сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 43 страниц)
Пауза, в течение которой действие наркотика усиливалось, магмой растекаясь в бурлящей крови, тянулась целую вечность. С каждой секундой воздух нагревался, становился густым, вязким, с трудом проникал в лёгкие, а жар в теле неумолимо нарастал. Новое прикосновение обожгло кожу раскалённым железом. Хотелось скрыться от чужих пальцев, спрятаться в раковину, как улитка, завернуться в одеяло и никогда не выходить из душной темноты. Хотелось, чтобы контакт никогда не прерывался, чтобы эти пальцы, по ощущениям проникающие куда-то под кожу, гладили вечно, не отрываясь. Андроид словно ласкал сразу мясо, мышцы, нервы, играл на них, настраивая под себя. Так до странного приятно, ведь всего лишь прикосновение к лицу, где даже эрогенных зон не было, но то ли из-за наркотика, то ли из-за временной слепоты, то ли из-за всего сразу даже самые незатейливые движения били в эпицентр удовольствия в мозгу.
Дрожь предвкушения разливалась по венам потоком кислоты, разъедающей мягкие ткани, тело покрылось липкой испариной и замерло в напряжении, ожидая дальнейших действий похитителя. Мышцы ослабли, сдавшись под напором насильного возбуждения, в паху вспышками пульсировало напряжение, член против воли наливался кровью и крепнул даже без внешнего воздействия. Ни мысли о расчленёнке, ни о гниющих трупах, ни о пустых пластиковых глазах не помогали сбавить градус желания. С каждой секундой, минутой, часом тело сдавало позиции. Напряжение в члене росло, как и чувствительность, каждая складка простыни под спиной ощущалась так остро, словно ткань закаменела, а одеяло, прикрывающее возбуждение, дразнило при малейшем колыхании. Пульс набатом стучал в висках, капли пота скатывались со лба, щекотали кожу головы, путаясь в волосах, дыхание загнанно срывалось, как после быстрой погони.
Жарко, жарко, невыносимо жарко.
Вырваться, сбежать, уйти от этого жара, от дикой, неконтролируемой похоти, испариться, растворившись в кровати, в воздухе, хоть где-то, лишь бы не показывать позорные, предательские реакции тела.
Внезапно по груди играючи скользнул гладкий язык, посылая разряд наслаждения. Влажный рот, на контрасте с разгорячённым телом казавшийся холодным, сомкнулся вокруг соска, а зубы легонько прикусили его. Неясный импульс прокатился по коже, заставляя выгнуться, теряясь в желании уйти от непрошенной ласки или усилить её. Прохладой сквозняка огладило ноги и пульсирующий от напряжения член, когда одеяло отлетело в сторону, а с губ сорвался глухой стон, за который сразу же стало стыдно.
— Не прикасайся, — задыхаясь, через силу выдавил Гэвин, борясь со смесью отвращения и желания. Прозвучало неубедительно и жалко, интонации больше напоминали молящий скулёж.
— Твоё тело просит о другом, — голос над самым ухом, опаливший прохладой дыхания, и Рид неосознанно повернул лицо на звук, носом цепляя пластиковые губы. — Будь честен, Гэвин, это первое правило при взаимодействии со мной. — Воздух без запаха пощекотал губы, и Рид облизнулся.
Размахнуться бы, чтобы вмазать по ублюдской морде, только смысл? Андроиды не чувствуют боли, в лучшем случае потеряет немного тириума.
Болезненное удовольствие прокатилось от паха до затылка, когда прохладные пальцы сомкнулись под головкой, сдавливая нежную плоть. Рот приоткрылся в немом стоне, тело содрогнулось, готовое получить разрядку — быструю, резкую, неминуемую, — но прикосновение исчезло так же внезапно, как и появилось.
— Похоже, доза слишком большая, — голос донёсся будто из-под толщи воды, — ты чересчур чувствительный, всё-таки нужно поесть.
Шелест одежды, какой-то перестук, а потом в губы ткнулось влажное, прохладное.
— Открой рот, — приказной ледяной голос.
— Да ты… — договорить не получилось, ложка толкнулась глубже, неприятно цепляя зубы, а во рту разлился сладковатый привкус остывшей овсянки, смешанный с какой-то ягодой.
— Второе правило, касательно нашего взаимодействия, Гэвин: слушайся меня и не спорь, иначе… — шлепок по чувствительной головке, от которого пах прострелило судорогой боли. — Новый состав усиливает не только возбуждение, но и обостряет болезненные ощущения, так что будь хорошим мальчиком, поешь, а потом я сделаю тебе приятно. Ты ведь хочешь, чтобы было приятно, да, Гэвин, хочешь кончить?
— На хуй катись! — И снова шлепок, только по яйцам, острая боль от желудка до копчика, от которой в уголках глаз собрались позорные слёзы.
— Первое правило, Гэвин. — Пальцы крепче обхватили ствол, в несколько рваных движений подводя к грани, за которой маячил желанный оргазм. — Повторяю вопрос, ты хочешь кончить?
Тело потряхивало от чрезмерного удовольствия и горячки перевозбуждения, чернота перед глазами смешалась с красными пятнами, и лишь одна мысль яростно пылала в мозгу.
— Убью, блядь, убью тебя, — задушенным голосом шипел Рид, пока искусственные пальцы настойчиво нежили плоть.
— Гэвин, отвечай на вопрос, — строго и холодно в противовес обжигающей ласке.
— Хочу, — сдавшись, тихо ответил, давясь отвращением к себе и реакциям падкого на эйфорию организма.
— И я позволю тебе, но только после того, как ты поешь, — электронный шёпот над ухом, зубы сомкнулись на мочке, срывая с губ несдержанный шумный выдох.
Каша безвкусной массой стекала в желудок, пока похититель скармливал ложку за ложкой. Этот завтрак — завтрак же? — тянулся бесконечно долго, и Гэвин в нетерпении ждал, когда же овсянка закончится. Член не опадал, взвинченный до предела организм и не думал успокаиваться, пока сердце в скоростном ритме разгоняло наркотик в крови. Хотелось потереться, догнать себя до разрядки, неважно, каким способом, но скованные руки не дотягивались до паха, цепи не позволяли перевернуться на живот. Рид ощущал себя желеобразной изнывающей массой, тонущей в примитивном желании ебли — быстрой, животной — лишь бы накал в паху наконец исчез. Дрожью по коже пробегались волны жара и холода, дразня изголодавшееся тело, отключая разумные мысли.
Шорох одежды, скрип половиц, звук льющейся воды — одурманенное сознание плохо воспринимало происходящее, оставалось лишь слепо крутить головой, отзываясь на звуки по сторонам. В губы ткнулось горлышко бутылки, и Гэвин принялся жадно глотать приятную прохладную воду, насыщая обезвоженный организм.
Стало легче. Немного, но легче. Температура слегка понизилась, возбуждение поутихло и не так сильно дурманило разум.
— Так гораздо лучше, — в электронной статике прозвучали неопознаваемые ноты, — теперь начнём нашу тренировку.
— Мразь, ты же сказал…
— Я сказал, что позволю тебе кончить, как ты поешь, но я не говорил, что это произойдёт сразу.
Когда потеплевшие руки без скина коснулись бёдер, Гэвин дёрнулся в попытке пнуть похитителя, но тот переместился, оказываясь у разведённых ног, и придавил их к кровати.
— Слушай внимательно, Гэвин, — смазанный холодным лубрикантом палец толкнулся внутрь, отчего Рид рефлекторно сжался, — мне без разницы, будешь ли ты материть меня, оскорблять, хамить или выплёскивать свою злость. Даже больше, я хочу, чтобы ты говорил со мной, чтобы честно отвечал, когда я задаю вопросы, и ничего не скрывал. Считай это третьим правилом. Но когда к тебе будут приходить люди и брать тебя, ты будешь закрывать свой дерзкий рот и покорно выполнять всё, что тебе скажут.
Внутрь толкнулся второй палец, растягивая тугие мышцы, а давление тяжёлого тела не позволяло уйти от проникновения. Прокрутив руку, андроид надавил подушечками на простату, и с члена сорвалось несколько полупрозрачных капель секрета. Наэлектризованный организм среагировал быстро: новые вспышки возбуждения ударили в мозг, пульсация в паху усилилась, натянулась струной, готовая в любой момент выплеснуться оргазмом.
— Закрепим третье правило, Гэвин, скажи мне, как давно ты был снизу?
— Сдохни, тварь. — Пальцы в несколько поступательных движений толкнулись глубже, растрахивая мягкие стенки. Рваный стон оцарапал горло, член дёрнулся в такт проникновению, и новые капли секрета упали на живот.
— Это простой вопрос, ответь. Ну же.
— Не знаю, — частые вдохи, чтобы утихомирить стук сердца, готового проломить грудную клетку, — полгода. Нет, чуть больше.
В голове была полнейшая каша. Январь, февраль, может, вовсе декабрь — когда был этот треклятый секс?
— Я не помню, блядь, не помню!
— Я тебе верю, — тихий шёпот над ухом, щекотное скольжение чуть влажного языка по кромке и дальше вниз, к изгибу потной шеи. Плотное кольцо пальцев, ласкающих головку, ствол, чувственные толчки внутри, догоняющие напряжение до наивысшей точки. Ещё немного, чуть-чуть, совсем чуть-чуть. — Кончай, Гэвин.
Горячая яркая вспышка удовольствия, судорожное напряжение бёдер, пара рефлекторных фрикций в сжатый кулак, пока вязкая сперма пульсацией выплёскивалась на живот и чужие пальцы. Блаженство, облегчение, наркотическое опьянение смешались в едином коктейле, ненадолго разъединяя сознание и измученный неудовлетворённостью организм. Но стоило немного отойти, как следом за наслаждением пришло омерзение, горечь и опустошение. Стало противно от самого себя, от предательских реакций, от несдержанности, этой животной похоти, что пробудил наркотик. Понятно, почему похищенные люди так быстро сдавались, ведь противиться действию этой дряни было невозможно. Оттого бессилие только сильнее топило под собой все эмоции, липким осадком засыхая на остывающем теле.
— Эрта оботрёт тебя, — сквозь вату просочился механический голос.
— Я могу сам, — хрипло, тихо, оставшихся сил едва хватало на спор, — там же есть ванная, туалет, так ослабь поводок.
«Как же ты жалок», — мелькнула едкая мысль, и Гэвин сильнее сжал зубы.
— Нет. Дай тебе волю, сразу попробуешь напасть, а я не хочу тратить время на бессмысленные драки. Я удлиню цепь, как только посчитаю, что ты не станешь создавать мне и Эрте лишних трудностей, но до того момента она будет обмывать тебя. А для естественных потребностей у тебя стоит судно.
— Противно.
— Только тебе. Ни меня, ни Эрту не напрягают человеческие нужды, стесняться здесь некого, а раз так хочешь получить определённую свободу передвижений, то покажи мне, каким послушным ты можешь быть, — спокойным тоном ответил андроид.
— Тебе так просто не сломать меня, дерьма кусок, ты ещё пожалеешь о каждом действии, — вяло огрызнулся Гэвин, в глубине души понимая, что вряд ли сможет долго протянуть в таком темпе.
В ответ раздался лишь неопознаваемый звук, а следом какой-то тихий шорох.
— Эрта, я послал сигнал на приёмник, когда я уйду, ты можешь снять с него повязку. Хорошенько вытри нашего гостя, дай воды и уходи, еду принесёшь через три часа. — Спустя секунду послышался щелчок закрывшейся двери.
Когда с глаз исчезла повязка, на которой вместо узелка красовался небольшой электронный сенсор замка, Гэвин бегло осмотрел своё тело. Пах был выбрит, щёки и подмышки, видимо, тоже, простынь на кровати была другого — голубого — цвета, значит, во время бессознанки эта тварь всё же исполнила задуманное. Лицо вспыхнуло жаром, от стыда и отвращения захотелось рассыпаться прахом здесь и сейчас, чтобы не думать о… Не думать, просто не думать. «Стесняться здесь некого», — словно в издёвку послышался в мыслях механический голос, и Рид тряхнул головой, отгоняя фантом чужого присутствия.
— Лучше бы я сдох, — одними губами, чтобы никто не услышал. Эрта, стирающая с живота остывшую сперму, никак не среагировала, даже не посмотрела в сторону, сосредоточенно продолжая выполнять задачу. — Действительно, просто оборудование с человеческим лицом, — кисло произнёс Гэвин, сдерживая душащие глотку спазмы.
Надежда на спасение слабо пошатнулась.
========== Тренировки ==========
Без часов на стене, без календаря, без привычного разделения суток невозможно было понять, сколько времени прошло в заточении: может, всего несколько дней, может, уже долгие недели. От единственного окна не было никакого толку, ведь «Нуэве» не оставляли в комнатах дополнительных выходов, проём выполнял декоративную функцию, а фотоплёнка с изображением голубого неба на стекле раздражала однообразностью. Из-за интимно приглушённого оранжевого света создавалось впечатление, что вокруг царит постоянный вечер, вечный закат, в котором и бодрствуешь, и спишь. Единственная возможность отсчитывать часы — это появление Эрты с новой порцией еды, воды или полотенцем. Тишина и одиночество сводили с ума, поломанная Хлоя не реагировала на речь, не отвечала на вопросы, колонка тоже почти всё время молчала.
С того взаимодействия с похитителем прошло три прихода Эрты. Нет. Четыре. И всё это время электронный голос больше не звучал, как бы Рид ни пытался спровоцировать пластикового ублюдка на разговор. Гэвин кричал, матерился, угрожал, избивал кулаками матрас и спинку кровати, уверенный в том, что похититель если не постоянно, то довольно часто смотрел за ним через видоискатель. Но отклика не было, а энергию, уходившую в пустоту, подпитывать было нечем. Внутри медленно, но верно росло опустошение.
Стараясь мыслить рационально и без эмоций, Рид предположил, что у появлений Эрты есть определённая система, похожая на попытки воссоздать завтрак, обед и ужин, пусть еда в тарелках не имела никакой логической связи с порядком приёма пищи. В первое появление после позорного секса Эрта принесла тарелку с супом, хотя по сбитым ощущениям организма Гэвин предполагал, что было раннее утро, и только из-за бесконтрольного чередования сна и бодрствования он не верил сам себе. И всё же внутреннее чутьё подсказывало, что до обеда ещё далеко, а порядок пищи выбран такой, чтобы окончательно запутать и не позволить отследить количество проведённого взаперти времени. Предположение подтвердилось, когда через несколько бесконечно долгих часов тишины и одиночества Эрта пришла с тарелкой цветных хлопьев с ароматом бабл-гама, залитых молоком.
— Это что за на хуй, мне, блядь, не десять лет! — крикнул Рид в камеру, отшвыривая тарелку в стенку. Пластиковая посуда отскочила в дальний угол, оставив за собой дорожку из цветных кукурузных шариков и потёки молока на бежевой стене и лакированном паркете. Колонка не среагировала даже на очевидную провокацию, лишь Эрта пришла через несколько минут, чтобы убрать с пола хлопья и белые лужи. После её ухода Гэвин снова оказался в одиночестве, не имея возможности ни встать с кровати, чтобы размять ноги и затёкшую спину, ни даже сходить в туалет — треклятое судно бесило одним своим видом. Оставалось довольствоваться собственным обществом, любоваться мокрым пятном на стене, которое по мере высыхания побледнело, но всё равно оставалось различимо.
Тишина сводила с ума. В голове роились десятки, сотни мыслей, шумел хор голосов, которые перебивали друг друга, спорили, бесили и без того раздражённое сознание. Желание проораться от безысходности нарастало с каждой минутой (или часом), время ползло сонной улиткой, ведь занять себя было нечем. Только думать, думать, думать, бесконечно думать и предполагать, а что было бы, если… Если бы он согласился на отношения, если бы поехал в «Киберлайф» вместе с Ричардом, если бы остался ночевать в участке. Или если бы в первый же день закатил Фаулеру концерт, категорически отказался работать с андроидом, уболтал его позволить и дальше вести дела без напарника. Если бы предложил потрахаться в первую же совместную ночёвку, перебил бы проснувшуюся симпатию сексом, убедился, что ебстись с андроидом без члена так себе затея. Может, затихла бы нежеланная теплота, которая дремала последние несколько лет.
— Ага, будто на одном сексе свет клином сошёлся, — прошёптал под нос Гэвин, надавливая на слезящиеся от сухости глаза.
Тихо открылась дверь (сколько прошло: несколько часов или меньше?), вошла Эрта, неся в руках парочку бананов и стакан воды. При взгляде на фрукты живот отозвался голодным урчанием, и, смиренно вздохнув, Рид надломил кожуру и сделал первый укус, стараясь не смотреть в глаза андроида, которая взяла судно и скрылась за дверью ванной комнаты. От стыда и неловкости кусок не лез в горло, но Гэвин насильно протолкнул банан дальше по пищеводу, понимая, что вечно голодать не может. Чтобы дождаться своих, нужны силы, неизвестно, сколько времени продлится такая щедрость «Нуэве», которые в любой момент могли сократить паёк до одного раза в сутки (а то и меньше). С аппетитом доев фрукты, Гэвин откинулся на кровати, укрылся одеялом и прикрыл глаза, проваливаясь в неспокойный сон.
Снова поздний вечер и дорога, ведущая в пустой тоннель. Белый шум нарастал, басы гудели, посылая по кузову вибрацию, дверь не выпускала на улицу, а на горле сжались пластиковые пальцы.
— Ты ведь не передумаешь? — послышался за спиной механический голос неизвестного андроида без лица. — Будь честен, Гэвин, это первое правило при взаимодействии со мной.
Рот беззвучно открылся, с губ сорвался не то тихий стон, не то свистящий выдох, а потом наступила темнота.
Закашлявшись, Гэвин подскочил на кровати и повалился обратно, зашипев от впившегося ошейника и стянутых над головой рук. Открыв глаза, Рид столкнулся с темнотой. Широкая повязка на лице сидела плотно, не давила, но и не оставляла зазоров, из-за чего дезориентированному организму оставалось полагаться только на слух и осязание. Судя по царящей вокруг тишине, в комнате больше никого не было. Пластиковый уродец притаился или просто ещё не вошёл? Ответ пришёл почти сразу, когда следом за звуком открывшейся двери послышались шаги.
