел он, – уведите горгону в какое-нибудь спокойное место.
Гиацинта не двинулась с места.
– Я не собираюсь бежать, – решилась она.
– Вы пьяны, – с отчаянием воскликнул Розвелл. – Да Трапп меня убьет, если я отдам вас Гангу! Вы хоть представляете, какую жизнь он вам организует в тюрьме?
Она стиснула его руки.
– Я ничего не боюсь. И собираюсь избавиться хотя бы от одного из Бронксов, – глядя ему прямо в глаза, сказала Гиацинта твердо. – Адам, ну я прошу вас.
Розвелл медленно кивнул.
– Ваше имя?
– Гиацинта Де Ла Круа-Минор-Стетфилд-Крауч-Бронкс.
– Вы знаете, в чем вас обвиняют?
– Нет.
– В умышленном убийстве советника Траппа.
– Кто выдвигает обвинение?
– Советник Трапп назвал вас как своего убийцу перед смертью.
– Понятно.
– Вы признаете свою вину?
– Нет.
– Расскажите, что произошло.
– На приеме у короля был убит мой охранник, капитан Свон. Нита Бронкс отвела меня в комнату отдыха и протянула стакан с водой. Я уронила его.
– Вы подозревали, что в стакане яд?
– Нет, конечно. Нита Бронкс – моя семья, я не жду опасности от семьи. Просто рука дрогнула.
– Что было дальше?
– Советник Трапп зашел выразить свои соболезнования.
– Какие у вас были с ним отношения?
– Прекрасные. Он был великим человеком.
– Советник Трапп сказал, что вы бросили в него осколком стекла.
– Он сказал, как именно это произошло?
– Вы метнули в него осколок, сидя на диване. Он стоял возле двери.
– Помилуйте, в таком случае между нами было бы несколько метров. Как, по-вашему, такое возможно? Вы позволите следственный эксперимент? Я встану вот сюда. Примерно такое расстояние разделяло нас с советником Траппом. Вы можете бросить в меня… ну вот хотя бы этой линейкой так, чтобы попасть в мое лицо?
– Это неуместно, госпожа Де Ла Круа-Минор-Стетфилд-Крауч-Бронкс.
– Ничего-ничего, бросайте. Видите? Вы даже не коснулись меня!
– Как стекло попало на лицо советника Траппа?
– Я была сильно взволнована и машинально стала собирать осколки с пола. Советник Трапп пытался мне помочь, но случайно порезался.
– Кто может это подтвердить?
– Адам Розвелл. Он пришел, чтобы отвезти меня домой.
– Для чего советнику Траппу понадобилось вас обвинять?
– Возможно, яд запутал его сознание?
– Ваше имя?
– Адам Розвелл, начальник королевской охраны.
– Вы можете рассказать, что произошло в тот вечер?
– На приеме был убит капитан Свон. Я заметил, как Нита Бронкс увела госпожу Де Ла Круа-Минор-Стетфилд-Крауч-Бронкс в комнату отдыха. Совсем скоро туда вошел советник Трапп, а Нита вышла. Я присоединился к ним через две минуты.
– Вы уверены, что так быстро?
– Я человек военный, с пунктуальностью у меня все в порядке.
– Что вы увидели, когда вошли в комнату отдыха?
– Госпожа Де Ла Круа-Минор-Стетфилд-Крауч-Бронкс присела возле дивана и собирала осколки. У неё дрожали руки, и советник Трапп поспешил ей на помощь. Но неловко порезался.
– Вы можете продемонстрировать, как именно это произошло?
– Конечно. Я открыл дверь, советник Трапп резко повернул голову и задел щекой осколок, который держал в руке. Вот так.
– Почему такая знатная дама, как госпожа Де Ла Круа-Минор-Стетфилд-Крауч-Бронкс, сама собирала осколки, а не вызвала служанку?
– Женщины по-разному реагируют на убийства. Кто-то падает в обморок, кто-то рыдает, а кто-то убирается. Но я хочу заметить, что если бы Гиацинта подозревала, что в стакане яд, она бы в жизни не стала хвататься за осколки голыми руками.
– Ваше имя?
– Нита Бронкс.
– Это вы подали стакан с водой госпоже Де Ла Круа-Минор-Стетфилд-Крауч-Бронкс?
– Да, но она его разбила.
– Вы сами видели, как стакан упал и разбился?
– Да.
– Как по-вашему, это было нарочно?
– Мне показалось, что да. Но, возможно, она случайно уронила стакан.
– Что вы добавили в воду?
– Успокоительное. Гиацинта была сильно расстроена смертью капитана Свона.
– Вы всегда носите с собой успокоительное?
– Разумеется, нет. Когда Гиацинта упала на колени возле капитана, мне дал пузырек мой отец.
– Ваш отец? Арнольд Бронкс?
– Именно. Он попросил отвезти Гиацинту в комнату отдыха и дать ей воды с настоем валерианы.
– Вы знали, что помимо валерианы, в настое была большая порция мышьяка?
Молчание.
– Госпожа Бронкс?
Молчание.
– Госпожа Бронкс, вы понимаете, что только что обвинили своего отца в попытке отравления госпожи Де Ла Круа-Минор-Стетфилд-Крауч-Бронкс?
Молчание.
– И что, согласно вашим показаниям, именно Арнольд Бронкс виновен в смерти советника Траппа?
Молчание.
– Ваше имя?
– Арнольд Бронкс.
– Это вы дали пузырек своей дочери, Ните Бронкс, чтобы она добавила его содержимое в воду госпожи Де Ла Круа-Минор-Стетфилд-Крауч-Бронкс?
– Да.
– Что было в этом пузырьке?
– Настой валерианы.
– И мышьяк.
– Не говорите глупостей. Я уверен, что мышьяк добавила в стакан сама Гиацинта.
– Стакан разбился на глазах вашей дочери. Если мышьяк был добавлен не вами, значит, это сделала Нита Бронкс. Вы обвиняете свою дочь?
– Разумеется, нет. Это… это сделал аптекарь!
– Аптекарь продал вам яд вместо успокоительного?
– Да-да, точно.
– Адрес и имя аптекаря?
– Понятия не имею. Вы же не думаете, что я сам себя утруждаю себя такими мелочами? Покупку совершал кто-то из моих слуг.
– Кто именно?
– Ваше имя?
– Антуан Верд, я служу дому Бронксов, несколько недель назад вернулся с войны после ранения.
– Вы покупали у аптекаря настой валерианы для Арнольда Бронкса?
– У аптекаря? Шутите? В аптеках яды не продают.
– Что вы хотите сказать, господин Верд?
– Что Арнольд Бронкс велел мне купить мышьяк.
– Он сказал, для чего это ему понадобилось?
– Для какой-то дамы с очень длинным именем. Я не запомнил.
– Госпожи Де Ла Круа-Минор-Стетфилд-Крауч-Бронкс?
– Точно.
– Почему вы не сообщили о готовящемся убийстве?
– А разве готовилось убийство? Я думал, мышьяк для красоты понадобился. Всем известно, что придворные дамы принимают мышьяк, чтобы добиться аристократической бледности.
Спустя две недели заключения яркий солнечный свет ослепил Гиацинту. Опираясь на руку Белса, она спустилась вниз по ступенькам и быстро нырнула в спасительный полумрак закрытой кареты.
И не сразу разглядела Бенедикта Траппа.
Вжавшись в самый далекий от него угол, Гиацинта мысленного выругалась.
От неё воняло, а в волосах кто-то ощутимо бегал, не самое удачное время для встреч.
– Как ты? – спросил Трапп.
Она не могла разглядеть выражения его лица, а по голосу угадать генеральское настроение не получалось.
– Куда лучше, чем можно было рассчитывать. Ганг запретил посещения и пытался морить меня голодом, но на пытки не осмелился. А у тебя как дела?
– Так себе.
– Мне правда жаль. Я не подумала, что…
– Перестань, – перебил он её, – ты ничего не делаешь, не подумав. Ты хотела убить моего отца – и ты убила моего отца. У тебя звериное чувство самосохранения, Гиацинта. Когда на тебя нападают – ты защищаешься. А тут ты одним щелкчком выбила из игры сразу двух своих противников.
– Ты не смеешь меня обвинять.
– Я тебя не обвиняю. Я тебя боюсь, – ответил Трапп.
– Убирайся.
Генерал помолчал, стукнул по стене кареты, призывая кучера остановиться, и выпрыгнул наружу.
Гиацинта спала и спала, и не было никакого желания просыпаться. Она вернулась к реальности от того, что кто-то трогал её волосы.
Открыв глаза, она увидела лицо Джереми на подушке рядом. Он ласково гладил её по голове.
– От тебя пахнет керосином, Цинни, – улыбаясь, сказал он.
– Эухения выводила вшей.
Гиацинта подвинулась, зарываясь носом в шею Джереми. Каким он стал большим!
– Тебе надо поесть, – вздохнул брат. – Ты продрыхла трое суток. Еще немного – и помрешь с голодухи.
– Не уходи, – попросила она. – Давай полежим так еще немного, как в детстве.
– Лодыри! – Антуан вошел в спальню с подносом в руках. – Я принес тебе супа, дорогая сестрица.
Он пристроил поднос на кровати, распахнул шторы, впустив в спальню солнечный свет.
– После твоих показаний Бронксы тебе ничего не сделали? – спросила его Гиацинта, послушно открывая рот. Джеремии ловко влил в неё бульон.
– Пхы! Там за главного теперь Арчибальд, отец твоего мужа. Что он может сделать? Выгнал меня со службы, так меня тут же Розвелл нанял и тебя охранять приставил. Я, конечно, не такой опытный воин, как Свон, но тоже чего-то стою.
Муж.
Точно, у неё же есть муж.
– Может, нам собрать вещи, да и махнуть к Найджелу на восток?
Антуан сел рядом с ней и отвел волосы с её лба.
– Фу, как же сильно от тебя разит керосином! Помнишь этот шрам, Цинни? – он провел пальцем по белесой ниточке на её виске.
– Помню. В тот день ты промахнулся.
– Я промахнулся и задел тебя кинжалом. Тебе было лет восемь или около того. Ох и кровищи из тебя хлестало! А ты помнишь, что сделала потом?
– Снова встала на позицию.
– И я снова бросал в тебя кинжалы. И больше никогда не ошибался, правда?
– Правда, – она прижалась лбом к его плечу.
– Ты не из тех, кто сбегает, Цинни.
– Может, я выросла и стала трусихой?
– Хватит соплей, – вмешался Джереми, – Цинни, открывай рот. Сначала суп, потом разговоры.
– Как там генерал? – спросила его Гиацинта, возвращаясь к еде.
– Разругался в пух и прах с Чарли.
– Из-за меня?
– Ага. Чарли вопил, что от тебя одни беды, а генерал вопил, что это не его дело. А Чарли вопил, что теперь его – ну из-за отца, понимаешь. А генерал вопил, чтобы Чарли убирался из его дома. А Чарли вопил, что не оставит тут его одного. Тогда они потребовали вина и вроде как помирились.
– Помирились против меня?
– Какая разница? – спросил её Антуан. – Ты все равно всех победишь.
– Да, – согласилась она. – Я всегда всех побеждаю.
Молоко показалось горьким, как отрава, но Гиацинта допила его до конца.
Выпрямила спину, вздернула выше подбородок.
– Осталось нерешенным еще одно дело, – заявила она, положив руку на плечо старшего брата. – За мной все еще охотятся люди, которые хотят получить архивы Крауча. Как ты смотришь на ловлю на живца, Антуан?
46
Удивительно, но за две недели Катарина разительно изменилась.
– У неё глаза стали умнее, да? – спросила Гиацинта у Магды.
Няня только рассмеялась.
– Какой прок разглядывать этих младенцев? Знай только корми их да пеленки стирай.
В детскую заглянул Антуан.
– Цинни, тебя король вызывает.
– Вот только его сейчас не хватало!
Платья спадали с плеч Гиацинты, волосы после керосина потускнели, губы стали шершавыми, а руки покрыты синяками из-за драк с соседками по камере.
Она огорченно велела зашнуровать её потуже, насыпать на лицо белил потолще, налепить мушек погуще и сотворить прическу повыше.
Если воткнуть побольше перьев, то, может, никто не будет приглядываться к её убогому виду.
Его Величество ждал её в своем личном кабинете. За его спиной маячил Розвелл, который, завидев Гиацинту, скорчил ей рожицу.
– Госпожа Де Ла Круа-Минор-Стетфилд-Крауч-Бронкс, – приветствовал её король, – если вы выйдете замуж еще раз, то ваша фамилия станет скороговоркой.
Она улыбнулась и присела в реверансе.
– Да бросьте, – махнул он на неё увешанной перстнями рукой. – Хотите кофе?
– Я, пожалуй, воздержусь от напитков в вашем дворце.
Он расхохотался.
– Могу вас понять. Но, моя дорогая, я хотел вам выразить свое монаршее одобрение. Вы чрезвычайно умело избавили нас от советника Траппа.
От его откровенности она едва не села мимо стула.
– Признаюсь честно, я болел за вас в этом судебном процессе, – продолжал король как ни в чем не бывало. – Вы очень ловкая женщина, Гиацинта.
Она молчала, не зная, как принять этот весьма сомнительный комплимент.
Его Величество с удовольствием пил чай и закусывал сушками.
– Значит, советник Трапп был не в фаворе при дворце? – спросила наконец Гиацинта, устав от этого молчания.
– Это он отравил Оливию, – помрачнел король. – Чтобы поставить под подозрение Бронксов и в то же время дать мне повод отказаться от брака с Нитой, который его сын так неосмотрительно пообещал. Да и вообще советник был невыносим. Воровал. Брюзжал. Опять-таки, использовал яды – словом, был политиком старой школы. Но я не знал, как от него избавиться так, чтобы не рассердить генерала.
– Вот как, – только произнесла она, ошеломленная. – Я рада оказаться полезной трону, даже если это у меня получилось непреднамеренно. Уверяю вас, у меня не было злого умысла, и я вовсе не старалась навредить советнику Траппу.
– Как бы то ни было, вы оказали нам услугу, и мы наградим вас за это возможностью услужить нам снова.
– Вам еще кого-то убить надо? – ляпнула Гиацинта, не подумав, и тут же прикусила язык.
– Да бог с вами, – благодушно отозвался король. – Надо беречь наших подданных. Вы знаете некого Ливенстоуна, писателя-затворника?
– Арчера? Он очень плодовит.
– Слишком плодовит. Из типографии мне прислали оттиски его нового романа, и мы этим романом недовольны.
– Ваше Величество, литература – дело тонкое, – улыбнулась Гиацинта, – одни любят про рыцарей, другие предпочитают философские трактаты…
– Это роман про меня и предателя Стива.
– Да что вы говорите! – воскликнула она, старательно изображая удивление.
– Там много подробностей о перевороте… Не знаю, как он разузнал об этом всем в своей глуши.
– Загадка, – закивала Гиацинта.
– Я не хочу, чтобы эта книга была опубликована. Но Ливенстоун весьма… настойчивый писатель. Он трепетно относится к своим произведениям и готов печатать роман за границей. Убедите его уничтожить этот роман. Не хватало, чтобы надо мной все соседские короли потешались!
– Я?
– А у вас неотложные дела в столице?
– Да пожалуй, что и нет, – подумав, ответила Гиацинта. – Я с удовольствием навещу Ливенстоуна в его затворничестве.
Она всегда стремительно собиралась и тем более стремительной была сейчас, когда ей действительно хотелось покинуть этот город, полный пересудов.
Поэтому уже через несколько часов после встречи с королем они с Антуаном, ни с кем не прощаясь, верхом покинули столицу.
Гиацинта едва не кричала от восторга, ощущая свежий воздух и летящую под собой лошадь.
Свобода, свобода!
После тюремного заточения она казалась особенно сладкой.
Дороги были забиты солдатами, возвращающимися домой или в свои части после войны.
Многие поля остались неухоженными – некому весной было пахать и сеять, мужчины были заняты совсем другими делами.
Здесь, за пределами столицы, прошедшая война оставила куда более сильный след. Гиацинта обратила внимание, как много стало женщин с черными ленточками в волосах или в черных косынках.
На постоялых дворах было не протолкнуться, и они ночевали под открытым небом – благо стояли теплые и ясные летние дни, с крупными звездами и душистым ароматом цветов.
Вряд ли кого мог сбить с толку потрепанный мундир Антуана, в котором Гиацинта путешествовала. Она, конечно, изрядно отощала, но все равно бедра, грудь и задница выдавали в ней женщину, но ей было глубоко плевать на взгляды окружающих. Штаны были удобнее юбок, и все тут.
Волосы она безжалостно обстригла, планируя, что к осени, началу светского сезона, они отрастут. К лицу быстро прилип загар, и теперь ничего уже не выдавало в ней самую богатую женщину страны.
На четвертый день пути они все-таки остановились на постоялом дворе, мечтая найти ванну и горячий ужин, и, сидя на столом в заполненном обеденном зале, Гиацинта вдруг заметила знакомое лицо.
– Войл! – воскликнула она, перекрывая гомон вокруг. – Серж Войл!
Старый вояка, приятель Траппа, у которого они гостили в начале зимы во время несложившейся поездки на юг, недоуменно заозирался по сторонам, и у неё оборвалось сердце, когда она увидела пристегнутый к груди пустой правый рукав.
Наконец, взгляд Войла достиг её лица, его брови поползли вверх и он расхохотался.
– Гиацинта, – вскричал он, пробираясь к ней через зал, – дорогая, как я рад вас видеть! В нашу последнюю встречу вы были в плачевном состоянии.
Со сломанной ногой и простреленным плечом, конечно.
Они расцеловались.
– Это Антуан, – представила она брата, – мой охранник.
– А что же Свон? – выражение лица Гиацинты, кажется, дало очень четкий ответ, потому что Войл крякнул: – Понятно. Давайте поужинам вместе. Как странно встретить вас здесь, в таком виде.
– А куда направляетесь вы, Серж?
– В столицу. Моя кузина нашла мне невесту, и я еду свататься.
От удивления она охнула.
Вот уж меньше всего Войл с его растрепанными седыми волосами, резкими чертами лица и привычкой говорить грубоватую правду походил на жениха.
– А что такого? Вы же умудрились выскочить за зеленого адъютанта! Этот мальчишка не справится с вами, Гиацинта.
– А со мной так необходимо справляться? Вы из тех мужей, которые держат жен в строгости?
– Вас, моя дорогая, на месте Траппа я бы и вовсе запер в шкафу. Уж больно вы прыткая.
– А при чем здесь вообще Трапп? Пусть запирает в шкафу свою Маргариту.
– Да ну бросьте. Я был с генералом, когда он получил известие о вашем замужестве. Вот уж никогда не видел, чтобы этот матерый медведь так ревел!
Гиацинта дернула плечом, не собираясь обсуждать эту тему дальше.
Трактирщик им принес еды и выпивки, и Антуан отрезал кусок мяса и положил его на тарелку Гиацинты.
– Представьте себе, – продолжал Войл, – вокруг кромешный мрак. Солдаты не знают с какой стороны подходить к оружию, так и норовят сбежать подальше от сражений, мы терпим поражения, отступаем, Трапп сутками в седле, а тут еще вы такой финт выкинули. Из-за вас мы чуть не проиграли войну к чертовой матери.
– Не преувеличивайте.
– Шкаф, Гиацинта, шкаф! Хорошо еще этот адъютант явился на службу после того, как Трапп немного успокоился. Я ему говорю – давай отправим мальчишку в какую-нибудь особо смертельную разведку. А Трапп говорит – ребенок же не виноват, что попался горгоне под горячую руку. Никогда не видел, чтобы любовники так берегли мужей.
Она невольно огляделась по сторонам, уж больно громко вещал уже изрядно выпивший Войл. Но всем были безразличны их разговоры.
– Значит, вы прошли эту войну бок о бок с генералом?
– О, Трапп призвал всех, до кого дотянулся.
– Трапп? Кто сказал Трапп?
Какой-то молодой офицер, проходящий мимо, пошатнулся и поднял повыше кружку с пивом.
– За великого генерала! – крикнул он.
Остальные посетители постоялого двора отозвались одобрительным гулом:
– За великого генерала!
Прижавшись спиной к холодному камню стены, Гиацинта наблюдала за всеобщим братанием.
Понеслись разговоры – кто, как и где воевал, и она поймала себя на мысли, что совершенно ничего не знает о том генерале, о котором говорят все эти люди. О хитроумном, решительном и смертоносном генерале. В этих рассказах не было ничего о человеке, который снисходительно посмеивался, наблюдая за её перфомансами.
Генерал умел принимать необратимые решения, и ей впервые пришло в голову, что однажды он и её может списать на берег, несмотря на все его обещания не отдаляться от неё ни на шаг.
– Что за мрачный вид, Цинни? – спросил её Антуан.
– Задумалась о том, простишь ли ты меня когда-нибудь.
– Ты про ту ночь, когда ты предупредила Розвелла о нападении на дом Траппа? Я был в бешенстве, не знаю, что с тобой было бы, попадись ты мне тогда в руки. Выпорол бы, честное слово.
– Я и самой себе не могу объяснить, что именно меня тогда толкнуло на предательство.
Антуан пожал плечами.
– Ты бы стала предательницей в любом случае, чью бы сторону не выбрала. Классическая вилка.
– Я выбрала деньги.
– Ты выбрала Траппа. Ты всегда, при любых раскладах, выберешь Траппа. Как только я понял это, то перестал на тебя сердиться. Глупая маленькая Цинни.
– Почему глупая?
– Потому что все это очень плохо закончится, – грустно предрек Антуан.
47
Отправить Гиацинту к Ливенстоуну оказалось куда проще, чем Трапп рассчитывал.
Король так бурно радовался смерти его отца, что прятался от генерала, как дитя малое, но для того, чтобы вложить в монаршую голову нужные мысли, всегда был Розвелл.
Незаметно сопроводив горгону и Верда до выезда на тракт и убедившись, что за ними нет никакой слежки, Трапп с некоторой тяжестью на сердце предоставил путешественников самим себе. То, как быстро эта женщина покинула столицу, подтверждало его убеждение, что ей и самой не терпелось уехать, но все равно эта поспешность неприятно царапнула его. Могла бы хоть записку ему оставить, черствая горгулья.
Впрочем, он уже убедился в том, что Гиацинта не верит в эпистолярный жанр.
Куда сложнее было вытащить из берлоги Войла, который тяжело переживал потерю правой руки и был занят, в основном, беспробудным пьянством.
Возможно, Гиацинта отвлечет его от жалости к самому себе, а Трапп получит регулярные отчеты о том, чем она занята. В этом плане от Верда было мало толка: мальчишка оказался на удивление преданным своей сестре.
Ну и лишняя охрана гематоме никогда не помешает.
Она обрушивала неприятности на свою голову без перерыва на еду и сон.
Импровизировать и изыскивать повод для того, чтобы выпроводить горгону из города, пришлось в считаные часы. Вот как Джереми сообщил, что они с Вердом объявляют охоту на живца, так генерал и зафонтанировал идеями. Свон бы никогда не допустил такой самодеятельности, но Верд, кажется, обладал авантюрным складом характера, что объясняло их с горгоной взаимную привязанность.
Но почему он думал, что она хотя бы пару недель после тюремного заключения проведет в покое?
Удивительно, в какой тугой узел запутались все события.
Генерал и сам был изрядно виноват в произошедшем: нечего было гарцевать под окнами Гиацинты. Милый жест, невинный комплимент, незатейливое признание запустило ту цепочку событий, которая, как домино, повлекла сразу несколько смертей.
В тот вечер, когда был убит Свон, генерал довольно шустро изловил лакея-убийцу, а вот на то, чтобы выбить из него имя заказчика, ушло драгоценное время.
Слишком драгоценное, как потом оказалось.
Советник Трапп – предсмертным хрипом извлек из себя лакей.
Никто и никогда не ожидал от этого человека терпения и понимания, но зарезать любовницу сына на королевском балу было перебором по любым меркам.
Возвращался во дворец генерал очень мрачным: угораздило же его оказаться в такой нелепой ситуации, когда приходится одного близкого человека защищать от другого. И как прикажете останавливать упрямого старика, который ненавидел, когда его планы не доводились до конца?
Что бы он сейчас ни сделал – это лишь приведет к новым покушениям.
И кто знает, чем закончится это противостояние.
Как оказалось, пока он предавался размышлениям, горгона уже все решила по-своему.
Отец был в ужасном состоянии, когда к нему пустили. Яд прочно обосновался в его организме, и королевский лекарь мог только бессильно смотреть на эту агонию.
Последние силы советник Трапп потратил на то, чтобы вызвать к себе командора Ганга, судью Фильстертона и обвинить в своем убийстве Гиацинту.
Не было никакой возможности избежать её ареста.
Вопрос, на который Трапп наверняка никогда не узнает ответ, – знала ли Гиацинта о том, что в стакане, поданной Нитой, был яд.
Сколь отчетливо она понимала, к чему приведет её эскапада с осколком?
Он склонялся к мысли, что если не знала наверняка, то рассчитывала на это. Никогда в жизни горгона не стала бросаться бы стеклами просто так. Практичность всегда в ней брала вверх над эмоциями, и даже в самом сильном волнении Гиацинта прекрасно понимала, что она делает и зачем.
Даже если – особенно если! – её пытались убить дважды за вечер.
И если на окнах её спальни были решетки, а под подушками револьверы.
И можно только представить, как она жила последние месяцы, – как под обстрелом.
Свон докладывал, что её дважды пытались похитить: один раз Бронксы, мечтающие, чтобы она переписала на них деньги, и второй раз те, кто охотился за архивами Крауча.
«Ты не посмеешь меня обвинять», – сказала она ему в карете, и в её голосе была только ярость.
У него, в общем, было немного времени на обвинения.
Нужно было найти из нищенского братства Розвелла двух подходящих женщин и посадить их в камеру к Гиацинте – просто, чтобы они убедились в том, что её жизни не угрожает опасность.
Нужно было распутать до конца клубок заговоров – кто ищет архивы Крауча, для чего он их ищет, и чем это грозит горгоне.
Нужно было организовать достойные похороны для отца и Питера Свона.
Нужно было утешить Чарли и позаботиться о Катарине.
Ну и следить за процессом – в котором Гиацинта побеждала без всякой помощи с его стороны.
Но все, что делал Трапп, было как-то машинально.
Он куда-то бежал, с кем-то разговаривал, на кого-то орал, кого-то запугивал, и все это время внутри него разрасталась воронка пустоты, и заглядывать туда было страшно самому.
– Ну и что дальше? – спросил его Розвелл, укачивая Катарину.
Он вообще чувствовал себя в особняке Стетфилдов, как дома, и у Траппа за последнее время сложилось четкое убеждение, что его старый друг, что бы ни случилось, будет защищать горгону до последнего вздоха.
Как это сделал Свон, например.
Его собственный капитан, посмевший преградить своему генералу путь!
Что эта женщина делает с его воинами?
Что ждет бедолагу Войла?
– Не знаю, – ответил Трапп. – Я в тупике.
Он пребывал в этом тупике с тех пор, как выяснил, что архивы Крауча ищет командор Ганг. Обладая такими сведениями, начальник городской тюрьмы стал бы практически всемогущим.
У Ганга был отличный повод добраться до Гиацинты, пока она находилась в тюрьме, но он не посмел ставить свою карьеру под угрозу, уж больно пристальное внимание уделялось этому процессу со всех сторон.
Итак, отец Маргариты.
– Ты бы, мой друг, – забирая у Розвелла дочь, посоветовал Трапп, – поменьше торчал в детской и почаще навещал мою жену.
– Сволочь ты, все-таки, генерал, – кисло отозвался тот.
Трапп удивился, задумчиво разглядывая обычно беспечное лицо.
Что это? Сочувствие Маргарите?
Сам он не испытывал к ней ни малейшей симпатии – особенно после того, как выяснил, что именно она была автором той ловушки с их женитьбой.
И ладно бы ею двигала любовь или там страсть. Но кроме жажды мести ничего в своей жене Трапп не обнаружил.
Не слишком достойно для бывшей монахини.
«Одержимость» – вот самое, пожалуй, подходящее для неё слово.
Когда именно его жизнь превратилась в такой запутанный филиал ада?
– Дальше, – принял он наконец решение, – мы отдадим архивы Гангу.
– Серьезно? – ухмыльнулся Розвелл.
– Кто ищет – тот найдет, не так ли?
О, Ганг еще пожалеет о том, что ввязался в эту охоту за сокровищами.
Легко сказать – отдать архивы. Но их ведь еще найти надо было.
Итак, Трапп, если бы ты был горгоной, то где бы ты спрятал громоздкие ящики с бумагами?
Размышляя об этом, он слонялся по её гостиной с Катариной на руках, когда экономка принесла письмо от Шарля Стетфилда, адресованное Гиацинте.
Трапп и сам удивился тому, что вскрыл его без всяких сомнений.
Кажется, пустота, растущая в его груди, лишала его всяких моральных ориентиров.
«Удивительно, – писал её пасынок, игнорируя всякие обращения, – я уехал из столицы, терзаемый яростью и ненавистью к вам, и надеялся, что война погасит обуревающие меня чувства. Но чем больше проходит времени, тем сильнее я вас ненавижу.
Здесь, на востоке, я встретил вашего мужа. Каким цинизмом и жестокостью нужно обладать, чтобы сослать невинного юношу лишь за то, что он не угоден вашему любовнику. Вы играете чужими жизнями и будете за это наказаны. Я же со своей стороны сделаю все, чтобы поддержать Найджела в его незаслуженном изгнании, и уверяю вас, что он не сломается, несмотря на все усилия уничтожить его.
Будьте вы прокляты, Гиацинта».
Трапп задумчиво порвал письмо на мелкие клочки.
Вечно от этих пылких отвергнутых влюбленных одни хлопоты.
– Эухения! – завопил он.
Дочь на его руках восторженно зашлепала ладошками по его небритой морде.
Возможно, она была единственным человеком в мире, которому нравился его рев.
Старуха молча появилась из кабинета. Её пальцы были испачканы чернилами.
– Эухения, – спросил Трапп, решив, не спрашивать её о чернилах. Он давно понял, что чем меньше он знает о том, чем она занята, тем спокойнее ему спится. – Любовь моя. Моя обворожительная и ненаглядная.
– Допустим, – проскрипела она.
– А ты ведь знаешь, где архивы Крауча? Горгона в жизни бы не смогла их перепрятать без твоей помощи.
Эухения смотрела на него блеклыми глазами, в которых сквозило ехидство и полное осознание собственной значимости.
– Отпустишь Стива – покажу, – заявила она.
Господи боже, и эта женщина приобрела столичную страсть к интригам!
Впрочем, её странная дружба с Люси Смолл не была для Траппа таким уж секретом.
– И даже разрешу ему жениться, – пожимая её перепачканную ладонь, торжественно пообещал Трапп. – Полагаю, ты будешь подружкой невесты?
– Генерал Трапп! – командор Ганг удивленно приветствовал его в своем кабинете.
– О, просто Бенедикт. Я же ваш зять.
– Слишком нерадивый зять, не так ли?
– Слухи все это, – открестился от горгоны генерал. – Я предан исключительно своей семье.
– Рад это слышать. Что привело вас ко мне?
– Хочу сделать заявления: я подвергаюсь шантажу.
– Действительно?
Трапп прямо и доверительно посмотрел Гангу в глаза:
– Существуют некие архивы, которые вел канцлер Крауч. По слухам, это настоящее бедствие. Вроде бы в них собраны грязные делишки всех более-менее значимых жителей города. Вот и я не стал исключением.
Ганг сглотнул.
– Кто вас шантажирует?
– Госпожа Де Ла Круа-Минор-Стетфилд-Крауч-Бронкс, – не моргнув глазом, ответил генерал.
Смотреть на командора Ганга было чистым удовольствием.
– Но позвольте… – пробормотал он, – по моим данным эта особа тайно покинула город.
– Брехня, – отмахнулся Трапп. – Прячется просто.
– Вот как, – Ганг смотрел на него недоверчиво и в то же время с разгорающейся в его глазах жадностью.
– Я знаю, где скрывается эта мерзавка. И прошу вашей помощи в её задержании.
– Конечно-конечно… Но Бенедикт, всем известно, что вас связывает прочная… эм… дружба с этой женщиной.
– Она убила моего отца, Бертрам.
– Её невиновность была доказана.
– Кто в это поверит, командор?
Сомнения еще таились в уголках рта Ганга, но он уже заглотил наживку.
– Что же, – решился командор, – я сам отправлюсь вместе с вами.
– Я высоко это ценю, – легко поклонился Трапп.
На живца так на живца. Как скажешь, дорогая.
