Тысячи ли под чужим небом (СИ)

Текст добавлен: 30 мая 2026, 18:30

Текст книги "Тысячи ли под чужим небом (СИ)"

Автор книги: Солянка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Мэньюань больше не казался мрачной западней. Нет, мрачным он, конечно, оставался, но теперь я чувствовала, как в его сумраке проступает уют, домашняя атмосфера.

Ветви над нашими головами все так же переплетались, заслоняя небо, но между стволами уже мелькали клочья золотистого света. Где-то поблизости журчала вода.

– У него тут и правда дом? – шепнул Цзян Тан мне за спину, понизив голос так, чтобы Хушэнь не услышал, правда, это было бесполезно. – Настоящий дом? С крышей и стенами?

– Хушэнь не живет в дупле, если ты об этом, – фыркнула я.

– Ну, не в дупле, – вздохнул он. – В норе.

– А ты бы в норе жил? – буркнула Лань Чжэ.

Несмотря на то что я подтвердила, что Хушэнь друг, она все равно ощущала себя не в своей тарелке, а потому огрызалась, словно стараясь таким образом обороняться. Меня она избрала в редкие подруги, Суань Кун, кажется, слишком много значил для нее, или, может, он просто был праведником, а генералу не предъявишь. Жертвой ее колкостей стал Цзян Тан.

– Видишь? – Цзян Тан обиженно приложил ладонь к сердцу и обратился ко мне. – Я пытаюсь быть с ней вежливым, а она постоянно мне грубит. Лань Чжэ, – вернулся он к воительнице, – за что ты так со мной?

– В семье не без урода,– заметил Мао Сяо у меня на плече. – Кому-то должны доставаться все шишки.

– Это я-то урод? – возмутился повеса. – Ты вообще помолчи, мохнатое недоразумение.

– Я не мохнатое, я элегантно облезлое. Не на меня же она орет.

Хушэнь вдруг повел ухом и, не замедляя шага, бросил через плечо:

– Если вы не замолчите, я вас всех приведу не к дому, а к болотной яме. Посидите там до утра, поразмышляете о красоте тишины.

После этого даже Цзян Тан благоразумно прикусил язык.

Мы миновали еще одну завесу из ветвей, и лес разом раскрылся. Перед нами лежала поляна.

Не слишком большая, но такая ладная и ясная, будто ее кто-то вырезал из самого сердца чащи тонким нефритовым ножом. Высокая трава колыхалась мягкими волнами. По краю поляны росли старые сливы и дикие груши, а чуть поодаль, у ручья, белели кусты позднецветущего жасмина. Вода, извиваясь по камням, текла к небольшому пруду, где плавали широкие листья лотосов, хотя я была готова поклясться, что в таком прохладном лесу им было совсем не время.

А в центре стоял дом. Небольшой, уютный, с покатой черепичной крышей и резными деревянными карнизами, на концах которых висели крошечные бронзовые колокольчики. У крыльца стояла низкая скамья, на перилах сушились пучки трав, а под окнами цвели алые паучьи лилии.

Я так и застыла, глядя на него, а в груди вдруг что-то сжалось и потеплело одновременно. От него веяло тем самым покоем, по которому я, оказывается, успела истосковаться сильнее, чем признавала себе. Таким и должен выглядеть родной дом.

– Ох, – выдохнул Цзян Тан. – Если это западня, то я готов попасться. В этом лесу меня могут настигнуть иллюзии? Вроде жареным рисом пахнет?

– Ты в любую красивую западню готов попасться, – заметила я.

– Это потому, что я человек тонкой душевной организации.

– Нет, потому что ты дурак, – сухо вставил Суань Кун, проходя мимо нас.

Я уже собиралась извиниться перед Цзян Таном, а то он немного поник, как вдруг из-за дома кто-то выскочил. Потом еще один, и еще.

По траве, переваливаясь на толстых пушистых лапах, на нас неслись... лисята.

Их было четверо. Совсем маленькие, круглые, с огромными ушами и хвостами, которые пока еще казались слишком большими для их неуклюжих тел. Один был почти белый, с сероватой спинкой, второй рыжий, как осенний закат, третий, угольно-черный, с белым пятном на груди, а четвертая, самая бойкая, золотисто-песочная, с темной полоской вдоль носа.

Они бежали, подпрыгивая, толкаясь боками и радостно повизгивая, явно уверенные, что увидели что-то интересное, что непременно следует немедленно понюхать, потрогать и, если получится, укусить.

– Лисы? – шепнула Лань Чжэ, и ее рука сама собой легла на меч.

– Хм, не совсем, – тихо ответила я, потому что я уже почувствовала.

От малышей тянуло тонкой, еще неокрепшей, но несомненной ци. Детской, чистой, теплой, как молоко с медом. Это были не звери, то есть зверями они, конечно, тоже были, но не только. Это маленькие, очаровательные хулицзин, совсем юные, может еще и не умеющие обращаться.

Лисята успели пробежать полпути, когда из-за дома метнулись две крупные лисы.

Одна была цвета красной меди, с густой шерстью и настороженными янтарными глазами. Вторая серебристо-бурая, более массивная, с широкой грудью и таким взглядом, что даже я замедлила шаг. Они в один миг нагнали малышей и телами загородили их от нас.

Медная лисица припала к земле, глухо зарычав. Серебристый лис, напротив, застыл неподвижно, но его хвост вытянулся прямой струной, а губы чуть приподнялись, обнажая зубы.

Вэнь Чжэнь бесшумно сдвинулся ко мне ближе. Не вперед, не загородить, а именно ближе. Так, чтобы в случае чего успеть и ударить, и заслонить. От этого у меня внутри одновременно и неприятно, и нежно кольнуло.

Цзян Тан тоже затих, Лань Чжэ подобралась, Суань Кун напрягся всем телом, а Мао Сяо на моем плече превратился в ледяной комок и прошептал прямо мне в ухо:

– Мы же не будем драться? Это же твои сородичи? Я не ошибся?

– Будь так добр, помолчи, – одними губами приказала я.

Серебристый лис выступил вперед на шаг, отделяя семью от нас. Маленькая золотистая лисичка, несмотря на всю опасность момента, все равно высунулась из—за его лапы и с любопытством уставилась на Цзян Тана.

Тот, заметив это, медленно поднял брови.

– Не хочу никого обидеть, – шепнул он, не поворачивая головы, – но, кажется, я нравлюсь этим маленьким лисятам. Что говорить, я и для демонов красавец.

– Или ты похож на дурака во всех мирах одинаково, – пробормотала Лань Чжэ.

Хушэнь тяжело вздохнул, как существо, окруженное невозможными идиотами.

– Успокойся, Шао Жун, – сказал он уже обычным голосом, обращаясь к серебристому лису. – Это свои.

Лис не шелохнулся. Медная лисица тоже не расслабилась. Напротив, ее уши прижались сильнее, а малыши за ее спиной возбужденно запищали, то ли чувствуя угрозу, то ли, наоборот, предвкушая редкое зрелище.

Я сделала шаг вперед.

– Хушэнь не лжет, – произнесла я мягко. – Мы пришли не ссориться.

Серебристый лис перевел на меня взгляд. Я увидела тот миг, когда он почуял мою природу, за его настороженностью мелькнуло узнавание, но он все еще не верил, зато хотя бы уже сомневался в собственной враждебности.

– Линь Юэ, – негромко сказал Хушэнь. – Так долго с людьми якшалась, что пропахла ими. Покажись.

Я хмыкнула. Сбросив плащ на траву, я небрежно шагнула вперед. Мир привычно качнулся. Кости мягко перестроились, кожа вспыхнула огнем, и уже через вдох на поляне вместо девушки стояла рыжая лисица.

Ах, какое же это было облегчение. Да и маленькие лисята взорвались восторгом.

Они с писком кинулись ко мне всей пушистой кучей, забыв и о родительской осторожности, и о грозном виде путников, и вообще обо всем на свете. Золотистая первой врезалась мне в плечо, рыжий немедленно уцепился за хвост, черный попытался подпрыгнуть и дотянуться до моего уха, а белесый, самый медлительный, чуть подумал и потом опрокинулся на спину прямо мне под лапы, явно требуя, чтобы с ним немедленно играли.

Я не выдержала и, кажется, впервые за очень долгое время совершенно искренне засмеялась, пусть и по-лисьи. Подыграть им было делом чести.

Я ткнула носом золотистую, легко перекатила рыжего в траву, сделала вид, что собираюсь поймать черного, а потом нарочно промахнулась, чтобы он с гордым видом убежал прочь. Белесого пришлось осторожно прижать лапой к животу, иначе он так и продолжил бы валяться, как маленький ленивый князь на шелковых подушках. Малыши пищали, кувыркались, кусали мне хвосты и друг друга, путались под лапами и были совершенно счастливы.

Стало понятно, что мы не враги.

Серебристый лис медленно опустил голову, а потом выпрямился и начал меняться. Его тело вытянулось, шерсть стекла вниз, как вода, и через мгновение перед нами уже стоял мужчина лет тридцати с небольшим. Высокий, широкоплечий, с серебристыми волосами, собранными в низкий хвост, и острыми скулами. Следом изменилась и медная лисица.

Она обернулась молодой, темноволосой женщиной. Мужчина первым сложил ладони в приветствии.

– Я Шао Жун, – произнес он сдержанно. – Это моя супруга, Цин Шао. А это... – он мельком оглянулся на пушистую стайку, – наши дети.

– Очень вежливое представление для тех, кто пять ударов сердца назад был готов нас разорвать, – пробормотал Цзян Тан.

– И кто бы вас разорвал? – не без достоинства отозвалась Цин Шао, и я сразу поняла, что с ней мы поладим. – Наши щенята?

Я усмехнулась.

– Я Линь Юэ.

По их лицам пробежало то самое выражение, которого я ожидала. Им известно, кто я такая.

Цин Шао, наконец, перевела взгляд на моих спутников. На Вэнь Чжэне ее внимание задержалось чуть дольше, и в глазах мелькнула подозрительность.

– А это люди, – сказала она.

– Верно, это мои спутники, – ответила я.

– Очень шумные, – добавил Хушэнь, устало потерев пушистую переносицу.

– А какие мы терпеливые, – ввернул Цзян Тан и сразу получил локтем в бок от Лань Чжэ.

– Вэнь Чжэнь, – коротко представился генерал, чуть склонив голову.

– Лань Чжэ, – холодно сказала воительница.

– Суань Кун.

– Цзян Тан, – повеса тут же расплылся в такой улыбке, будто не стоял посреди зачарованного леса перед семейством хулицзин, а явился на весенний праздник фонарей. – А это...

– Не надо меня представлять, – проскрипел Мао Сяо. – Я сам на это способен.

Мальчик, что пару мгновений назад был белым лисенком, вдруг вынырнул из-за матери и, ткнув пальцем в Цзян Тана, очень серьезно спросил:

– А он всегда такой блестящий?

На миг воцарилась тишина, потом я согнулась пополам от смеха. Цзян Тан оскорбленно выпрямился.

– Юный господин, – произнес он с достоинством. – Это называется красота.

– Нет, – тут же возразил мальчик, который был черным лисенком, выглянув с другой стороны. – Это называется слишком много лица.

Шао Жун шумно выдохнул через нос, а Цин Шао прикрыла глаза рукой.

– Простите, – сказала она без малейшего раскаяния. – Они никогда людей не видели, и ваши правила приличий им чужды.

– Не нужно, – отмахнулся Цзян Тан с доброй улыбкой. – Мне даже... немного приятно.

– Боги, – простонала Лань Чжэ. – Он же еще больше возгордится.

Цин Шао, наконец, смягчилась окончательно.

– Раз так, – сказала она уже теплее, – входите. Раз вас привел сам Хушэнь и раз барышня Линь Юэ с вами... значит, сегодня лес так решил, и вы станете нашими друзьями. А кто идет через Мэньюань к ночи, должен сперва поесть и выпить чаю. Даже если потом все закончится плохо, на голодный желудок умирать совсем уж неприлично.

Хулицзин приняли нас так, словно мы были членами их семьи. Когда все подозрения улеглись, мы превратились в обожаемых гостей.

Стоило нам переступить порог, как запахи ударили в голову мягче любого вина. Пар от риса, тонкий аромат кунжутного масла, жареные грибы, свежие побеги бамбука, сладковатый дым от трав, которые сушились под потолком. В большом глиняном котле что-то лениво побулькивало, а на низком столике уже стояли пиалы, фарфоровые чашки и тарелки с угощением, будто нас ждали с самого утра.

Хотя, быть может, и ждали. Зная коварство Хушэня, я ничему не удивлюсь.

Внутри дом оказался больше, чем выглядел снаружи. Бумажные ширмы мягко сияли золотом, лампы в бронзовых подставках отбрасывали на стены живые тени.

– Разувайтесь, – велела Цин Шао, уже без прежней настороженности, но с тем тоном, каким обычно распоряжаются хозяйки, не потерпевшие бы возражений ни от демонов, ни от людей, ни, подозреваю, от самих небожителей. – И не тащите в дом лесную грязь. Я потом из половиц век ее выковыривать не собираюсь.

– Слышал? – шепнул Цзян Тан Вэнь Чжэню, расшнуровывая сапог. – Даже на пороге Диюя женщин раздражает одно и то же.

Лань Чжэ бросила на него взгляд, полный древнего, неумирающего женского презрения.

– Мужчины, – вздохнула она так, будто с этим недугом уже ничто не поможет.

Я, не удержавшись, рассмеялась. Мао Сяо же с важным видом спрыгнул с моего плеча и сел у входа, обернув лапы хвостом.

– Я разуваться не буду, – проскрипел он. – Я и так почти голый.

– Тебя никто и не просил, – заметила я, переступая через него.

– А это уже дискриминация по кошачьему признаку.

Шао Жун только усмехнулся и отодвинул ширму в соседнее помещение. Там, на возвышении у дальней стены, уже были постелены циновки и разложены тонкие, но теплые покрывала.

– Там сможете отдохнуть, – сказал он. – В лесу ночь приходит рано, а разговоры утомляют сильнее пути.

Он говорил уверенно, словно не в первый раз встречает человеческих путников. Впрочем, чем дольше я смотрела на него и Цин Шао, тем яснее понимала: они и впрямь жили здесь давно, и определенно встречали других людей.

А еще они не прятались, не выживали, по-настоящему жили. Наверняка ссорились, растили детей, сушили травы, варили рис, пережидали дожди и встречали луну. Неужели и у демонов может быть обычный дом и такое обычное счастье?

Эта мысль была такой простой, что от нее хотелось то ли смеяться, то ли плакать.

Хушэнь задержался лишь ненадолго.

– На рассвете вернусь и провожу вас туда, куда вы так отчаянно стремитесь. А до тех пор не пытайтесь сбежать, умереть, поссориться или родить еще одну дурную идею. Особенно ты, – ткнул он когтем в сторону Цзян Тана.

– Почему всегда я? – трагически вопросил повеса.

– Потому что ты похож на человека, который способен по пьяной грусти признаться в любви не той женщине, украсть не ту лодку и случайно жениться в одном и том же часу.

Цзян Тан на миг задумался.

– Вообще-то… звучит как насыщенная жизнь.

– Боги, – простонал Хушэнь, – люди всегда будут мне непонятны. Но, – довольно оскалился, глянул на мужчину своими золотыми глазами, – ты понравился мне больше всех. Если не выживешь в Диюе, о тебе там словечко замолвлю.

– Не могу сказать, что меня это успокаивает, – ошеломленно произнес Цзян Тан, но, увы, Хушэня уже и след простыл.

Мы остались.

Некоторое время после его ухода все вели себя так, как ведут люди и демоны, которым неуютно от собственной неловкости, но хочется притвориться, будто все совершенно обычно. То есть Цзян Тан через два вдоха уже сидел на полу среди лисят.

Он, как выяснилось, вообще обладал удивительным талантом находить общий язык с существами, у которых еще не сформировалась способность распознавать опасных мужчин. Да, чего я скромничаю, он со всеми общий язык легко находил, поразительный талант.

Малыши облепили его со всех сторон. Беленький залез ему на колени, черный требовал показать кинжал, золотистая девочка тянула его за рукав и расспрашивала, правда ли все люди пахнут лошадьми, а рыжий, самый шумный, уже пытался заплести Мао Сяо в какую-то игру, несовместимую с кошачьим достоинством.

– Я вас всех прокляну, – сипел маогуй, когда мальчик-лисенок тащил его за хвост по циновке. – По одному. Нет, сначала тебя, потом этого блестящего, потом вон ту рыжую крошечную разбойницу… А ну, отпустили меня. Я не игрушка. Я трагедия. Вы знаете, какая у меня судьба? Я дух мщения...

– Смирись, Мао Сяо, – безмятежно заявил Цзян Тан, ловко подхватывая его под брюхо и усаживая себе на плечо. – теперь ты домашний дух, домашний кот. Я бы на твоем месте не сопротивлялся.

– Я тебя ночью задушу.

– Конечно, дорогой мой. Но сперва дай детям на тебя посмотреть.

К моему удивлению, Мао Сяо не цапнул его за ухо. Только скорбно уткнулся мордой в его волосы и застонал так, словно пал жертвой великой несправедливости.

Лань Чжэ тем временем помогала Цин Шао. И это зрелище стоило отдельного стихотворения.

Грозная воительница, женщина, чья походка напоминала звон клинков, а взгляд – строгий удар копья, стояла у очага, подвернув рукава, и с крайне сосредоточенным видом резала овощи. Причем с тем видом, с каким обычно расчленяют врагов. Цин Шао, не обращая внимания на эту боевую старательность, объясняла ей, как правильно обжаривать репу, чтобы они не выпустили всю влагу разом.

– Не дави так на нож, – поучала ее хозяйка. – Ты же не допрашиваешь редьку, ты ее шинкуешь.

– Я и не давлю, – буркнула Лань Чжэ.

– Ты смотришь на нее так, будто она виновна в государственном преступлении.

Я чуть не поперхнулась смехом. Лань Чжэ вскинула голову, будто почувствовав мой взгляд.

– Что?

– Ничего, – ответила я сладко. – Просто впервые вижу, как ты побеждаешь репу.

– Это дайкон, – невозмутимо поправила Цин Шао.

– Тем более, – сказала я и поспешно отвернулась, пока в меня не полетело что-нибудь тяжелое и корнеплодное.

А вот Вэнь Чжэнь, к моему удивлению, попросился наружу. Подошел к Шао Жуну, чуть наклонил голову и спросил:

– У пруда можно омыться?

Шао Жун кивнул.

– Вода холодная.

– Это не помеха.

– Тогда иди.

Вэнь Чжэнь едва заметно дернул бровью. Я проводила его взглядом.

Он вышел почти бесшумно, но напряжение за ним тянулось, как тонкий темный шлейф. Плечи были слишком прямыми, походка слишком собранной. Человек, который идет не просто искупаться, а побыть один, чтобы не развалиться на глазах у остальных.

Я бы пошла за ним, но осознавала, что он специально ищет одиночество. В конце концов, он подошел к порогу, а после порога его ждет абсолютная неизвестность. Сейчас не время лезть в его душу, посему я осталась.

И тогда заметила Суань Куна.

Он сидел у самой стены, там, где тень от лампы падала гуще, и держал в руках чашку с чаем, к которому так и не притронулся. На первый взгляд все в нем было как всегда: спина прямая, лицо спокойно, пальцы чисто и аккуратно лежат на пиале. Но я слишком долго жила среди тех, кто скрывает мысли за масками. И знала, как выглядит человек, у которого внутри рушатся идеалы. Несколько веков назад я столкнулась с подобной проблемой.

Глава 14. Линь Юэ

Хотя, быть может, и ждали. Зная коварство Хушэня, я ничему не удивлюсь.

Лань Чжэ бросила на него взгляд, полный древнего, неумирающего женского презрения.

– Мужчины, – вздохнула она так, будто с этим недугом уже ничто не поможет.

– Я разуваться не буду, – проскрипел он. – Я и так почти голый.

– Тебя никто и не просил, – заметила я, переступая через него.

– А это уже дискриминация по кошачьему признаку.

– Там сможете отдохнуть, – сказал он. – В лесу ночь приходит рано, а разговоры утомляют сильнее пути.

Эта мысль была такой простой, что от нее хотелось то ли смеяться, то ли плакать.

Хушэнь задержался лишь ненадолго.

– Почему всегда я? – трагически вопросил повеса.

Цзян Тан на миг задумался.

– Вообще-то… звучит как насыщенная жизнь.

Мы остались.

– Я тебя ночью задушу.

– Конечно, дорогой мой. Но сперва дай детям на тебя посмотреть.

Лань Чжэ тем временем помогала Цин Шао. И это зрелище стоило отдельного стихотворения.

Грозная воительница, женщина, чья походка напоминала звон клинков, а взгляд строгий удар копья, стояла у очага, подвернув рукава, и с крайне сосредоточенным видом резала овощи. Причем с тем видом, с каким обычно расчленяют врагов. Цин Шао, не обращая внимания на эту боевую старательность, объясняла ей, как правильно обжаривать репу, чтобы они не выпустили всю влагу разом.

– Не дави так на нож, – поучала ее хозяйка. – Ты же не допрашиваешь редьку, ты ее шинкуешь.

– Я и не давлю, – буркнула Лань Чжэ.

– Ты смотришь на нее так, будто она виновна в государственном преступлении.

Я чуть не поперхнулась смехом. Лань Чжэ вскинула голову, будто почувствовав мой взгляд.

– Что?

– Ничего, – ответила я сладко. – Просто впервые вижу, как ты побеждаешь репу.

– Это дайкон, – невозмутимо поправила Цин Шао.

– Тем более, – сказала я и поспешно отвернулась, пока в меня не полетело что-нибудь тяжелое и корнеплодное.

А вот Вэнь Чжэнь, к моему удивлению, попросился наружу. Подошел к Шао Жуну, чуть наклонил голову и спросил:

– У пруда можно омыться?

Шао Жун кивнул.

– Вода холодная.

– Это не помеха.

– Тогда иди.

Вэнь Чжэнь едва заметно дернул бровью. Я проводила его взглядом.

И тогда заметила Суань Куна.

Суань Кун не просто молчал. Он смотрел на дом и его обитателей так, словно не понимал, как ему теперь с ним быть.

Как быть с детским смехом, с теплым рисом, с запахом жареного имбиря, с женщиной, поправляющей прядь волос за ухом, с мужчиной, который протягивает миску жене, прежде, чем сесть самому. Как быть с тем, что демоны, которых он привык ненавидеть и клеймить, вдруг оказались такой дружной семьей. Не чудовищами из страшных рассказов, а добрыми родителями и их детьми.

И я, глядя на него, все это поняла. Точнее, не все, всю боль Суань Куна мне не постичь. Но достаточно.

Шао Жун как раз закончил рассказывать о том, как они с Цин Шао поселились в Мэньюане.

Они жили здесь, потому что лес стоял у самой границы. Потому что демоны, духи, яо, мо и все прочие создания, слишком долго задержавшиеся в человеческом мире, рано или поздно начинали терять путь. Кто-то от страха, кто-то от одиночества, кто-то от глупости, а кто-то, как и я, сильно пропах человеком. А Шао Жун помогал им вернуться в Диюй.

А если в чащу забредали люди, он, напротив, уводил их в сторону. Отводил, путал тропы, запирал дороги, лишь бы не пустить невинных туда, откуда они уже не выбрались бы живыми.

То есть, если говорить совсем просто, хулицзин в этом доме делали то, что многие люди назвали бы благим делом. Спасали тех и других. И ведь они не получали за это награду. Демоны на награды скупы. Они делали это просто потому, что могли.

Для Суань Куна это, должно быть, звучало хуже любой ереси.

Я видела, как он смотрел на детей. Как слушал Цин Шао. Как старательно не поднимал глаз на Шао Жуна. И с каждым мигом его молчание становилось тяжелее.

Наконец, он поставил чашку.

– Прошу простить меня, – произнес он тихо.

Все разом обернулись к нему.

Даже дети притихли. Даже Цзян Тан перестал изображать из себя великого покорителя лисят. Только Мао Сяо, вися вверх лапами в руках золотистой девочки, скосил на нас глаза и, по-моему, заранее приготовился к драме.

Суань Кун встал.

Лицо его было бледным, как рисовая бумага под зимней луной.

– Я... – начал он и на миг замолчал, словно каждое следующее слово приходилось вытаскивать из собственной груди голыми руками. – Я недостоин вашей доброты и вашего гостеприимства.

Цин Шао нахмурилась. Шао Жун, напротив, остался спокоен. Только посмотрел внимательнее.

Суань Кун продолжил, и голос его прозвучал почти ровно, но я услышала, как под ним трещит что-то слишком долго сдерживаемое.

– С детства меня учили, что демоны соблазняют, убивают и разрушают. Что зло, наделенное разумом, хуже зверя, потому что умеет улыбаться, прежде чем вонзить зубы. – Он опустил глаза. – Я верил в это. Я жил этим. Я... – тут голос его дрогнул, – я до сих пор в это верю. Потому что моя сестра умерла из-за одного из них.

Лань Чжэ медленно отложила нож. Цзян Тан перестал улыбаться. Я даже не заметила, когда Мао Сяо заткнулся.

Суань Кун смотрел не на нас. Он смотрел куда-то в сторону открытой двери, за которой дрожали огоньки светлячков над прудом.

– Я не могу забыть этого, – сказал он. – И не могу простить. Но... – пальцы его сжались в рукавах, – сегодня я вошел в этот дом и увидел очаг. Детей.Увидел место, где нет ни крови, ни лжи, ни охоты. И понял, что все мои печати, все мои сутры, все клятвы не объясняют мне, что делать с этим.

Он, наконец, поднял голову.

В глазах его не было слез. Только изнуряющая честность.

– Поэтому я прошу прощения. Не за ненависть. За нее я пока не умею просить прощения. А за то, что сижу в вашем доме, ем вашу пищу и не могу смотреть на вас так, как вы того заслуживаете.

Цин Шао первая выдохнула.

Не обиделась,не рассердилась. Просто выдохнула, как женщина, у которой на пороге внезапно расплакался раненый солдат, и теперь нужно решать, чем его лечить – словом, чаем или пинком.

– Глупый мальчик, – сказала она наконец. – Если бы все люди, приходящие в мой дом, были обязаны сразу избавиться от своих страхов, мне пришлось бы кормить одних духов.

Шао Жун медленно кивнул.

– Твой страх не оскорбляет нас, – произнес он. – Ложь оскорбила бынадменность оскорбила бы. Меч, вынутый у детского порога, оскорбил бы. Но не это.

Суань Кун закрыл глаза на миг. Будто именно эти слова оказались для него тяжелее любых обвинений.

– Все равно, – сказал он хрипло. – Мне нужен воздух.

И, не дожидаясь ответа, вышел.

Дверная занавесь качнулась за ним и снова опала. Я сидела неподвижно ровно два удара сердца. На третий уже встала.

– Линь Юэ? – тихо позвала Лань Чжэ.

Я обернулась. Она смотрела на меня не ревниво, не зло и не колко. Просто тревожно. Редкое для нее выражение делало ее моложе.

– Я ненадолго, – сказала я. – Попробую помочь ему.

Воздух снаружи оказался прохладным. Над поляной уже окончательно воцарился вечер. Свет из дома лился на землю мягкими прямоугольниками, цеплялся за листья бамбука и гас в траве. Дальше начиналась темнота Мэньюаня.

Суань Кун стоял неподалеку от дома, у самой границы света и тени.

Он не ушел далеко. Просто остановился там, где можно было еще видеть дом, но уже не слышать детский смех так отчетливо. Спина его была напряжена до боли, плечи подняты, будто он нес на них не дорожный плащ, а весь груз обетов и прожитых лет. Он дышал тяжело, неровно, как человек, которого не ранили снаружи, но изнутри раскололи надвое.

Я остановилась в нескольких шагах от него.

– Суань Кун...

Он дернулся, но не обернулся сразу. Только стиснул руки за спиной крепче.

– Уйди, Линь Юэ, – произнес он глухо. – Не надо.

– Надо, – возразила я тихо.

Он резко выдохнул, будто я толкнула его в уже и без того больное место.

– Я не хочу сейчас говорить.

– Я демон, Суань Кун. Я не спрашиваю, чего ты хочешь.

Только после этого он повернулся ко мне. Лунный свет делал его лицо бледным, казалось, еще немного, и он сам станет похож на одного из тех суровых святых, чьи изображения пишут на храмовых свитках. Но никакой святости в эту минуту в нем не было. Только растерянность.

Назад к карточке книги "Тысячи ли под чужим небом (СИ)"