Текст книги "Горгона и генерал (СИ)"

Автор книги: tapatunya

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

37

«Ах, Катарина, Катарина, как ты могла быть такой идиоткой», – яростно ругала сама себя Гиацинта, трясясь в седле. Опять шел отвратительный дождь, который затекал ей за шиворот, в теле ныла каждая косточка, а задница от седла болела так, что порой на глазах выступали слезы.

Почему она не осталась в уютном замке Ливенстоуна?

Зачем ей тащиться через всю страну на этот паршивый юг, чтобы стать соломенной вдовой на берегу, ожидавшей, когда Трапп навершится своих подвигов в море?

Было столько мест в этой стране, где она могла переждать, пока король и генерал выяснят, у кого яйца звонче, но нет!

Ей нужно было цепляться за Бенедикта, как последней дуре.

Гиацинта вздохнула, мечтая о хотя бы коротеньком привале. Внизу живота предупреждающе наливалась тяжесть, и в дороге это было ужасно некстати.

– Цинни, – насупленно сказал Джереми, удивительно тихий сегодня, – не обижай генерала. Он вроде ничего.

«Вроде ничего», – это была довольно слабая характеристика.

Трапп был совершенно невыносимым, и вот уже несколько месяцев она угрюмо советовала самой себе держаться от него подальше.

Тяжело было быть так близко – и даже иногда больно.

Душевные терзания – роскошь богачей. Такой разменной монете, как Катарина, ни к чему были всякие сердечные сложности.

У неё был простой и понятный жизненный план, который вспыхнул в её голове в тот самый день, когда мама Джейн привела её в особняк Бригсов, и маленькая Кэти навсегда исчезла из этого мира, уступив место Гиацинте.

Что за вычурное имя.

Но к этому имени прилагалось многое: жизнестойкость и изворотливость, лживость и целеустремленность, желание преуспеть и навсегда забыть о том пропахшем дешевыми духами и алкоголем борделе, к котором Катарина провела первые пять лет своей жизни.

Маменька наградила её тремя никчемными отцами и смазливой внешностью, и на этом наследство исчерпывало себя.

Впрочем, методы у них с матерью были практически одинаковыми, и с мужчинами им не везло обеим.

Когда Гиацинте было пятнадцать, она довольно умело изображала из себя беззащитную и невинную девочку, но вскоре пришлось расстаться и с невинностью, и с беззащитностью. Бесполезным оказалось и то, и то.

Своей молодостью Гиацинта распорядилась на диво бездарно: Стетфилд был старик, пропахший немощью, а про то, что вытворял Крауч, даже вспоминать было жутко. Казалось бы – удача улыбнулась со Стивом, и даже его оспины, покрывавшие лицо и все тело, со временем перестали вызывать у неё отвращение. С характером дела обстояли куда хуже, уж больно мелочным и злобным был тот король, но трудностей она не боялась.

И все её старания в итоге привели сюда, на эту раскисшую от дождя дорогу, под пасмурное осеннее небо, в котором не было ни проблеска надежды на счастливый конец.

Жизнь снова и снова ставила свои подножки, и Гиацинта снова и снова запиналась и падала, вера в себя опадала подобно осенней листве, а на смену приходила непробиваемая кора старого дуба, защищавшая её, как броня.

И вот поди же ты, Трапп пробил вчера эту кору, дотянувшись всего несколькими словами до самой сути Гиацинты.

Маменька в ней проснулась? Да засыпала ли она?

Пошел он к черту, этот Трапп, с его большими руками и широкими плечами, и короткими густыми ресницами, выгоревшими на кончиках, и с его глазами, в которых обычно было много нежности и никогда – осуждения.

Она была с ним именно по этой причине: он никогда не пытался сделать её лучше или хуже. Его не шокировали ни подробности её прошлого, ни бесконечное вранье.

Ну и еще он был щедрым, конечно. С равнодушием богатого от рождения человека безропотно отдавал ей свои деньги.

И она расслабилась. Забыла, что дальше будет лишь хуже.

Кто ласково гладит – тот больно бьет.

«Ах, Катарина, Катарина, как ты могла быть такой идиоткой!»

С ревности всегда все начиналось – этот монстр, однажды появившись, уже никогда не уходил снова. И никакие стилеты тут не помогали.

Если бы не Варкс – она бы осталась с Ливенстоуном.

Они бы проводили день за днем в платонических спорах о литературе и искусстве.

Возможно, ей и нужно было выбрать вот такого вот безобидного писателя и встретить с ним старость, а не следовать повсюду за этим невозможным генералом, с которым одни хлопоты. Спасай его вот теперь от убийц, как будто ей больше нечем заняться.

Варкс был дважды дураком. Во-первых, потому что он пытался убить Траппа, во-вторых, потому что он его не убил. Таких, как Бенедикт, надо убивать сразу, с первой попытки, второй уже, скорее всего, не будет.

Возможно, однажды она это сделает – перережет ему горло и вздохнет, наконец, спокойно.

Но пока она пыталась совершить нечто прямо противоположное.

Трапп и Бронкс ехали впереди с таким видом, будто бы сделаны из камня.

Гиацинта поморщилась, разглядывая прямую спину своего так называемого жениха.

Мало кто её ненавидел так сильно, как этот мальчишка, без памяти обожавший своего генерала.

От таких фанатиков жди беды.

В тот день, когда она заключала сделку со стариком Бронксом, её будущее получило вполне четкие очертания. Найджелу была нужна жена, которая прикроет его позорные странности. Гиацинте нужно было, чтобы это семейство перестало при каждом удобном случае пытаться прихлопнуть генерала.

Антуан рассказал, что готовится еще несколько покушений, и она так сильно разозлилась, что решила пойти и испортить жизнь хотя бы одному из Бронксов. Выйти за него замуж, пусть познает, почем фунт лиха.

Безупречный был план, пока в него не вмешался Трапп.

Иногда (почти всегда на самом деле) он со всей глубины своей размашистой дури творил черт знает что.

Женился ни с того ни с сего, например.

Бенедикт оглянулся на неё, нахмурился и что-то сказал Найджелу.

Тот кивнул и поскакал вперед, а генерал, наоборот, – назад.

– Сегодня мы остановимся пораньше, – сказал её Трапп. – Я чувствую себя разбитым.

Она пожала плечами со всем безразличием, на которое только была способна.

В очередной раз спросила себя, притворяется он или нет, в очередной раз не нашлась с ответом.

Она никогда его не сможет понять, никогда.

За ужином Найджел позволил себе недовольное замечание, что с такой скоростью они доберутся до юга лишь весной, но Трапп был слишком погружен в свои размышления, чтобы хоть как-то отреагировать.

Зато у Гиацинты всегда хватало сил, чтобы вывести мальчишку из себя.

– О, дорогой, – заворковала она, положив свою руку на его, – в таком случае, нам надо оставить генерала здесь. Он уже не может быть столь же выносливым, как и вы, мой милый.

Одно удовольствие было наблюдать за тем, как Найджел зеленеет.

Если бы у неё получалось так легко разозлить генерала!

Но он обращался с ней как с домашней кошкой. Или с кобылой Бэсси.

Это завораживало и раздражало одновременно.

Трапп бросил на неё короткий укоряющий взгляд и перевел взгляд на её тарелку с едой.

Ах да, ужин.

Гиацинта всегда забывала про еду. Она просто не чувствовала ни голода, ни вкуса пищи.

Она послушно положила в рот несколько кусочков картофеля. Трапп удовлетворенно кивнул.

Подавив новую вспышку раздражения – пусть в свою тарелку глядит! – Гиацинта принялась снова дразнить Найджела.

Она поменялась с Джереми комнатами. Отдала ему свою просторную спальню рядом со спальней Траппа и перебралась в его крохотную каморку в противоположном конце постоялого двора.

Не то чтобы она пыталась сбежать от Бенедикта, просто не хотела снова отдавать ему все карты в руки.

Он опять завалится как ни в чем не бывало, и будет таращиться на её грудь, и что-то разглядывать в её глазах, и целовать куда придется, а она будет ощущать себя любопытной кошкой, попавшей в силки.

Нет, спасибо, уж лучше одинокая каморка.

Ночью в её дверь постучали. То, что это не Трапп, стало понятно сразу – уж он-то был не стал так деликатно скрестись. Это же не по-генеральски. Он бы барабанил во всю дурь.

Со стилетами в рукавах длинного халата, Гиацинта осторожно приоткрыла дверь, и тут же чужие жесткие и холодные пальцы сжали её горло, кто-то, скрытый под плащом, втолкнул её внутрь комнаты, прижимая к стене.

Ну вот, как она завтра объяснит генералу синяки на своей шее?

Гиацинта не торопилась нападать, решив дать незваному гостю возможность высказаться.

Ведь зачем-то он явился к ней среди ночи.

– Я сохраню тебе жизнь, – прошелестел тихий голос у неё над ухом, – а ты отдашь нам архивы Крауча.

– Дурацкая сделка, – не задумываясь, отказалась Гиацинта, – моя жизнь столько не стоит. Есть что-нибудь поинтереснее?

Пальцы сжались сильнее. Господи боже, к чему такие крайности? Ей же придется месяц носить платья с высокими воротниками.

Воздуха становилась все меньше, а в глазах темнело.

Снова вспомнился Крауч, его плети, его руки, которые так любили причинять боль. Наверное, с тех пор она вообще перестала этой боли бояться.

Ну что может случиться такого, чего еще не было?

Пообещав себе, что она досчитает до десяти и лишь потом порежет на лоскуты этого придурка, Гиацинта сосредоточилась на цифрах, изо всех сил стараясь не потерять сознание.

Незнакомец ослабил хватку на семерке.

– Чего ты хочешь? – спросил он. – Денег?

– Пффф. Хочу стать королевой.

– Королевой чего? – опешил незнакомец.

Гиацинта с силой оттолкнула его от себя, прошлась по каморке. Два шага вперед и столько же назад.

– Королевой чего-нибудь. Так и передай своему хозяину.

– Ты сумасшедшая, да?

– Вероятно. Тому, кто вас послал, придется с этим считаться.

Фигура в плотном плаще отступила назад, поклонилась и скрылась за дверью.

Гиацинта тщательно закрыла дверь. Ноги противно дрожали.

Утром они рано собирались в путь, и Гиацинта надеялась, что Трапп не станет её так уж сильно разглядывать.

Но когда он её не разглядывал!

– Что это такое? – требовательно спросил он, указывая на плотный платок на её шее.

– Простыла, – ответила она немного более хрипло, чем обычно. В горле саднило.

Они находились на улице, во дворе постоялого двора. Найджел уже вел их лошадей.

– Иди сюда, – рявкнул Трапп и, приобняв за талию – прямо на глазах родного жениха, поганец! – увлек в сторону стойла с лошадьми.

Прекрасно, Катарина, здесь тебе самое место.

Трапп нетерпеливо размотал её платок, и его серые глаза стремительно потемнели.

В последний раз она видела его таким бешеным на Косом перекрестке, когда он кричал на неё из-за Антуана и обвинял в том, что предательство у неё в крови.

Они едва не подрались, занимаясь любовью, а потом Трапп был так нежен и бережен, что в ту ночь ей захотелось принадлежать только ему и больше не знать других мужчин.

Никто до него не превращал её тело в храм, остальные лишь использовали и не всегда по назначению.

– Что это такое? – отрывисто спросил Трапп. Он всегда начинал говорить медленно, когда пытался держать себя в руках.

– Ты обещал не задавать вопросов, – осторожно ответила она, прекрасно понимая, что ходит сейчас по очень тонкому льду.

Любой другой мужчина давно бы ушел и ни разу не оглянулся.

Но Трапп стоял перед ней – небритый, яростный, отросшие волосы с густой проседью падают на лоб, широкая челюсть воинственно выдвинута вперед, желваки ходят ходуном.

Стихия.

– Гиацинта, не заговаривай мне зубы, – еще медленнее и еще тише произнес он. – У тебя же вся шея черная!

Если она расскажет ему правду – он накроет её колпаком своей защиты и не позволит ни на шаг от него отойти.

И тогда её разорвет в клочья от сложной смеси злости, страха и желания.

Не останется ни Катарины, ни Гиацинты.

Да и вообще она не терпела, когда кто-то сует нос в её дела. Обязательно потом или шантажировать начнут или используют в своих интересах.

– Пьяный забулдыга, – ответила она как можно увереннее. – Перепутал комнаты, вломился ко мне, бедолага… Трактирщику пришлось отправлять его ночью к лекарю.

Трапп посверлил её немного глазами, коротко приказал оставаться на месте и вышел.

Гиацинта поправила платок. Сейчас генерал сходит к трактирщику и найдет там полное подтверждение этой истории с сотней извинений.

И, конечно, ни во что не поверит.

Он вернулся очень быстро, мрачный, замкнутый, скользнул взглядом по платку, взял за руку.

– Нам пора ехать дальше, – сказал относительно спокойно. – И чтобы ни на шаг от меня не отходила!

Да черти бы его слопали, этого Траппа!

38

Наконец-то проглянуло солнце, и сразу стало ощутимо теплее. Деревья тоже начали меняться, и Гиацинта напрасно втягивала носом воздух, мечтая ощутить запах южных лесов.

Но настроение уже безудержно улучшалось, да и Джереми болтал без умолку, явно повеселев. Гиацинта его понимала: их обоих, как людей, росших на улице, солнце грело изнутри, а не только снаружи.

Любуясь оживленным лицом брата, она невольно вспоминала тот пыльный день, когда посадила его в дилижанс и по всем его карманам распихала печенье и конфеты. Отдала деньги, которые смогла накопить, возничему, попросив приглядеть за мальчиком в дороге.

Когда дилижанс тронулся и медленно покатился по мостовой, Гиацинта испытала огромное чувство облегчения. Теперь её жизнь изменится навсегда, и больше ей не придется заботиться ни о ком. В тот день она бежала к дому старой мымры Кавинтон едва не вприпрыжку.

Но ночью её вдруг охватила такая глухая тоска, что захотелось удариться затылком об облезлую стену комнатушки, в которой спало около десяти других таких же служанок, как она. Сидя на тощем матрасе скрипучей узкой кровати, Гиацинта отгоняла от себя воспоминания о том, как Джереми пришел к ней в детскую впервые.

Она жила у мамы Джейн уже несколько недель, и все это время белокурый малыш только поглядывал на неё издалека круглыми и любопытными синими глазами. Но однажды ночью он прокрался к своей новоявленной сестре с огромной книгой сказок в руках. Читать Джереми тогда еще не умел и старательно рассказывал историю по памяти, водя крошечным пальчиком по строчкам.

Они так и заснули с книжкой на коленях, и спали вместе следующие несколько лет, в уютных кроватях особняка Бригсов, на улицах и в телегах, в сараях и хижинах. Двое беззаботных детей, которые относились к жизни, как к книжному приключению. Джереми безоговорочно доверял Гиацинте, слепо следуя за ней повсюду, а она относилась к нему как к живой игрушке, принадлежавшей только ей.

Гиацинта и сама не ожидала, что отправив Джереми обратно в Пьорк, испытает такое острое чувство одиночества, которое закончилось лишь тогда, когда она поднялась к Траппу в башенку Изумрудного замка и заснула, прижавшись лбом к его широкой спине.

И вот, сладкий ангелочек Джереми как-то сам собой превратился в нескладного подростка с длинными руками и ногами, худым лицом, лохматыми волосами, из его рта так и сыпались простонародные словечки и уличные выражения, и ничего в нем не осталось больше от того малыша, который пытался рассказывать ей сказки.

Хорошо, что Трапп взял его под свою опеку, хоть так Гиацинта могла частично вернуть то, что отобрала – отца.

У генерала была странная привычка заботиться о других – о ней, о Найджеле, о короле Джонни, об Эухении, о Чарли с его цыганским табором. Где-то среди всей этой вереницы людей Джереми тоже получит частицу тепла, которую сама она уже не способна никому подарить.

– Сегодня остановимся у моего старого боевого друга, – прервал её воспоминания Трапп. Он был все еще мрачен и подозрителен, но старательно натягивал на свое угрюмое лицо маску доброжелательного спокойствия. – Гиацинта, я очень надеюсь не обнаружить его ночью в твоей спальне.

Нет, вы посмотрите только, какой злопамятный индюк!

– Этого я не могу тебе гарантировать, – улыбнулась она, внутренне сжимаясь от того, что он смеет её упрекать. Он, женатый мужчина, от которого ждет ребенка какая-то там крестьянка, а в каждом борделе у него по старинной любовнице, всегда готовой задрать свои юбки при упоминании только имени великого генерала. Самый любвеобильный мужчина в мире по какой-то причине ждал от неё верности, но ей-то какое дело до его диких претензий!

Генеральские брови дрогнули – «не зли меня, Гиацинта». Боже, какие мы сегодня грозные.

Ах, Катарина, угораздило же тебя вляпаться в такого человека!

По сути, он был страшнее Крауча – потому что от Крауча рано или поздно получалось отбиться стилетами.

– Для начала, хорошо бы было узнать его имя, – продолжала улыбаться она, – а уж потом определиться со степенью нашего знакомства.

– Серж Войл.

– Красивый? Молодой? Богатый? Хотя откуда у тебя молодые друзья!

Трапп закатил глаза.

– С каких пор тебя волнует молодость и красота мужчин? – спросил он.

– С тех самых, как ты передал мне свои деньги, и теперь я могу о них не думать. Полагаю, мне просто необходим юный и пылкий поклонник.

– Жениха недостаточно?

– Не сказать, чтобы он предо мной так уж преклонялся.

Трапп придержал её лошадь, заставляя Гиацинту посмотреть на себя.

– Теперь ты хочешь преклонения? – спросил он мирно.

Когда генерал становился таким, очень сложно было удержаться от того, чтобы броситься ему на шею и поцеловать эти морщинки между бровей и крохотную родинку на внушительном подбородке, не провести ладонями по плечам.

Но Гиацинта лишь повыше задрала нос, не желая потакать своим слабостям.

– В любом случае, – холодно произнесла она, – я не планировала принимать твоего Войла среди ночи. Моя спальня вообще будет закрыта до конца путешествия.

– Ничего подобного, – энергично и твердо возразил Трапп.

– Это еще что значит?

– Это значит – ни на шаг от меня не отходишь. Ни днем, ни ночью. Я же уже сообщил тебе об этом утром, – терпеливо напомнил Трапп.

Он сказал – и все построились. Откуда в нем столько властной уверенности, что будет именно так, как он решил?

– Ладно, – сказала Гиацинта, пряча за своей безропотностью разыгравшееся в ней злоехидство. Хочет генерал женщину этой ночью в постели – он её и получит.

Серж Войл был таким же дикарем и солдафоном, как и сам генерал. Но у него была чудесная экономка, которая подготовила для Гиацинты не только целую бочку теплой воды – вот уж роскошь среди этих сторожевых башен, но и все остальное. А также она забрала одежду, пообещав постирать и высушить к утру. Достаточно, чтобы снова почувствовать себя человеком.

Одеваясь к ужину, Гиацинта пожалела, что они не взяли с собой Эухению. Эта нелюдимая старуха в любой ситуации умела быть очень кстати – надо ли было стащить труп вниз по лестнице или обыскать дом Люси Смолл. Эухения бы не позволила Траппу распоряжаться Гиацинтой.

В них было какое-то глубинное родство, возможно, вдовье.

Женщины, похоронившие своих мужей, всегда найдут общий язык.

У Гиацинты была хорошая наследственность, поэтому при желании она умела выглядеть как проститутка. Ну ладно, она часто выглядела на грани, но в этот вечер еще и отдельно постаралась. Открытые плечи, бесстыдное декольте, безвкусный алый атлас, белила и мушки.

Мушки всегда казались ей самой надежной защитой, потому что тянули внимание на себя, отвлекая от выражения лица. Какая разница, о чем думает женщина с мушками?

Крупные украшения, перья в прическе, весь арсенал маскировки, который она только умудрилась впихнуть в дорожные баулы. Высокие, выше локтя ажурные перчатки, с крупным узором и блестками. Атласный широкий чокер, скрывающий синюю шею.

Женщина-попугай.

Жаль, что высокие каблуки остались в столице.

Трапп только высоко приподнял одну бровь, когда она появилась в столовой.

Гиацинта проигнорировала его и демонстративно села рядом с Найджелом, нежно улыбнувшись ему.

Серж Войл, уже изрядно навеселе, не сводил с неё заинтересованного, жгучего взгляда живых черных глаз. Он был смугл, невысок и довольно потрепан жизнью и, очевидно, не воспринимал Найджела как серьезного соперника.

А слухи о романе генерала и горгоны до него еще не дошли.

Войла можно было понять – когда еще в его захолустье залетит такая легкомысленная пташка с яркими перьями и явно готовая к приключениям.

– Почему вы не наливаете мне вина, милый? – спросила она у Найджела, бросая взгляд на Войла из-под ресниц. Серж поспешно вскочил, плеснул в бокал вина из графина и поднес его Гиацинте, так и оставшись в кресле по левую руку от неё.

– Значит, – спросила она, – вы воевали вместе с нашим великим генералом?

– Ходили на карахов, моя госпожа. Двухнедельная война, помните? Впрочем, вы наверное, тогда еще не родились.

– Это та самая война, где было пролито больше вина, чем крови?

– О, вино мы никогда мимо рта не проливали, – засмеялся Войл. – Но вы правы. Победу мы отмечали с размахом. Трапп тогда едва не женился на карахской принцессе, но мы с Паркером вовремя его шарахнули бутылкой по голове, закатали в ковер и притащили к королю Ричарду необремененным.

Гиацинта быстро посмотрела на генерала. Скрестив руки на груди, он откинулся в кресле и задумчиво наблюдал за их воркованием.

– Наш великий генерал так и норовит на ком-то жениться, – покачала она головой, отчего камни в её сережках запрыгали, – вы уже знаете, что он все-таки взял в жены монахиню?

– Правда? – изумился Войл и расхохотался. – Наконец-то научился выбирать женщин, из-за которых тебя не вызовут на дуэль. Правда, могут разверзнуться небеса, и тебя ударит молнией.

Гиацинта рассмеялась хрустальным мелким смехом, отчего заиграли камни уже на её груди.

Войл облизнул губы.

Ей не нужно было больше смотреть на Траппа, чтобы ощущать, как сгущается воздух в комнате.

Что же, генерал, это ты хотел пробудить маменьку.

Наслаждайся.

Бледный от ярости Найджел поднялся на ноги.

– Здесь очень дует, – сказал он, – прошу вас, Гиацинта, – и он довольно бесцеремонно пересадил её подальше от Войла и поближе к Траппу.

Хозяин лишь усмехнулся с пониманием, а лицо генерала начало бронзоветь.

– Расскажи нам о своей жене, – обратился к нему Войл, – как это ты все-таки решился расстаться со своей холостяцкой жизнью? Должно быть, это выдающаяся женщина.

– Действительно, – повернулась к Траппу Гиацинта, ощущая, как атлас её платья сам по себе бесстыдно сползает вниз, – поведайте нам о своей жене, Бенедикт. Как так получилось, что мы так мало о ней знаем? Как её зовут?

– Роза, – рявкнул Трапп, – а нет, Маргарита… Какая разница?.. Вам не холодно, Гиацинта?

Найджел, чуткий к пожеланиям своего генерала, поспешно укутал её в свой китель.

Войл перевел взгляд с неё на Траппа.

– Ах вот как, – пробормотал он себе под нос, и больше за весь вечер не позволил себе ничего лишнего.

Трапп заявился к ней в спальню сразу после затянувшегося ужина, где воспоминания перемежались военными байками.

– Даже не разговаривай со мной, – предупредил он с порога, заваливаясь на кровать в сапогах и одежде. – Ни видеть, ни слышать тебя не могу.

– В таком случае, моя постель – явно неудачное для этого место, – заметила она, поправляя длинные рукава глухой ночной сорочки. В последнее время ей было так тревожно, что она пыталась спрятаться хотя бы в тряпках.

Генерал, противореча сам себе, порывисто сел, придвинулся к Гиацинте и обхватил её лицо руками, пытаясь хоть что-то прочитать в её глазах.

– Объясни мне, – потребовал он яростно, – чего ты вообще от меня хочешь?

– Тебя, – ответила она прежде, чем успела подумать.

Она просто не могла думать, когда он был так близко и она ощущала на себе его дыхание и злость, и то, что скрывалось за этой злостью.

Ох, Катарина, что же ты творишь!

Но она уже сама целовала Траппа, его обветренные губы, и руки ласкали его отросшие волосы, и мир, наконец, становился таким, каким должен быть.

– Господи, – простонал он, пытаясь освободиться от неё. – Ты меня лучше сразу убей, чем так издеваться… Что на тебе надето? Ночная сорочка Эухении?

Гиацинта засмеялась, толкнула его в грудь, заставляя упасть на спину, и плюхнулась сверху, вполне довольная таким положением дел.

– А что? – спросила она, покрывая короткими поцелуями небритую физиономию. – Разве тебе теперь не нравятся монахини?

– Сделка! – объявил он, закидывая руки за голову и позволяя ей делать все, что она хочет. – Ты больше не вспоминаешь о моей жене, а я больше не вижу тебя полуголой и флиртующей с другими мужчинами.

– И в чем моя выгода? – озадачилась она, расстегивая его рубашку.

– Только не говори мне, что ты получила хоть какое-то удовольствие, сверкая сегодня своими прелестями. По мне, так довольно унизительный метод поставить меня на место, – грустно заметил он.

Гиацинта притихла, прижавшись щекой к его груди.

Именно сейчас, закутанная с ног до головы в теплую фланель, она ощутила себя голой, а вовсе не тогда, когда Войл глазел на её грудь.

– Давай спать, – попросила она почти жалобно, мгновенно растеряв свой пыл.

Руки Траппа, большие и теплые, обняли её, едва укачивая.

– Хорошо, – мягко согласился он, – но утром ты мне все расскажешь. И про то, кто пытался тебя придушить, и про то, как ты собираешься выкручиваться с моим убийством.

– Очень просто. Выполню заказ.

Он засмеялся и, подтянув её повыше, нежно поцеловал.

– Спи и думай о море. Мы все исправим.

Она только фыркнула. Эта генеральская самоуверенность!