Текст книги "Тысячи ли под чужим небом (СИ)"

Автор книги: Солянка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

Глава 5. Вэнь Чжэнь

Глава 5. Вэнь Чжэнь

Дверь за Цзян Таном захлопнулась с легким стуком. Напоследок он сверкнул улыбкой, исчез в сумраке улиц, чтобы, как он выразился: "Освежить голову и собрать слухи". Вэнь Чжэнь и Суань Кун прекрасно знали, что остаток ночи он проведет, очаровывая местных девушек томными комплиментами и историями о подвигах, а утро – выведывая шепотом все, что деревня знала об окрестных тропах и дурных знамениях. Они его не останавливали.

Вэнь Чжэнь сбросил на грубую скамью свой поврежденный доспех, и металл устало звякнул. Остались они вдвоем с Суань Куном.

Культиватор не разделся. Он стоял у узкого окна, за которым уже розовел край неба, предвещая рассвет.

Вэнь Чжэнь почувствовал, что взгляд друга потяжелел, и что между ними образовалась незримая пропасть. Впрочем, и причины он знал, но не стремился первым навязываться.

Тишина густела. Наконец, культиватор не выдержал:

– Ты позволил ей остаться без печатей, – произнес с вызовом Суань Кун.

Вэнь Чжэнь медленно выпрямился, растирая онемевшее запястье. В месте, где пульсировала тьма, теперь было лишь глухое, давящее воспоминание.

– Она это заслужила, – ответил он.

– Заслужила? – Суань Кун отвернулся от окна. – Она – хулицзин. Дыхание ее обман, шаг – уловка. Печати были не наказанием, господин. Это необходимость. Как поводок для дикого зверя, которого ведут через людное место.

– Только этот "зверь" вытащил нашу Лань Чжэ из водяной могилы, – парировал Вэнь Чжэнь, ощущая досаду, что нужно объяснять свои решения. Что знакомый, острый гнев начинает подниматься из глубины, оттуда, где притаилась тень. Он сжал кулаки, заставляя себя успокоиться. – Этот "зверь" вылечил целую деревню, где мы были бы бессильны, ведь в жизни бы не догадались о дурмане. А ночью, – Он сделал паузу, снова ощущая на ладони призрачное тепло ее прикосновения к своему лбу. – Ночью, Кун, она спасла меня от того, чтобы я сам не стал тем, на кого охочусь. И она уничтожила цзянши там, где наши мечи и твои печати оказались бесполезны. Разве этого недостаточно?

– Она демон, Чжэнь, – цедил сквозь зубы праведник. – Хулицзин, демон обольщения. Она уже очаровала тебя так, что ты ее защищаешь.

Вэнь Чжэнь отвернулся, подошел к глиняному кувшину с водой. Налил, выпил. Вода была прохладной и пресной.

Он не был согласен с Суань Куном. Может Линь Юэ и сведуща во флирте, но с ним она в таком не тренировалась. Как правило, наоборот, от него она старалась держаться подальше, найдя себе маогуя.

– Она ведь может уйти, – сказал генерал, глядя на круги на поверхности воды. – Печатей нет. Ты освободил ее в бою. Я не велел накладывать новые. Дверь не заперта. Что мешает ей раствориться в ночи, как туман?

– Страх, что мы найдем другого проводника? Надежда получить больше? Игра? Кто знает, что творится в голове у древнего духа, принявшего облик девушки? – Суань Кун сделал шаг вперед. – Мой учитель, преподобный Цинь, говорил: "Трава, не вырванная с корнем, прорастет вновь. Демон, не добитый сегодня, завтра вернется с новой хитростью". Ты забываешь основы, Вэнь Чжэнь. Ты позволяешь ей пустить корни в нашей команде.

– А что, если учитель твой был не прав?– тихо спросил Вэнь Чжэнь, и сам удивился своей дерзости.

Суань Кун посмотрел на него так, будто увидел призрака.

– Что?

– Он говорил о природе. Но природа – не приговор. Дерево, растущее криво, можно попытаться выпрямить. Река, несущая ил, может орошать поля. Ты сам видел, она не причиняла зла. Она помогала. Даже нам. Где же тут неумолимая природа демона, о которой ты твердишь? Да и какая выгода ей нам помогать. Маогуй сказал, что ее изгнали, она сознание потеряла, сообразив, какие силы меня прокляли.

Суань Кун молчал. Его пальцы непроизвольно сжали край простой холщовой сумки, где лежали свитки с печатями.

– Ты веришь ей, – разочарованно проговорил он. – Она же врет также, как и дышит.

– Я верю своим глазам, – поправил Вэнь Чжэнь. – И я верю в долг чести. Сегодня на краю той пропасти… внутри меня… – Он с трудом подбирал слова, пытаясь описать неописуемое. – Это было похоже на пожар в запертой комнате. Я горел, а дышать было нечем. И тогда пришел сквозняк. Холодный, чистый. Он не потушил огонь, но дал глоток воздуха. Она взяла часть этой гнили… на себя. Я почувствовал это. Ты думаешь, это было в ее интересах?

Он видел, как слова бьют, как камни, в непоколебимую стену убеждений Суань Куна. Видел, как в глазах культиватора борются укоренившаяся ярость, долг и что-то еще… сомнение? Боль?

– Я никогда не доверюсь демонам, Чжэнь. – Мотнул головой собеседник. – Я много раз тебе рассказывал про свою младшую сестру. Как она по доброте подобрала ласточку. А после выяснилось, что это демон-оборотень, высосавший из нее жизнь. Тот демон тоже казался безобидным. Он тоже благодарно чирикал и ел с ее руки.

Вэнь Чжэнь помнил эту историю. Как он мог забыть боль своего побратима? Но и слова хулицзин все-таки запали в душу. Он не мог отрицать, что и среди людей есть преступники, бандиты, убийцы. Их ведь тоже никто не заставлял ступить на подобный путь.

– Я понимаю твою боль, Суань Кун. Понимаю твой страх. Поэтому я даю тебе и ей выбор. Завтра, если к утру она останется, мы продолжим путь с ней и будем учиться ей доверять. Если ее не окажется, – Вэнь Чжэнь вздохнул – значит, ты был прав. Я отыщу нового провожатого в Диюй, а повстречавшись с этой хулицзин, больше не буду медлить.

Суань Кун прищурился. А потом, не сказав больше ни слова, развернулся, отошел в дальний угол комнаты, сел на циновку и погрузился в медитацию, отгородившись от мира и от своего командира стеной ледяного молчания.

Вэнь Чжэнь остался у стола. Усталость, конечно, валила с ног, но сон бежал от него, как от огня.

Едва генерал прикрывал глаза, как снова видел ее. Лисицу. Не в схватке с цзянши, что было бы объяснимо, а в тот момент, когда они вернулись в деревню. Или когда она ухаживала за заболевшими, или когда дремала во время привала, положив руку на уродливого кота.

Вэнь Чжэнь раньше встречал хулицзин, но они были не такими, как Линь Юэ. Их вина была неоспорима. Те демоницы и демоны действительно похищали людей, чтобы поживиться печенкой. Линь Юэ же будто любила людей. Она очень терпеливо общалась со стариками и детьми, выхаживала больных, а еще настойчиво отговаривала его самого от поспешных действий.

Признаться честно, когда призрака в реке они не уничтожили, а просто отпустили, Вэнь Чжэню стало легче. Призраки же не всегда злые люди.

Да, Линь Юэ его поражала. Тонкая, как стебель бамбука после зимы, и на удивление прочная. Терпела все насмешки и издевательства от Лань Чжэ, изредко огрызаясь.

Она умела быть разной. Могла флиртовать с Цзян Таном, играя в наивную пленницу. А могла стоять перед древним Шуйгуем с открытым сердцем, говорить с призраком на его языке – языке тоски и потери. И могла… превратиться.

Образ девятихвостой лисы вспыхнул в памяти ослепительно. Не монстра, а существа потусторонней, дикой красоты. Мех, отливавший медью и пламенем в свете печатей. Девять хвостов, каждый из которых был оружием и символом невероятной, накопленной за долгую жизнь силы.

"Маогуй сказал, ее изгнали из Диюя… За что?" – пронеслось в голове.

Мысль была странной. Могла ли демоница иметь принципы, которые шли вразрез с ее родным миром?

Он встал, подошел к окну, на которое раньше смотрел Суань Кун. На площади внизу зажигали первые фонари, слышался смех, звон посуды. Деревня возвращалась к жизни. И в этом возвращении была и ее заслуга.

"Она права, – подумал он с горькой усмешкой. —Нельзя все валить на демонов. Иногда корень зла – в человеческой жадности или глупости. А иногда… иногда помощь приходит оттуда, откуда ее совсем не ждешь."

Он поймал себя на том, что ждет утра. Кем она окажется? Беглянкой, использовавшей свою возможность? Или…

Сон, если это можно было так назвать, был беспокойным и прерывистым. Вэнь Чжэнь проваливался в черноту, где пульсировал алый свет его же глаз, а выныривал от звука собственного сердца, стучавшего тревогой в утренней тишине. Он не слышал, как вернулся Цзян Тан, но на соседней циновке тот уже лежал, укрывшись плащом и безмятежно посапывая. Суань Кун в своем углу не двигался, застыв в позе медитации.

Когда за окном окончательно рассвело, и с улицы потянулись запахи дымка и жареного мяса, в дверь постучали. На пороге стоял староста, которого звали Мао Цзюнь. Лицо его, испещренное морщинами, как высохшее русло реки, сияло непривычной улыбкой.

– Доблестные гости, – воскликнул он, сложив руки в почтительном жесте. – Наш скромный пир готов. Весь Байша ждет, чтобы поднять чашу за своих избавителей. Прошу, удостойте нас чести вашего присутствия.

Вэнь Чжэнь кивнул, отбрасывая остатки тяжести в конечностях. Он оглядел комнату.

– Где Лань Чжэ и хули... Линь Юэ?

Мао Цзюнь махнул рукой, и его глаза смешливо прищурились.

– Ах, не беспокойтесь, господин генерал! Наши женщины забрали их, едва те проснулись. "Негоже таким прекрасным гостьям являться на праздник в дорожной пыли и крови", – сказали. Обряжают, наряжают, как невест перед свадьбой. Все по нашему обычаю. Придут, придут, не сомневайтесь.

Суань Кун, молча вставший и собравший свои вещи, лишь хмыкнул, выражая скептицизм по поводу всего этого "обычая". Цзян Тан, напротив, встрепенулся, как ворон, заслышавший звон монет.

– Наряжают, говорите? Ну, это зрелище, которое я не пропущу ни за какие сокровища.

Центральная площадь Байша преобразилась до неузнаваемости. Казалось, деревня, год сжимавшаяся от страха, теперь выдохнула всю накопленную радость одним могучим порывом. Вместо призрачной тишины стоял оглушительный гул голосов, смеха, звона посуды и треска поленьев в нескольких огромных кострах. Воздух был густ и сладок от ароматов: дымного, вязкого запаха свинины, зажариваемой на вертелах до хрустящей, янтарной корочки; пряного аромата баранины, тушенной с горными травами; сладковатого пара паровых лепешек и терпкого вина.

Столы, сбитые из грубых досок, ломились от угощений: глиняные миски с яркими соленьями, дымящиеся горячие похлебки с грибами, плошки с рисом, посыпанным кунжутом.

Люди, одетые в свои лучшие, хоть и поношенные, наряды, казались другими. Женщины в алых кофтах с вышитыми узорами "счастье" и "долголетие", с серебряными шпильками в волосах. Мужчины в темных куртках, подпоясанные красными кушаками – цветом отваги и радости.

Мао Цзюнь с горделивой важностью проводил их к главному столу, где уже сидели старейшины. Все встали, кланяясь, и гул на мгновение стих, сменившись почтительным шепотом. Вэнь Чжэнь чувствовал себя неловко. Он привык к уважению, но не к такому простому, идущему от самого сердца, лишенному придворной лести.

Староста поднял переполненную вином пиалу. Его голос окреп и зазвучал на всю площадь:

– Добрые люди Байша! Поднимите чаши! Сегодня мы пьем не только за милость предков и духов гор. Сегодня мы пьем за тех, кто пришел из-за хребтов, как весенний ветер, разгоняющий зимний морок. За воинов, что вырвали клыки у ночи и вернули нам солнце над порогом. Да будут их пути светлы, а удача верной спутницей.

Толпа ответила гулким одобрением. Вэнь Чжэнь, Суань Кун и Цзян Тан тоже подняли свои пиалы. В этот самый момент на краю площади возникло движение, и гул сменился восхищенным аханьем.

Из-за угла самого большого дома вышла группа женщин, а в центре них – двое.

Лань Чжэ шла первой, и ее походка выдавала всю ее неловкость. На ней было праздничное платье из узорчатого алого шелка, перехваченное в талии широким поясом с вышитыми золотыми рыбами – символом изобилия. Рукава, слишком широкие для ее привычки, мешали движениям. Волосы, обычно собранные в тугой воинский пучок, были уложены в сложную прическу, украшеннуюц ветами жасмина и тонкой нитью. Она была прекрасна, но в ее осанке, в сжатых кулаках, в слишком прямом взгляде читалась та же боевая готовность. Казалось, под шелком скрываются доспехи, а в прическе – спрятанные шпильки-кинжалы.

– Боги, – тихо произнес Цзян Тан, присвистнув. – Наша Лань Чжэ… похожа на богиню войны, которую нарядили для чайной церемонии. Великолепно и ужасно одновременно. Готов поспорить, что и одна палочка благовоний не догорит, как она уйдет переодеться.

– Она выглядит достойно, – оборвал его Суань Кун. – Принимаю вызов. Досидит до конца праздника.

Вэнь Чжэнь просто кивнул, его взгляд скользнул по Лань Чжэ и тут же, будто притянутый невидимой нитью, устремился к той, что шла следом. За Линь Юэ.

На ней не было сложных узоров или ярких цветов. Ее наряд был простым платьем ханьфу из ткани цвета небесной лазури. Волосы, чернее ночи, не были убраны в сложную прическу. Они свободно ниспадали волной по спине, и лишь несколько прядей были заплетены в тонкие косы с вплетенными крошечными серебряными бубенцами, звон которых был едва слышен под шум толпы.

Но дело было не в одежде. Дело было в том, как она это носила.

В ее походке не было ни капли неловкости Лань Чжэ. Была та самая, неуловимая, лисья грация – плавная, безмятежная, словно она не шагала по земле, а скользила над ней. Простой наряд лишь подчеркивал эту неестественную, потустороннюю красоту. Она не пыталась скрыться или опустить взгляд. Напротив, всех изучала, всем непринужденно улыбалась.

– Неужели… это наша лисичка? – не удержался от очередного присвиста Цзян Тан, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление, граничащее с восторгом.

Вэнь Чжэнь ничего не ответил. Внутри него что-то екнуло, холодной и острой иглой. Это была не та ярость, что рождалась от проклятия. Это было что-то новое, тугой и неприятный комок под сердцем. Он видел, как мужчины за соседними столами замирали, провожая Линь Юэ взглядами, полными немого восхищения.

Их усадили за отдельный, почетный стол, немного в стороне от шумного центра.

Линь Юэ села с той же естественностью, будто всегда здесь пировала. Она охотно отвечала на вопросы женщин, принесших им еды, ее смех иногда прорывался сквозь общий гул.

Заиграли музыканты. Несколько пар вышли в центр, чтобы начать танец. И тут одна из пожилых женщин, с огоньком в глазах, что-то сказала Линь Юэ, указывая на круг. Линь Юэ улыбнулась, отрицательно покачала головой, но женщины настаивали, уже подхватывая ее под руки со смехом.

И она встала, и пошла танцевать.

– Я на минуту, – отозвался Цзян Тан, сбегая со своего места и присоединясь к Линь Юэ.

Вэнь Чжэнь не мог оторвать от нее взгляда. Ком под сердцем сжался еще туже, превратившись в тяжелый, горячий камень.

Он догадался, что за чувство его преследует. Это была ревность. Дикая, иррациональная, унизительная. Он ревновал не к конкретному мужчине, уж те более не к Цзян Тану. Он ревновал ко всем, к этим восхищенным взглядам, к этому общему веселью, в котором ему, проклятому генералу, носителю тьмы, не было места. И в этот момент, под вой флейты и смех толпы, до него наконец дошло, прорвалось сквозь завесу долга, ненависти и страха. Простое и ужасающее осознание. Она ему нравится.

Праздник, как разлившаяся река, катился своим шумным, неостановимым потоком. Вэнь Чжэнь стоял среди этого ликования, как скала посреди бурного потока – неподвижный, холодный и совершенно чужой. Его взгляд против воли снова и снова находил в толпе лазурное пятно, мелькавшее среди более темных одежд. Он видел, как Линь Юэ, уже вернувшись с танцев, что-то оживленно рассказывала кругу старейшин, и те слушали ее, раскрыв рты, словно она вещала мудрость древних духов. Видел, как она, смеясь, отшатнулась от чересчур развеселившегося молодого пастуха, и этот смех, звонкий и свободный, как падение горного ручья, резал ему слух.

"Это в ее природе",– сухо напомнил он себе. – Хулицзин – дух обольщения".

Что удивительного в том, что она расцветает среди внимания, как ядовитый, но прекрасный цветок мандрагоры под луной? Но рациональное понимание не смягчало той едкой, металлической горечи, что поднималась у него в горле. Ему было неприятно. Неприятно до острой, почти физической тошноты.

Он больше не мог этого выносить. Резко развернувшись, он взял с края стола свою нетронутую пиалу и, не глядя ни на кого, направился прочь с площади, в сторону узких, темных улочек, поднимавшихся в гору. Шум праздника быстро остался позади, сменившись тишиной, нарушаемой лишь шелестом ночного ветра в кронах старых сосен.

На краю деревни, у самого обрыва, находилась маленькая, открытая терраса, выложенная грубым камнем. Отсюда открывался вид на темную бездну ущелья и серебряную нить реки внизу. Место было пустынным – все были на пиру. Вэнь Чжэнь прислонился к низкой ограде, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую ткань рубахи. Он поднес пиалу к губам и сделал долгий глоток. Вино было кислым и терпким.

Шаги, тихие, но уверенные, донеслись сзади. Он не обернулся. Узнал походку.

Лань Чжэ остановилась рядом. Она сбросила неудобные праздничные туфли и стояла босая на холодном камне, все еще в том алом шелке, который делал ее одновременно прекрасной и чужой. Луна освещала ее профиль, подчеркивая высокие скулы и плотно сжатые губы.

– Тебе не по нраву праздник, господин? – спросила она.

– Шум мешает думать, – отрезал он, глядя в пропасть.

– О чем думать? О нашем дальнейшем пути? Или о… проводнице?

Вэнь Чжэнь медленно повернул к ней голову. Ее лицо было непроницаемо, но в глазах, обычно таких ясных и прямых, бушевала целая буря – обида, ревность, горечь.

– Ты что-то хочешь сказать, Лань Чжэ?

Она выдержала его взгляд, подняв подбородок.

– Я хочу сказать, что ты смотришь на нее, как никогда не смотрел на… – она запнулась, сглотнув, – …на своих воинов.

– Линь Юэ – не воин. Она хулицзин. Сложная и опасная, но пока полезная, – произнес он, отворачиваясь, чтобы скрыть фальшь в собственных словах.

– Хулицзин? – Лань Чжэ фальшиво засмеялась.– За ними не смотрят так, будто проглотили лунный свет и теперь не могут найти ему места внутри.

Терпение Вэнь Чжэня, и без того висевшее на волоске, лопнуло. Он повернулся к ней всем корпусом, и его фигура в лунном свете вдруг показалась огромной и подавляющей.

– Ты забываешь свое место, Лань Чжэ, – прозвучало ледяным шепотом. – Ты была моим генералом, но не хранительницей моей добродетели и не соглядатаем за моими взглядами. Я ценю твою преданность. Но я не потерплю упреков. Особенно таких.

Ее лицо исказилось от боли, словно он ударил ее не словом, а кулаком.

– Мое место? – ее голос сорвался, в нем впервые зазвучали сдавленные, горькие слезы ярости. – Мое место все эти годы было рядом с тобой! Когда ты, наследник рода Вэнь, надел доспехи не для парадов, а чтобы сдирать шкуры с демонов, я была с тобой. Когда ты, проклятый, отвернулся от двора и от отца, чтобы не стать всем обузой и позором, я первая ушла за тобой в эту безумную охоту. Я отдала тебе свою клятву, свой меч и… – она сделала резкий, прерывистый вздох, – …и все остальное. А мое место теперь – молчать и смотреть, как ты позволяешь ядовитому плющу оплести свою решимость? Как ты смотришь на эту… эту тварь, которая через год, если не убьет тебя сама, будет пировать на наших костях?!

– Хватит! – его рычание перекрыл ее голос, эхом раскатившись по террасе. В его глазах вспыхнула знакомая алая искра, и он с усилием погасил ее, чувствуя, как тьма в груди отзывается на его ярость. – Ты говоришь как ревнивая женщина, а не как генерал. Если ты устала, Лань Чжэ… если этот путь, моя тьма, мои решения стали для тебя непосильной ношей, скажи. Я пойму. Отпущу тебя с миром и с благодарностью за все годы службы. Даже вознагражу. Но пока ты под моим началом, твой долг следовать приказам, а не вскрывать мне душу тупым кинжалом своих обид.

Она отшатнулась, будто он и вправду ударил ее. Слезы, наконец, прорвались наружу, скатившись по щекам двумя серебряными дорожками в лунном свете.

Вэнь Чжэню стало стыдно. Он так привык к Лань Чжэ, что просто забыл о том, что она женщина.

– Службы… – прошипела она. – Да, господин. Я всего лишь служу. И мое жалкое место – быть тем, кто будет подставлять плечо, когда ты споткнешься, и принимать удар, когда в тебя метнут нож. А ее место в клетке... или в могиле. Запомни это... хотя бы это.

Она резко развернулась, и алое шелковое платье мелькнуло во тьме, как кровавый след. Через мгновение она растворилась в тени между домами, оставив его одного на холодной террасе с эхом ее слов и кислым вкусом вина во рту.

Вэнь Чжэнь с силой швырнул пиалу через ограду в пропасть. Он только что оттолкнул самого преданного человека в своей жизни. Ради чего? Ради сомнения? Ради призрачной надежды, теплившейся в янтарных глазах демоницы?

Он обхватил руками холодный камень парапета, судорожно вдыхая ночной воздух. Внизу, в деревне, все еще гремела музыка и смех. А у него внутри росла тихая, ледяная пустота, куда больше похожая на предвестие конца, чем любая ярость его проклятия.

Вэнь Чжэнь стоял, вцепившись пальцами в шершавый камень парапета, будто пытаясь удержать от падения в бездну не пиалу, а собственное равновесие. Луна, возвышавшаяся над ним, мерцала бледным светом.

Он вздохнул, а потом услышал чужой вздох за спиной.

– Можно тебя потревожить, господин? – едко проговорила Линь Юэ. – Или ты в гневе и меня швырнешь? Если нужно, я к твоим услугам. Без печатей падение не принесет мне боли.

– Подобралась прямо как лиса, совсем не слышно, – покачал головой генерал. – Хорошо, что не столкнулась с Лань Чжэ. Она бы тебя неприменно скинула.

– Не скинула, – переливчато рассмеялась хулицзин. – Задела плечом, обругала, а потом ушла.

– Прости ее, она променяла светскую жизнь на походный лагерь. Моя сестра больше мужчина, хоть и находится в теле женщины.

Лисица наверное улыбнулась. Вэнь Чжэнь боялся оборачиваться. Он не страшился демонов и приведений, стотысячной армии, но вот ухмылка хулицзин его пугала.

– Дело не в ее воспитании, господин, – произнесла медленно Линь Юэ. – Она влюблена и ревнует тебя.

Вэнь Чжэнь сжал челюсти. Горькая усмешка сама собой исказила его губы.

– Ты все слышала?

– Слышала достаточно. Она выглядела так, будто хотела проткнуть меня взглядом, но ей было слишком больно даже для ненависти. – Линь Юэ приблизилась, прислонилась к парапету в паре шагов от него. – Совет на будущее, генерал: нет зверя свирепее, чем женщина, чье сердце растоптали невниманием и пренебрежением. Слова надо подбирать. Даже королек – пташка, если разорить ее гнездо, он способен выклевать глаза спящему тигру.

– Я не просил совета, – буркнул он, но в его голосе не было прежней силы, лишь усталое раздражение.

– А зря. С демонами и призраками ты, я вижу, управляться научился. А с живыми сердцами, как слепой котенок с клубком шелковых ниток: только запутываешься.

Он повернулся к ней. В лунном свете ее лицо казалось вырезанным из фарфора, а карие глаза поглощали серебристый отблеск, превращая его в те самые глубинные янтарные искры.

– И что же мне теперь делать, о мудрая лиса? – в его тоне прозвучала горечь.

– Извиниться, – воздела она руки. – Не за правду, а за грубость. Не обещай ей ничего, чего не сможешь дать. Но дай понять, что ее преданность – не пыль у дороги, которую можно отряхнуть с сапог. Что она для тебя важна. Это не сделает ее счастливой, но позволит сохранить лицо и верность. А верный человек ценнее золота.

Он смотрел на нее, на эту демоницу, которая с такой пугающей проницательностью разбирала человеческие чувства.

Она вздохнула, и ее взгляд стал серьезным, отбросив всю игру.

– А теперь закончим беседу про Лань Чжэ, мне нужно объясниться с тобой.

Вэнь Чжэнь нахмурился.

– В чем?

Она оторвалась от парапета и сделала шаг к нему, сокращая и без того маленькую дистанцию.

– Я благодарна тебе. Ты начал мне доверять. Не велел снова заковать в печати, не гонишь моего уродливого кота. Для изгнанницы, которая давно не знала ничего, кроме подозрительных взглядов и острого конца меча, это… многое значит. – Она говорила четко, смотря ему прямо в глаза, без обычного кокетства или насмешки. – Поэтому я даю слово. Свое, лисье. Я проведу тебя к вратам Диюя. Но все, что случится с тобой за той чертой – это твой жребий и твоя судьба. Мои когти и хитрости бессильны перед теми, кто правит тенями. Я лишь укажу дорогу. Понял? Не сбегу, не уйду, хотя очень этого хочу. Ты ведь думал об этом?

Он молча кивнул, не в силах отвести взгляд. Ее близость, ее серьезность действовали на него сильнее любого колдовства.

– Пока мы идем, – продолжила она, – я постараюсь понять, чьих это лап дело. Высших не так много. У каждого свой почерк, своя печать на душе, как оттиск резной печати на воске. И… – она чуть заколебалась, – …и я попробую помогать тебе. С тем, что внутри. С гневом. Как тогда. Чтобы ты не… не сорвался раньше времени.

Последние слова она произнесла почти шепотом, и в них прозвучала странная забота. Вэнь Чжэнь почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Не тьма. Что-то теплое и колючее одновременно.

– Спасибо, – вырвалось у него, голос охрип от невысказанного. – За тогда. Ты вытащила меня с того края. – Он сделал шаг вперед, теперь они стояли совсем близко, он чувствовал легкое дуновение ее дыхания. – Почему? У тебя же был шанс. Почему не сбежала?

Она отвела взгляд, ее взгляд упал на его грудь, где под тканью скрывался шрам-печать проклятия.

– Не знаю, – тихо призналась она, и в этом признании было больше правды, чем во всех ее хитросплетениях. – Сама не знаю. Может, потому что ты, хоть и упрямый, и слепой, и готовый рубить с плеча… но ты не злой. А я… – она запнулась, – …я устала видеть, как хорошее превращается в пепел.

Ее слова, ее уязвимость ударили в него с неожиданной силой. Рациональность, долг, предостережения Суань Куна – все это рухнуло под натиском этого простого "не знаю". Импульс, дикий и необдуманный, толкнул его вперед. Он не схватил ее, но его руки легли на холодный камень парапета по обе стороны от нее, загораживая отход. Он наклонился, сокращая расстояние между их лицами до минимума.

– Линь Юэ, – его голос звучал низко, почти как рычание, но без угрозы. Сдавленно, натужно. – Ты играешь с огнем. Со мной. Ты понимаешь это?

Она не отстранилась. Не испугалась. Ее янтарные глаза в темноте казались огромными. В них читалось понимание, печаль и что-то еще… вызов?

– Я – хулицзин, Вэнь Чжэнь, – прошептала она, и ее губы тронула грустная, кривая улыбка. – Огонь – моя стихия. Я знаю, как он обжигает. Но я же не предлагаю тебе войти в пламя. Я лишь… даю тебе шанс не сгореть в одиночку. Пока мы идем.

Они замерли так, в лунном свете, разделенные сантиметрами невидимой, но прочнейшей стены – его проклятия, ее природы, их обреченного пути. Его дыхание стало частым, он видел, как вздымается грудь под тонкой лазурной тканью. Он хотел… он не знал, чего хотел. Стряхнуть с нее эту маску мудрости? Убедиться, что она реальна? Заставить ее испугаться, отпрянуть, доказав тем самым, что все это – лишь очередная хитрая игра?

Но она не отпрянула. Она выдержала его взгляд, этот немой, яростный допрос. И в ее неподвижности было больше силы, чем в любой угрозе.

Медленно, с усилием, будто отрывая от магнита, он разжал пальцы, впившиеся в камень, и отступил на шаг. Воздух снова хлынул между ними, холодный и отрезвляющий.

– Утром мы идем дальше, – произнес он хрипло, отворачиваясь к пропасти, больше не в силах смотреть на нее. – Будь готова.

– Я всегда готова, – так же тихо ответила она. И через мгновение легкий шелест шагов, почти бесшумный, донесся до него, а затем и стих. Он снова остался один на террасе, но теперь тишина вокруг была иной. Она была наполнена не пустотой, а гулом собственной крови в висках и горьким, сладковатым привкусом невозможного на языке. И осознанием, что отныне его врагов стало на одного меньше, а проблем – несравненно больше.