Текст книги "Тысячи ли под чужим небом (СИ)"

Автор книги: Солянка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

– Ты не понимаешь, – сказал он.

– Тогда объясни.

Он невесело качнул головой и отвел взгляд. Его пальцы дрогнули.

– Мне нельзя здесь находиться.

Вот теперь я подошла ближе.

– Это я уже слышала. Потому что в доме демоны? Или потому что ты увидел, что они не чудовища, и от этого тебе стало хуже?

Он резко вскинул голову.

– Не играй словами.

– А я не играю, – ответила я уже мягче. – Я просто давно смотрю на тебя и знаю, как выглядит человек, у которого земля ушла из-под ног.

Он молчал. Я видела, как в нем борются желание оттолкнуть меня и отчаянная, почти детская потребность, чтобы кто-нибудь все-таки понял.

– Если бы земля ушла только сегодня, – произнес он наконец, – было бы легче. Но я ведь всю жизнь шел одним путем. Меня учили отличать свет от тьмы, чистое от оскверненного, праведное от пагубного. Я потратил на этот путь годы. Отдал ему всего себя. И что теперь? – Он усмехнулся. – Я вошел в дом демонов и увидел там больше тепла, чем во многих людских домах. Как мне с этим быть?

Ветер тихо качнул траву у наших ног. От пруда донесся всплеск, то ли рыба, то ли лягушка, то ли вода просто шевельнулась сама по себе.

Я скрестила руки на груди, чтобы не потянуться к нему слишком поспешно.

– А почему ты решил, что все должно быть простым?

– Потому что так легче жить. – Посмотрел он на меня с горечью.

– В этом мы, кажется, сходимся, – пробормотала я. – Только жизнь, к сожалению, упрямее наших желаний.

Суань Кун отвел взгляд в сторону дома. Сквозь тонкую бумагу окон двигались тени. Там Цин Шао, наверное, все еще следила за ужином. Лань Чжэ, скорее всего, рубила дайкон так, будто он лично оскорбил честь ее рода. Цзян Тан наверняка уже рассказывал лисятам что-нибудь возмутительно неправдоподобное про свои любовные похождения, а Мао Сяо страдал от всеобщей любви. И все это было до смешного мирным.

– Среди людей ведь тоже есть плохие и хорошие, – сказала я негромко. – Ты сам это знаешь.

– Это другое.

– Нет, – возразила я. – Это то же самое, только тебе больно признать это.

Он нахмурился.

– Линь Юэ...

– Нет, дай договорю. – Я подняла ладонь, останавливая его. – Я шла с вами через пол-империи. Я видела вас, когда никто не смотрит. Видела, как вы устаете, злитесь, боитесь, ошибаетесь. Видела, как вы спасаете друг друга, спорите, тащите на себе, молчите, когда не надо молчать, и идете дальше, когда логичнее было бы повернуть назад. И знаешь что? – Я всмотрелась в его лицо. – Вся ваша команда – хорошие люди.

Он дернулся так, будто я сказала нечто почти неприличное.

– И это говоришь ты? – С сарказмом и болью отозвался он. – Тебе напомнить, что я больше всех хотел убить тебя.

Я чуть склонила голову набок.

– Верно, хотел. Так уговаривал.

– И ты говоришь об этом так спокойно?

– А что мне теперь, начать дрожать с опозданием? – фыркнула я. – Суань Кун, ты хотел меня убить, потому что верил, что поступаешь правильно. Не потому, что тебе было приятно мучить, и не потому, что ты жестокий. И, между прочим, если уж быть до конца честной, ты ведь спас меня в секте.

– Это... – замер он.

– Это не было случайностью, – перебила я. – Ты мог не делать этого. Мог остаться при своих догмах. Мог позволить им избавиться от меня, и никто бы тебя не осудил. Но ты не позволил.

Лицо его стало еще бледнее, если это вообще было возможно.

– Я сам до сих пор не понимаю, почему тогда...

– А я понимаю, – сказала я тихо. – Потому что твоя совесть уже тогда была сильнее твоего страха.

Он опустил глаза.

Некоторое время мы молчали. В лесу вокруг нас стрекотали цикады. В темной воде пруда дрожала луна, растянутая ветром в серебряную нить. Где-то над камышами зажглись первые светлячки.

– Скажи мне, – продолжила я, уже мягче, – ты можешь сейчас назвать наставника из той секты хорошим человеком?

Вопрос ударил точно. Суань Кун вскинул голову так резко, словно я плеснула ему в лицо холодной водой.

– Естественно нет, не могу.

– Потому что он и не был хорошим человеком, – кивнула я. – При всем его светлом учении, высоких речах и праведных одеждах. Так при чем здесь раса, сущность, природа? Среди демонов есть жестокие, лживые и гнилые. Среди людей тоже. Думаешь, небожители будут лучше? – Я невесело усмехнулась. – Я с ними близко не сталкивалась, но прожила достаточно долго, чтобы не питать лишних иллюзий. Уверена, и среди них найдутся и благородные, и подлые.

Он слушал молча.

Я чувствовала, как каждое слово ложится на его душу не как удар, а как медленный дождь на пересохшую землю. Не сразу. Нелегко. Но, быть может, не зря.

– Главное ведь не то, кем тебя нарекли при рождении, – сказала я. – И не то, к какому миру ты принадлежишь. Главное, соблюдаешь ли ты свою собственную мораль. Прислушиваешься ли к совести. И если судить по тому, что ты сегодня сказал в доме... – Я позволила себе слабую улыбку. – С совестью у тебя все в порядке.

В его глазах было столько усталости, что мне на миг захотелось протянуть руку и коснуться его плеча, как касаются человека, который слишком долго шел один. Но я не стала. С некоторыми людьми надо быть осторожнее, чем с раненым зверем: одно лишнее движение, и он снова спрячется в свою броню.

– Ты говоришь так, будто все просто, – произнес он наконец.

– Нет, – покачала головой я. – Я говорю так, будто все сложно. Но сложность еще не означает, что твой путь был ложным.

Он нахмурился.

– Даже теперь?

– Даже теперь. – Я выдержала его взгляд. – Путь, на котором человек научился различать не только зло, но и собственную слепоту, не может быть совсем неверным. Иначе ты бы сейчас стоял не здесь и не мучился. Ты бы просто вынул меч. Убивать, считая себя праведником, легче, чем созерцать и понимать свои ошибки.

Суань Кун прикрыл глаза и выдохнул так медленно, будто вместе с этим выдохом выпускал наружу часть той тяжести, что носил с собой все эти годы.

– Линь Юэ... – Голос его впервые за весь разговор стал по-настоящему тихим. – Благодарю тебя.

Он редко говорил теплые слова. А потому они прозвучали весомее длинной речи.

Я пожала плечами, пытаясь спрятать внезапную неловкость.

– Не привыкай. Я сегодня добрая, видимо, в воздухе слишком много жасмина.

На его губах мелькнула едва заметная тень улыбки.

– Тогда я воспользуюсь этим редким днем.

– Пользуйся, пока можешь.

Он склонил голову в поклоне, а потом развернулся и медленно пошел к пруду. Я осталась стоять на дорожке.

Некоторое время просто слушала, как шуршит трава под его шагами, как снова начинает дышать лес, как за домом кто-то из лисят, видно, все еще хихикает, хотя его давно должны были уложить спать. Ночь над Мэньюанем была прекрасна той тихой, невозможной красотой, какая бывает только на границе миров. Светлячки вспыхивали над поляной и гасли, словно маленькие души, забывшие, куда им лететь. Листья бамбука шептались между собой. С пруда тянуло прохладой, и воздух был влажный, как шелк, вынутый из утренней росы.

Я стояла, обхватив себя за плечи, и думала, как странно устроено сердце.

Еще недавно я считала этих людей обузой, угрозой, нелепым испытанием, которое мне навязала судьба. А теперь смотрела на освещенный дом, на дрожащие в бумажных окнах тени, на светлячков в траве и чувствовала... не страх. Не совсем. Скорее нежелание отпускать этот миг.

За спиной тихо шевельнулась трава. Я не успела обернуться. Чьи-то ладони мягко, но уверенно накрыли мне глаза.

Не грубо, как будто тот, кто подошел и был уверен, что я узнаю его и так. Или, что еще хуже, надеялся, что не испугаюсь. А я испугалась.

Не сильно, но ровно настолько, чтобы сердце болезненно дернулось. Я замерла, не делая резких движений, но пальцы уже едва заметно напряглись.

– Вэнь Чжэнь, – сказала я тихо. – Будь так добр, больше никогда так не поступай.

Ладони тут же исчезли. Я обернулась.

Он и правда стоял позади меня. Вид у него был... странный. Не растерянный, но виноватый.

– Я не хотел тебя напугать, – сказал он.

– Мы в волшебном лесу, вблизи Диюя, откуда меня изгнали. Я страшусь этих мест ровно так же, как и люди. А может и больше, – грустно произнесла я, – ведь мне известно, что меня ждет.

Он чуть нахмурился.

– Я думал, ты поймешь, что это я.

– Я и поняла, – отозвалась я, обхватывая себя за плечи. – Но, господин Вэнь, у меня, знаешь ли, дурная привычка ждать подвоха. Особенно когда кто-то подходит сзади в ночном лесу и закрывает мне глаза. Помни, я хулицзин, я умею защищаться.

Тень улыбки мелькнула в уголке его рта и тут же исчезла.

– Учту.

– Очень на это надеюсь.

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга.

За его спиной темнел пруд, где-то в траве продолжали вспыхивать светлячки. С дома тянуло теплом, рисом, жасмином и еле слышным смехом. А между нами возникла неловкость.

– Я столкнулся с Суань Куном, – сказал он наконец.

Я моргнула.

– После меня?

– Да. Он шел к пруду, когда я возвращался.

Я опустила глаза. Конечно, столкнулся. Лес Мэньюань просто так никого не принимает и не отпускает.

– У него кризис веры, – проговорил Вэнь Чжэнь. – Но ты ему помогла.

Я невесело усмехнулась.

– Помощь от демоницы, как бы ему еще хуже не стало.

Вэнь Чжэнь отстранился, словно я сказала, что-то нехорошее.

– Я не сразу понял, что с ним происходит. А потом увидел, как он смотрит на этот дом... на детей... на Шао Жуна, на Цин Шао. – Он отвел взгляд в сторону освещенных окон. – И понял.

Я тоже посмотрела туда.

На тонких бумажных ширмах дрожали тени. Наверное, Цин Шао убирала посуду. Может, Лань Чжэ еще чем-то ей помогала, упрямо держа лицо так, словно вся эта домашняя возня ее совершенно не трогала. А может, Цзян Тан снова развлекал детей, и Мао Сяо уже проклял всех до седьмого поколения.

До смешного обычная жизнь. До боли невозможная для тех, кто стоял на пороге Диюя.

– Он всю жизнь шел по одному пути, – сказала я. – И сегодня этот путь вдруг перестал быть ровной каменной дорогой. Оказалось, под ним почва, а в почве трещины. Не всякий выдержит такое.

Вэнь Чжэнь кивнул.

– Я говорил с ним недолго. Но... я понимаю, о чем он молчал.

Я внимательнее присмотрелась к своему собеседнику. В свете луны его лицо казалось резче обычного. Высокие скулы, тень под глазами, мокрые пряди у висков. И в этом лице, в этом человеке, который еще совсем недавно был для меня только ненавистным охотником, сейчас было слишком много живой боли.

Мне стало не по себе.

– Линь Юэ, – тихо произнес он.

И то, как он сказал мое имя, заставило меня замереть сильнее, чем его ладони на моих глазах.

– Я не знал, что мне принесет знакомство именно с тобой. А оно тоже принесло мне кризис.

Я не шевелилась, даже дышать старалась тише. Он усмехнулся.

– Когда я гнался за тобой в том лесу, я думал, что веду охоту. Что передо мной еще одна демоница, еще одна тварь, чья кровь прольется на землю, и мир станет чуть чище. А потом ты осталась жива, стала проводником и нашим спасением. И с каждым днем все, в чем я был уверен, трещало сильнее.

Я сглотнула.

– Вэнь Чжэнь... прошу...

Он покачал головой.

– Дай сказать. Это важно.

Вот уж нет, этого я боялась больше всего. Когда он говорил так, словно каждое слово отдирал от собственной плоти, я понимала: если сейчас его перебить, потом он спрячется за своим молчанием так крепко, что и мечом не расковыряешь.

Я опустила руки и только кивнула.

Он продолжил:

– Ты показала мне, что нельзя судить о демонах так просто. Что нельзя делить мир, как ткань на белую и черную половину, а все серое выбрасывать как ненужное. Ты показала мне, что в твоем мире есть не только зло, но и дом, семья, дети, долг, выбор. – Он посмотрел туда, где за окнами двигались тени хулицзин. – И это страшит меня.

Вот теперь мне стало по-настоящему холодно.

– Перед входом в Диюй? – спросила я едва слышно.

– Перед входом в Диюй, – подтвердил он. – Перед тем, что ждет меня там. Перед тем, что ждет... нас. Теперь я буду гораздо сильнее стараться вернуться оттуда.

Он так легко об этом рассуждал.

– Не ходи, – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Я шагнула к нему, почти вплотную, и повторила, уже тверже, хотя голос предательски дрожал: – Не ходи в Диюй, Вэнь Чжэнь. Пожалуйста.

– Линь Юэ...

– Оттуда люди не возвращаются, – Я вцепилась пальцами в его одежду, чувствуя под тканью тепло его груди, ровные удары сердца, которое, быть может, скоро остановится навсегда. – Ты не понимаешь, там не просто опасно. Там правят те, кто старше самих гор. Там нет справедливости, нет чести, нет правил, по которым ты привык сражаться. Ты войдешь и не выйдешь. Я знаю.

Генерал смотрел на меня сверху вниз, совсем не испытывал страха.

– Хорошо, если я не пойду? – спросил он негромко. – Если развернусь сейчас, сяду в лодку и уплыву обратно в человеческие земли? Что тогда?

Я открыла рот и закрыла. Потому что ответ был слишком очевидным, и мы оба его знали.

– Тогда проклятие сожрет тебя, – прошептала я. – Ты станешь демоном уже очень скоро.

– Значит, у меня нет выбора, – сказал он. – Ты сама это не так давно подтвердила. Сама сказала, что это не мой путь.

– Не твой, – Я почти закричала, – но мы можем бежать. Твои друзья тебя за это не осудят. Уйдем в горы, в леса, за край света. Я спрячу тебя, я помогу освоиться с новой природой. Обучу тебя всему, и ты не принесешь никому вреда. У нас будет время, ты останешься жив.

Он медленно поднял руку и коснулся моей щеки. Ладонь была теплой, шершавой, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

– Линь Юэ, ты так переменчива. А ты справишься с тем, чтобы смотреть, как я умираю? – спросил он тихо. – Ты будешь забирать мою тьму, а я буду слабеть, и однажды ты поймешь, что во мне не осталось ничего, кроме пустой оболочки. Я перестану уважать себя, а ты тогда будешь жалеть, что не отпустила меня. Ты сама себе это простишь?

Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам текут предательские, соленые слезы.

– Я не хочу тебя терять, – я всхлипнула. – Не сейчас, не так.

– И не потеряешь, – погладил он меня по голове. – Потому что я вернусь.

Он смотрел на меня с такой спокойной, непоколебимой уверенностью, что на миг я почти поверила.

– Откуда ты знаешь? – спросила я хрипло.

– Потому что раньше мне не для кого было возвращаться. – Он убрал прядь волос с моего лица, заправил за ухо. – А теперь есть.

– Вэнь Чжэнь...

– Я не знаю, смогу ли победить, – признался он. – Но я знаю, что буду пытаться до последнего. И не ради славы, и не ради того, чтобы снять проклятие. Ради того, чтобы вернуться к тебе. Ты изменила меня, Линь Юэ. Не проклятие, не годы скитаний, не охота на демонов.

– А если не получится? – не унималась я. – Если демоны убьют тебя?

– Значит, я умру, зная, что ты была права, и что я не всесилен. – Он взял меня за руки, сжал так крепко, что захрустели пальцы. – Но я не верю в это. Если такая, как ты, верит в меня, значит, я чего-то стою.

Я разрыдалась, уже не стесняясь.

– Ты дурак, Вэнь Чжэнь. Настоящий, безнадежный дурак.

– Твоя правда, – согласился он. – И я хочу, чтобы ты знала...

– Что? – выдохнула я.

– Что если я вернусь... – Он глубоко вздохнул, будто собирался с духом для самого трудного боя в своей жизни. – Я хочу взять тебя в жены.

Мир вокруг перестал существовать. Я слышала только стук собственного сердца.

– Ты... – голос сел, я прокашлялась. – Ты предлагаешь мне замужество? Здесь? На пороге Диюя?

– Лучшего места я не нашел, – в его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на смущение. – И времени у нас в обрез. Ты же сама говорила, что мне почти ничего не осталось. Я не хочу уходить, не сказав этого.

– Сказав чего? – прошептала я, хотя уже знала ответ.

Он прижал меня к себе так внезапно и так крепко, что я ударилась грудью о его доспехи и выдохнула от неожиданности. Его рука легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, и он склонился к моему уху так близко, что я чувствовала тепло его дыхания.

– Я люблю тебя, Линь Юэ, – сказал он тихо, почти беззвучно, но каждое слово врезалось в мою память как клеймо. – Маленькая, упрямая, язвительная хулицзин. Слишком добрая для демона и слишком опасная для человека. Я люблю тебя, и если я вернусь, я сделаю тебя своей женой. Если ты, конечно, согласишься.

Я не могла говорить. Слова застряли где-то в горле комком слез и невысказанной нежности. Как теперь смотреть на его уход? Я смогу его отпустить?

В следующий миг его губы накрыли мои. Это не было похоже на тот поцелуй у реки, прерванный, торопливый, украденный у праздника. И не на тот, в комнате постоялого двора, сонный, тягучий, полный невысказанных сомнений. Это точно было прощанием. И обещанием.

Он целовал меня так, будто хотел запомнить вкус моих губ навсегда. Медленно, глубоко, с какой-то отчаянной, почти болезненной нежностью. Его пальцы сжимали мои плечи, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда.

Я отвечала. Вцепилась в его одежду, встала на цыпочки, забыв о достоинстве, о лисьей гордости, о том, что нас могут увидеть из окна. Мне было все равно. Пусть смотрят, пусть знают. Настоящую, живую, такую, что разрывает грудную клетку изнутри.

– Я вернусь, – шепнул он мне в губы. – Клянусь.

Глава 15. Вэнь Чжэнь

Глава 15. Вэнь Чжэнь

Он проснулся за час до рассвета.

В доме хулицзин было тихо. Настолько тихо, как бывает только на границе миров, когда даже цикады устают стрекотать, и один ветер шевелит бамбук за стенами.

Вэнь Чжэнь лежал на циновке, глядя в потолок, и считал удары собственного сердца. Ровные, спокойные, пока еще человеческие.

Рядом, свернувшись в тугой клубок, спал Мао Сяо. Кот, вопреки обыкновению, не храпел и не ворочался, изредка подергивал ушами, будто ловил во сне невидимых мышей. На соседних циновках, укрывшись одним одеялом на двоих, спали Суань Кун и Лань Чжэ. Воительница прижималась спиной к груди культиватора, и ее лицо, обычно такое суровое, во сне разгладилось, стало почти беззащитным. Суань Кун обнимал ее за талию, и его пальцы даже в забытьи лежали на рукояти кинжала – привычка, въевшаяся в плоть.Когда они стали парой?

Цзян Тан спал отдельно, раскинувшись на циновке, как морская звезда, и что-то бормотал во сне. Вэнь Чжэнь разобрал только одно слово: "матушка". Уголки его губ дрогнули. Даже этот повеса, этот вечный шут, носивший маску легкомыслия как доспех, даже он тосковал по дому, которого у него больше не было.

А за тонкой бамбуковой ширмой, в комнате, отведенной для женщин, спала Линь Юэ.

Вэнь Чжэнь не видел ее, но знал, она там. Чувствовал ее присутствие каждой клеткой, как чувствуют старики приближение грозы по ломоте в костях. Ее дыхание было ровным, тихим, почти неразличимым. Она же лиса, всегда шепчет. Но он ее слышал. Он научился слышать ее за многие дни пути.

"Если я разбужу ее сейчас, – подумал он,– она не отпустит. Она будет уговаривать, спорить, плакать. Или, что хуже, соберется и пойдет со мной. А я не могу взять ее туда. Не могу смотреть, как она умирает из-за меня. Она об этом молила" .

Он медленно сел, стараясь не скрипеть циновкой. Оделся в темноте – привычное дело, годами отработанное в походах. Проверил меч, проверил кинжал за голенищем сапога. На поясе висел маленький холщовый мешочек с сонными травами. Он собрал их еще в Сяньци, у старого наставника, на всякий случай. Тогда он не знал, зачем они ему. Но вед пригодились.

Он подсыпал щепотку в кувшин с водой, стоявший у очага. Этого должно было хватить до полудня. Может, до вечера. Достаточно, чтобы он успел уйти далеко. Достаточно, чтобы его друзья и Линь Юэ не бросились за ним сразу, как проснутся.

Вэнь Чжэнь задержался на мгновение у ширмы, отделявшей его от хулицзин. Ее силуэт угадывался в предрассветных сумерках. Она лежала на боку, подложив ладонь под щеку, и ее волосы рассыпались по подушке, как струи водопада.

"Я вернусь, – пообещал он мысленно.– Клянусь. Если небеса меня услышат – клянусь. Если нет, все равно клянусь" .

Он развернулся и вышел за дверь.

Раннее утро над Мэньюанем было прозрачным и холодным, как родниковая вода. До сих пор упрямо висела Луна. Где-то совсем близко шуршали листья.

Вэнь Чжэнь сделал несколько шагов от крыльца и остановился. На краю поляны, у кромки леса, на камне сидел Хушэнь. Тигр был огромен, даже на расстоянии его золотистая шерсть переливалась, как кольчуга из солнечных лучей, а янтарные глаза горели ровным, немигающим светом. Он ждал, знал, понимал.

– Ты рано, человек, – произнес Хушэнь. – Я думал, ты попрощаешься с ними.

– Попрощался, – ответил Вэнь Чжэнь, подходя ближе. – По-своему.

– Оставил записку? – Хушэнь склонил голову набок. – Трусливый поступок. Люди пишут письма, когда боятся смотреть в глаза.

– Я не боюсь, – сказал Вэнь Чжэнь. – Я не хочу, чтобы они шли за мной.

– Ты решаешь за них.

– Это моя ноша, мое проклятие и моя смерть.

Хушэнь медленно поднялся, обошел Вэнь Чжэня по широкой дуге, и его хвост прочертил по росе причудливые узоры.

– Дружба – не ноша, мальчик, – наставительным тоном заговорил он. – Дружба – это крылья. Ты отказываешься от них, идешь пешком, когда мог бы лететь. Ты думаешь, что защищаешь их, а на самом деле предаешь.

Вэнь Чжэнь стиснул челюсти. Желваки заходили на скулах.

– Я не хочу, чтобы они погибли из-за меня.

– А ты спросил их, хотят ли они этого? – Хушэнь остановился прямо перед ним, и его морда оказалась вровень с лицом человека. Дыхание тигра было теплым, а еще он, изогнувшись, причудливо почесался. – Ты знаешь, сколько существ в этом мире мечтают о таком даре? О друзьях, готовых идти за тобой в самое сердце тьмы? Я, хранитель границы, видел тысячу лет одиночества. И я тебе говорю: ты совершаешь ошибку.

– Может быть, – не отвел взгляда от него Вэнь Чжэнь. – Но это моя ошибка, и я буду нести за нее ответ.

Хушэнь долго смотрел на него. Потом моргнул.

– Упрямец, – выдохнул он через широкие ноздри. – Как скала, как эти горы. Но горы рушатся, мальчик, все рушится. Даже небеса.

– Тогда я встречу свой конец стоя.

Тигр хмыкнул

– Ты начинаешь мне нравиться, человек. Жаль, что мы так поздно встретились. – Он развернулся и пошел к лесу, не оборачиваясь. – Идем. Покажу тебе дорогу. Но помни: я провожу тебя только до врат. Дальше твой путь. Ты можешь и не вернуться.

– Я знаю, – сказал Вэнь Чжэнь, ступая следом.

Генерал поражался, следуя за Хушэнем. Они шли не по тропе, не по дороге, но лес словно сам расступался перед проводником. Стволы древних сосен отодвигались в стороны, корни уползали в землю, папоротники сворачивали листья, пропуская их.

Они спустились в низину, где ни один луч не мог пробить плотный полог ветвей. Здесь было темно, как в закрытом гробу, но Вэнь Чжэнь все видел, глаза привыкли к темноте. Впереди, в скальном обрыве, чернел провал. Не пещера, больше походило на пасть огромного зверя. Это было входом в преисподнюю?

Хушэнь остановился у самого края. Из провала тянуло замогильным холодом. Вэнь Чжэнь почувствовал, как его проклятие внутри отозвалось на этот холод, как тьма в груди встрепенулась, зашевелилась, будто узнала родной дом.

– Врата Диюя, – сказал Хушэнь. – Дальше я не пойду. Мой долг – охранять границу, а не переступать ее.

Вэнь Чжэнь кивнул, поблагодарив проводника, шагнул к провалу, заглянул вниз. Там, в глубине, мерцали огни.

– Помни, – голос Хушэня прозвучал за спиной, – в этом мире тебя любят. Твои друзья, та лиса, даже ваш облезлый кот, хотя он и не признается. Не растрачивай их любовь понапрасну. Возвращайся.

Вэнь Чжэнь обернулся.

Хушэнь стоял на краю поляны.

– А в том мире? – спросил Вэнь Чжэнь. – Есть там те, на кого можно положиться?

Хушэнь чуть склонил голову набок, и его усы дрогнули.

– Демон демону рознь, мальчик. Ты уже понял это. Будь внимателен. И, быть может, ты найдешь союзников там, где не ждал.

Вэнь Чжэнь кивнул.

– Благодарю, Хушэнь.

– Не благодари. – Тигр нехотя отвернулся. – Я не делаю это для тебя. Я делаю это для нее, для подруги Линь Юэ. Она заслужила второй шанс. Не дай ему сгореть впустую.

Он исчез. Просто шагнул в тень и растаял, как утренний туман. Вэнь Чжэнь остался один у входа в Диюй.

Он постоял еще мгновение, глядя на светлеющее небо. Там, за лесом, в доме хулицзин, спали те, кто стал ему дороже собственной жизни. Лань Чжэ, верная до безумия. Суань Кун, чья вера рухнула и возродилась заново. Цзян Тан, прячущий боль за улыбкой. Мао Сяо, ворчливый и преданный. И Линь Юэ... Он не позволил себе думать о ней, потому что если бы он начал, не смог бы уйти.

Вэнь Чжэнь шагнул в провал. Тьма сомкнулась над его головой, как вода над утопающим. Холод обжег лицо, руки, грудь. Проклятие внутри взревело, забилось, запело, и он понял, что пересек границу. Он в Диюе, в царстве мертвых, в логове врага.

Он шел вниз, и камни под ногами были скользкими от влаги, которой не бывает в человеческом мире. Где-то вдалеке слышались голоса. Он стиснул рукоять меча и продолжал идти.

Свет из отверстия над головой таял, превращался в точку, в искру, в ничто. Последний луч утренней зари коснулся его плеча, будто прощаясь, и погас. Вэнь Чжэнь остался в темноте.

Он шел долго. Сначала ему показалось, что спуск в Диюй будет похож на быстрое и мучительное падение, словно сама тьма разверзнется под ногами и жадно втянет его в свое нутро. Но все вышло прозаичнее, его заставили идти.

Коридор, в который вывела его тропа, был широким и тянулся вперед бесконечной черной жилой, прорезавшей тело земли. Под сводами пещеры не висели лампы или факелы, однако мрак не был полным. В толще камня, точно застывшие капли лунного яда, мерцали бледно-зеленые прожилки. Иногда они вспыхивали ярче, и тогда на стенах проступали странные узоры. Шаги Вэнь Чжэня звучали глухо и одиноко.

Чем дальше он шел, тем тяжелее становился воздух. Он был холоден, но этот холод не освежал. Он ложился на плечи мокрой тканью, проникал под одежду, в кости, в самую глубь груди, туда, где притаилась его проклятая тьма. Несколько раз Вэнь Чжэнь чувствовал, как она отзывается. Жадно трепещет.

Он не замедлил шага, не испугался, ведь в этом состояла его цель.

Своды становились выше. Камень под ногами сменился черными плитами. Потом коридор закончился. Перед ним выросли ворота.

Даже в человеческом мире не всякий дворец осмелился бы на подобное величие. Огромные створки, отлитые из незнакомого металла, как из самой ночи, поднимались так высоко, что их верх терялся в полумраке. По всей поверхности шли барельефы: демоны с крыльями летучих мышей и лисьими хвостами; воины с птичьими когтями; женщины в тяжелых коронах, чьи рукава превращались в змей; черепа, цветы, огонь, реки крови и облака, скрученные в узоры, напоминавшие древнюю каллиграфию. Все было исполнено с такой тонкой тщательностью, что фигуры казались живыми. Стоило задержать взгляд чуть дольше, и чудилось, будто змеи шевелятся, глаза чудовищ следят, а вырезанные губы кривятся в усмешке.

У самых ворот лежала пропасть.

Он остановился на краю. Ни моста, ни настила.

По ту сторону, перед воротами, стояли две каменные курильницы в виде разинувших пасть чудовищ. Из них поднимался синий дым.

Вэнь Чжэнь долго смотрел на ворота, потом поднял руку и трижды прокричал:

– Впустите, впустите, впустите!

Звук прокатился под сводами, будто ударили в бронзовый колокол. Ничего.

Он подождал немного и прокричал снова, на этот раз громче. По ту сторону пропасти дрогнул дым. Неожиданно откуда-то вышли местные стражи.

Первый был похож на буйвола. Его рога, изогнутые к небу, были украшены кольцами из тусклого золота. На широких плечах висел тяжелый доспех из пластин темной меди, а в руках он держал длинный гуаньдао, лезвие которого отливало зеленью старой бронзы. Глаза у него светились глухим багровым светом.

Второй был тоньше и выше, с лошадиной головой. Черная грива была заплетена в косы, перевитые алыми шнурами. На поясе у него висела связка медных колокольчиков и узкий кривой меч. Когда он двигался, колокольчики не звенели.

Следом за ними показались еще трое. Низенькие, сухопарые, с серо-синей кожей и лицами, похожими на маски придворных евнухов. Их ногти были длинны, одежды черны, с вышивкой из серебряной нити, а в руках каждый держал свиток и кисть. Не воины. Писцы. Или счетоводы мертвого царства.

Быколицый страж остановился у края пропасти и медленно оперся на древко оружия.

– Человек, – прогрохотал он, и голос его отдался в камне. – Ты заблудился?

– Нет, – ответил Вэнь Чжэнь.

Лошадиный страж наклонил голову, присматриваясь к нему.

– Тогда ты безумен?

– Не могу отрицать. Возможно.

– Возможно, – протянул страж с издевкой. – А возможно, ты просто слишком мало дорожишь своей душой?

Вэнь Чжэнь не отвел взгляда.

– Мне нужен владыка.

При этих словах трое писцов переглянулись очень быстро. Быколицый страж хмыкнул.

– Всем нужен владыка. Одним для милости, другим для власти, третьим для ответов, которые лучше бы им не знать. А тебе что нужно, смертный?

– Снять проклятие.

Лошадиный страж рассмеялся. Смех его был неприятный.

– Послушай-ка, Ню-гуй, – обратился он к своему спутнику, – человек пришел в Диюй за излечением. Чтобы владыка проклятие снял? Как трогательно. Может, ему еще чай подать и шелковую подушку?

– Или гроб, – невозмутимо заметил один из толпы, – скорее пригодится.

Вэнь Чжэнь же стоял неподвижно.

Он привык к насмешкам. К презрению тоже. Но здесь, перед этими воротами, под чужим каменным небом, все ощущалось острее. Даже простая человеческая гордость казалась чем-то смешным и мелким. И все же именно она не позволяла ему опустить голову.

– Если в Диюй впускают только тех, кто ползет на коленях, – произнес он холодно, – значит, слухи о могуществе его владыки были преувеличены.

У быколицего дернулось веко. Колокольчики на поясе лошадиного стража впервые тихо звякнули. Остальные стражники подняли головы. Несколько долгих ударов сердца никто не говорил.

А потом лошадиный страж сузил глаза и усмехнулся так, что в его конской морде проступило почти человеческое хищное удовольствие.

– Смелый, – сказал он. – Хорошо. Раз уж ты так рвешься дальше, пройди испытание. – Он взмахнул рукой.

Пропасть словно задышала, получив приказ. Из черноты внизу медленно, со скрежетом, начали подниматься каменные столбы. Узкие, неровные, мокрые от черного блеска, они вставали один за другим, будто кости чудовища, всплывающие из глубины. Ни перил, ни опоры, одна цепочка камней, ведущая к воротам.

– Двадцать восемь шагов, – промолвил быколицый. – Один неверный, и падать будешь долго.

– Что внизу? – спокойно спросил Вэнь Чжэнь.

Лошадиный страж улыбнулся.

– Твои дурные сны.

Вэнь Чжэнь осознал, что большего эти демоны не расскажут. У него не было дороги назад, да и он знал, что обратного пути нет. Либо он одолеет своего противника, либо останется в этом мире навеки. Он шагнул на первый столб. Устоял. Второй шаг дался легче. Третий – уже с осторожностью. Пропасть не просто зияла под ним, она жила. Он чувствовал, как оттуда тянет не ветром, а чужими взглядами. На шестом шаге снизу послышался женский плач. На девятом – смех. На двенадцатом кто-то позвал его по имени, голосом матери.