Текст книги "Измена в 62: Чужая под Моими Звёздами (СИ)"

Автор книги: Магисса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Глава 17. Семейное совещание

Глава 17. Семейное совещание

Яков назначил семейный видеозвонок на восемь вечера и назвал встречу «Забота о маме».

Снежана прочла приглашение на моём планшете, поставила перед ним сахарницу и сказала:

– Теперь забота не потеряется. Я её подсластила.

Мы сидели на кухне. Яков дома не появлялся с ночи юбилея, и его чашка стояла в шкафу там же, где раньше. Дочь сварила чай, принесла удлинитель и поставила ноутбук так, чтобы мы обе помещались в кадре. Я разложила рядом четыре страницы: свой рапорт о происшествии, заявление о пропаже M-01, подтверждение блокировки и заверенную обезличенную строку локального использования токена. Сырые журналы и табель Святослава хранились у внешнего эксперта, а запрос на образ его станции оставался в реестре совета. Домой я их не приносила.

– Ты собираешься показывать ему документы? – спросила Снежана.

– Детям. Яков их и так видел как директор.

– А если папа начнёт говорить про ваши сорок лет?

– Попрошу назвать номер страницы.

– Мама, я серьёзно.

– Я тоже. Поэтому документы короткие.

Ринат подключился первым. За его спиной снова были серые акустические панели, но теперь в углу кадра висела детская бумажная ракета. Он поздоровался, несколько раз постучал по микрофону и спросил, слышим ли мы его.

– Слышим, – сказала Снежана. – Ракета твоя?

– Коллеги подарили после того звонка. Говорят, семейным специалистом по космосу я уже стал.

– Сочувствую.

– Я тоже.

Яков появился ровно в восемь. Он сидел в директорском кабинете, в пиджаке и свежей рубашке. На полке за ним стояла фотография планетария после реконструкции. Камеру он выставил правильно: ни потолка, ни лишних бумаг, свет падал на лицо мягко.

– Все собрались, – сказал он. – Спасибо.

– Мы ещё не решили, за что, – ответила Снежана.

– За то, что нашли время для семьи.

Ринат потянулся к клавиатуре, его изображение замерло с поднятой рукой.

– У него связь пропала, – сказала я.

– Я слышу, – донёсся голос сына. – Картинки нет. Продолжайте без моего лица, оно не главное.

– Наконец один Левицкий это признал, – сказала Снежана.

Экран Якова дрогнул от короткой улыбки. На несколько секунд мы стали семьёй, которая умела поддеть друг друга и продолжить разговор. Потом он сложил руки на столе.

Сначала Яков спросил, как внук добрался из школы без матери и успел ли Ринат закончить срочный проект. Он помнил название студии сына и день контрольной по математике у Снежаниного мальчика. Дети ответили без колкости. Яков был их отцом, внимательным к расписаниям и способным среди совещания позвонить внуку перед экзаменом. Эта часть нашей семьи не исчезала от того, что он собрал нас с другой целью.

– Я позвал вас, потому что мама сейчас принимает решения в состоянии сильного напряжения. Травма зрительницы, публичные обвинения, недосып. Ей предлагают достойную почётную работу с архивом без ежедневной ответственности за технику. Вместо этого она втягивается в конфликт, который может разрушить и учреждение, и здоровье.

– Мама, ты не спала этой ночью? – спросил Ринат.

– Спала восемь часов.

– Хорошо.

– Видишь, – сказал Яков. – Нам уже приходится контролировать такие вещи.

– Нет, пап, – вмешалась Снежана. – Это она сама поставила будильник. Я только спросила, разбудить ли.

– Тем лучше. Значит, Мирра слышит разумные просьбы.

Он произнёс это так, будто мой сон был первым результатом правильно организованного семейного совета.

– Какое решение ты хочешь от нас? – спросил Ринат.

– Никакого давления. Просто объясните маме, что временно отойти от управления разумно. Почётная должность сохранит её имя, кабинет и возможность работать с программами. Проверка закончится спокойно, без ежедневных утечек и новых скандалов.

– Временно или почётная должность? – спросила Снежана. – Это разные вещи.

– Одно может перейти в другое без унижения.

– Для кого?

– Снежка, не начинай с нападения.

– Я начала с вопроса.

Ринат снова появился в кадре. Он снял наушник с одного уха.

– Пап, отстранение было временным до проверки?

– Разумеется.

– Почему в утреннем видео уже прозвучал переход к почётной работе?

Яков не отвёл взгляд.

– Директор обязан дать людям понятную перспективу. После травмы нельзя сказать: мы ничего не знаем, приходите на следующий сеанс. Я защищал маму от травли и планетарий от паники.

– Назвав причиной её возраст, – сказала Снежана.

– Перегрузку опытного сотрудника.

– Ты сказал «возрастная ошибка».

– Неудачная формулировка в шесть утра. Я не отказываюсь признать это.

Он уступил ровно столько, чтобы следующий вопрос показался придиркой. Я знала этот приём, но дети видели его по-разному. Снежана подалась к экрану. Ринат смотрел вниз, вероятно, делал заметки.

Локоть Снежаны задел чашку. Чай выплеснулся на стол и потёк к удлинителю. Мы обе вскочили. Я выдернула вилку, дочь подхватила ноутбук и отставила его на подоконник. На экране Яков спрашивал, что случилось, а Ринат говорил, что слышит только посуду.

– Семейное совещание чуть не закончилось коротким замыканием, – сказала Снежана.

– Удлинитель сухой, – ответила я.

Я потянулась за тряпкой. Дочь забрала её у меня.

– Сядь. Я пролила, я вытру.

– Я не спасаю тебя от последствий.

– Эльдар плохо влияет на семейную речь.

Мы вернули ноутбук и подключили его к другой розетке. Пауза сбила заранее приготовленный ритм Якова. Следующий вопрос он отдал мне.

– Покажи им рапорт, – сказал Яков мне. – Если хочешь говорить фактами.

Я открыла первую страницу на общем экране. В ней стояли время начала расхождения, моя команда остановки, подтверждение дежурного оператора и включение света. Медицинских подробностей Агнессы там не было.

– Через семь секунд цифровые каналы были отключены, – сказала я. – Мои действия проверили отдельно. Нарушений в аварийной последовательности не нашли.

– Пока не нашли, – поправил Яков.

– Да. Предварительно.

Я показала заявление о пропаже M-01 и время интерактивной блокировки. Потом обезличенную строку локального использования токена в пятницу, когда я находилась дома. Фамилию Святослава и номер его карточки закрыла.

– Почему часть чёрная? – спросил Ринат.

– Там данные другого сотрудника. Проверка ещё идёт.

– Токен точно был внутри здания?

– Детализированный журнал подтверждает физическое использование на доверенной консоли.

– Кем?

– Этого журнал не подтверждает.

– Звук во время сбоя отставал? – спросил Ринат.

– По первичному журналу звуковая дорожка шла штатно. Но отдельной акустической проверки ещё не было.

– Тогда я ничего не буду говорить о причине. Рассинхронизация изображения и звука может усиливать дезориентацию, но это надо измерять, а не угадывать по жалобам.

– Именно поэтому экспертиза продолжается, – сказала я.

– Хорошо. Если понадобятся исходная дорожка и временные метки, запросите официально. Не пересылайте в семейный чат.

Яков откинулся в кресле.

– Мирра, ты показываешь детям служебное расследование, хотя сама только что закрыла половину строки.

– Я показываю то, что относится к моей подписи и уже заверено. Не прошу их искать виновного.

– Тогда зачем мы здесь? – спросил Ринат.

– Потому что папа просит вас убедить меня добровольно отказаться от работы, – ответила я.

– Я прошу помочь матери не сжечь за неделю то, что она строила сорок лет, – сказал Яков.

– Мама отказалась подписать ошибку, которой не совершала, – сказала Снежана.

– Ты не видела весь материал.

– Поэтому я не объявляю её невиновной. И тебя тоже не обвиняю в сбое. Я спрашиваю о том, что видела сама.

Она взяла лист семейного календаря, но не подняла к камере.

– Почему Юлиана работала ночами перед юбилеем? Почему ты готовил мамин уход до аварии? Почему её токен исчез из шкафа, к которому есть твой аварийный ключ?

Яков вздохнул.

– Юлиана цифровой продюсер. Перед большим показом монтаж ночью не преступление. Переход Мирры к архиву мы обсуждали много месяцев.

– С кем? – спросила я.

– С советом, с отделами, с тобой дома.

– Ты говорил, что мне надо меньше уставать. Заявления я не писала.

– Потому что каждый прямой разговор ты превращала в новую задачу. Ещё один сезон, ещё одна редакция, ещё одна группа.

– Поэтому решил объявить со сцены?

– Я хотел сделать это благодарностью, а не увольнением.

– А токен? – повторила Снежана.

– Я его не брал.

– А ключ?

– Мастер-ключ директора существует для аварий. Им пользуются по регламенту.

– Пользовался ты в ту неделю?

– Не помню. Я открываю десятки помещений.

– Мамин шкаф не помещение.

– Снежана, ты сейчас подменяешь проверку семейным допросом.

– Ты сам позвал нас на семейное совещание.

Ринат поднял ладонь.

– Подождите. Связь опять плывёт, и вы говорите одновременно. Я хочу понять одно. Папа, до первой технической проверки у тебя были основания публично говорить, что мама допустила ошибку?

– У меня был подписанный запуск под её токеном, факт травмы и ответственность директора.

– Это основание отстранить от пульта до проверки, – сказал Ринат. – Почему оно стало основанием объявить причину?

Яков помолчал. В его кабинете открылась дверь, кто-то показал ему папку. Он жестом попросил оставить её снаружи и снова посмотрел в камеру.

– Потому что город ждал ответа, – сказал он. – Возможно, я слишком быстро выбрал версию, которая позволяла защитить всех.

– Всех, кроме мамы, – ответила Снежана.

– В том числе её. Вы не представляете, что писали бы, если бы я сказал о пропавшем токене и внутреннем конфликте.

– Теперь пишут, что она старая и опасная, – сказала дочь.

– Люди пишут что угодно.

– А ты дал им первые слова.

Яков повернулся ко мне.

– Мирра, скажи детям честно: тебе предлагали сохранить имя, выплаты, кабинет и право работать с архивом?

– Предлагали подписать признание в запуске старой копии и уйти от управления.

– Без потери достоинства.

– Моё достоинство не требует твоего проекта приказа.

Снежана закрыла глаза. Я поняла, что мы снова начали говорить друг с другом через детей.

– Стоп, – сказала я. – Ринат, Снежана, вы не обязаны решать, кем я останусь в планетарии. Я не подпишу признание без доказательств. Это моё решение.

– Наконец, – сказал Ринат. – Тогда зачем вам наше согласие?

– Мне не нужно, – ответила я.

– А мне нужна помощь семьи, – сказал Яков. – Не согласие на увольнение. Помощь, чтобы мама не превратила личную боль в публичную войну.

– Личную боль устроил ты, – сказала Снежана. – И про связь с Юлианой я сейчас молчу только потому, что она не объясняет журналы.

На лице Якова проступило раздражение. Он поправил край папки.

– Я не обсуждаю личные отношения при детях.

– Нам тридцать восемь и тридцать пять, – сказала она. – Мы переживём слово «измена».

– Дело не в возрасте.

– Хорошо. Тогда вернёмся к работе. Я не буду уговаривать маму принять твою почётную должность, пока ты обходишь её вопросы.

Это было не обвинение в саботаже и не отказ от отца. Снежана просто сняла со стола задачу, которую он ей подал.

Ринат потёр переносицу.

– Я тоже не буду никого уговаривать. Но и обвинять папу в токене по закрытой строке не стану.

– Я не прошу, – сказала я.

– Если внешнему эксперту понадобится проверить звуковую дорожку, задержки каналов звука или реакцию зала на акустику, пришлите официальный запрос. Это моя область. В рендер, подписи и дверные карты я не полезу.

– Разумно, – сказал Яков слишком быстро. – Спасибо, сын. Хотя бы ты понимаешь, что факты надо отделять от семейных обид.

Ринат посмотрел прямо в камеру.

– Я сказал, что проверю звук. Не сказал, что поддерживаю твою версию.

– И не поддерживаешь мамину?

– Поддерживаю её право не признаваться в том, чего она не делала. Виновного я пока не знаю.

Яков кивнул. Он услышал оговорку сына и удержал именно её.

– Вот о такой осторожности я и прошу, – сказал он.

Ринат открыл рот, потом махнул рукой. Связь задержала жест, и он несколько секунд выглядел человеком, который прощается сразу два раза.

– Мне пора на дежурство. Мам, пришли контакт эксперта через рабочую почту. Пап, не записывай меня в свой протокол. Снежка, позвони завтра без родителей.

– С удовольствием, – сказала она.

Он отключился. На экране остались два окна: Яков в кабинете и мы со Снежаной на кухне.

– Когда ты возвращаешься в Казань? – спросил он дочь.

– Билет был на завтра. Я останусь ещё на несколько дней.

– Зачем?

– Потому что хочу. Муж заберёт сына после школы, с работой я договорилась.

– Мирра попросила?

– Нет.

– Тогда хотя бы не становись посредником.

– Я и не стану. Поэтому буду рядом, а говорить вы будете сами.

Яков пожелал нам спокойной ночи. Перед отключением ещё раз сказал, что рад рассудительности Рината. Потом его окно погасло.

Снежана закрыла ноутбук и отодвинула остывший чай.

– Ты правда можешь остаться? – спросила я.

– Могу. И прежде чем ты начнёшь спасать мой график: билет я уже поменяла.

Глава 18. Полный текст старой ссоры

Глава 18. Полный текст старой ссоры

Эльдар выключил мою музыку на третьей песне.

– Почему? – спросила я.

– В этой машине водитель выбирает то, под что не заснёт.

– Вы засыпаете от виолончели?

– От этой записи я начинаю считать, сколько раз музыкант скользнул мимо ноты.

– У вас трудная жизнь.

– Поэтому я слушаю прогноз погоды.

Он включил радио. Диктор пообещал мокрый снег к вечеру, хотя за стеклом шёл обычный холодный дождь. Мы выехали из Верхнеозёрска в половине девятого утра. Снежана осталась работать за моим письменным столом и обещала не отвечать ни на один звонок от совета вместо меня.

Поездку назначила внешняя экспертка в плане обследования, который Марат утвердил накануне. Эльдар присутствовал как инженер предварительной реконструкции, я – как автор и старший оператор, способный объяснить штатную конфигурацию. Ни один из нас не подписывал лабораторный вывод. Его должны были направить эксперту и совету.

До областной лаборатории навигатор показывал два часа. Тёмно-синий универсал Эльдара шёл ровно, дворники не скрипели, в багажнике лежали только наши папки и зарегистрированный диагностический комплект. Никаких исходных носителей мы не везли. Четвёртый рендер-узел доставили в лабораторию раньше отдельной служебной машиной, под пломбами и актом совета.

– Вы всегда выключаете чужую музыку без спроса? – спросила я.

– Только в своей машине.

– Удобная граница полномочий.

– Хотите вернуть?

– Теперь я хочу услышать, когда вы начнёте спорить с прогнозом.

Он прибавил звук. Через минуту диктор сообщил о ремонте на северной трассе. Эльдар кивнул, будто получил подтверждение своей правоты.

На развилке навигатор предложил короткую дорогу через старый мост. У въезда стоял красно-белый блок и свежий щит: «Проезд закрыт. Обследование после подъёма воды». За щитом виднелась снятая секция ограждения.

– Прогноз это пропустил, – сказала я.

– Он отвечает за воду сверху, не снизу.

– Навигатор отвечает за дорогу.

– По его мнению, она есть.

Женский голос потребовал развернуться и проехать двести метров. Эльдар остановился у обочины, раскрыл бумажную карту из кармана двери и нашёл объезд через три посёлка.

– У вас есть бумажная карта, – сказала я.

– Теперь вы понимаете мою терпимость к вашим клочкам.

– На этой хотя бы указан год?

Он показал обложку. Карта была прошлогодней.

– После ночного дождя она тоже не обязана знать всё, – сказала я.

– Неожиданная защита бумаги.

Объезд добавил сорок минут. Дорога сузилась, по краям стояли мокрые берёзы, за ними тянулись дачные участки с закрытыми окнами. Навигатор несколько раз велел нам вернуться к мосту. После пятого требования Эльдар отключил звук.

– Она тоже уверена, что точного объяснения достаточно, – сказала я.

– Начинаю видеть недостаток.

В первом посёлке мы пропустили поворот. Эльдар признал это через сто метров, без попытки обвинить карту. Я не стала торжествовать, только указала площадку, где можно развернуться. На обратном пути он всё же вернул мою музыку, но выбрал инструментальную запись без виолончели.

– Компромисс? – спросила я.

– Контролируемый эксперимент.

В независимый испытательный центр цифрового оборудования мы приехали после одиннадцати. Низкое здание стояло на территории технического университета. У входа нас встретила специалистка внешней проверки, сверила удостоверения и забрала наши телефоны в ячейку. Внутри нельзя было фотографировать оборудование и документы до оформления копий.

Четвёртый рендер-узел стоял на передвижном столе. Пломбы совпали с актом. Два техника вскрыли корпус при камере, проверили номера накопителя и платы, затем подключили узел к изолированному стенду. Мне в этой процедуре оставалось смотреть через стекло и задавать вопросы. Эльдар тоже не касался оборудования: сегодня он представлял свою предварительную реконструкцию, а не обслуживал систему.

– Сначала аппаратная часть, – сказала эксперт. – Потом образ диска и конфигурация.

Тест памяти занял почти двадцать минут. После него проверили накопитель, внутренние часы, журнал температур и сетевой интерфейс. Один вентилятор выдавал значение ближе к верхней границе нормы, но обороты не проваливались. Следов перегрева, перезапуска или аппаратной остановки во время юбилейного показа не было.

– Это исключает отказ узла? – спросила я.

– Любой отказ вообще – нет, – ответила специалистка. – По исследуемому времени нет признаков тех событий, которыми можно объяснить задержку. Отдельно проверим команду в образе.

Она не позволила удобному слову «исключает» стать шире результата. Я записала формулировку целиком.

Системный образ открыли только для чтения. На стенде воспроизвели выбор калибровочного профиля без запуска движущейся программы. Утверждённая конфигурация обращалась к октябрьскому файлу на всех шести логических каналах. Скрытая копия направляла четвёртый к профилю трёхлетней давности.

– Может износ накопителя подменить ссылку? – спросил Эльдар.

– Повреждённый сектор способен испортить файл или сделать его нечитаемым. Он не выбирает другой существующий профиль с действующей контрольной суммой и правильным именем в таблице, – ответила эксперт. – Здесь ссылка записана как конфигурация.

– Самовосстановление после ошибки?

– Тогда должен быть журнал восстановления и выбор резервной версии по правилам системы. Их нет. Старый профиль доступен как штатный архивный файл, но назначен активной копии отдельно.

На экране стояли два пути. Никаких фамилий рядом не было.

– Значит, профиль изменили намеренно, – сказала я.

– Значит, его назначило действие в конфигурации, – поправила специалистка. – Намерение и автор действия проверяются другими данными.

Эльдар посмотрел на меня. Я подняла обе руки.

– Помню.

Остальные параметры сбоя в сегодняшнюю методику не входили. Мы получили только предварительный вывод: износ цифрового модуля не создавал сам старый профиль и не объяснял его назначение четвёртому каналу.

Пока техники закрывали корпус и ставили новую пломбу, эксперт принесла вторую папку. На обложке стоял номер проекта двенадцатилетней давности. Эльдар заранее запросил резервный экземпляр своего аудита из реестра лаборатории. Файл хранился вместе с приложениями, листом рассылки и подписью приёмки.

– Скопировать можно после обеда, – сказала специалистка. – Сначала оба распишитесь, что получили полный комплект, а не отдельную страницу.

Эльдар взглянул на меня.

– У них странное чувство юмора.

– Мне нравится.

Мы расписались.

Столовая университета уже закрывала горячую линию, поэтому поздний обед устроили в маленьком кафе напротив лаборатории. Там пахло выпечкой и мокрыми куртками. Мы взяли суп и сели у окна. Папку Эльдар положил между нами, но открыл только после того, как я закончила есть.

– Двенадцать лет назад вы видели эту страницу? – спросил он.

Передо мной лежал лист выводов. Печать, его подпись, номер проекта совпадали с той копией, которую Яков принёс мне после проверки. Красным в старой копии была обведена фраза: «Эксплуатация оптико-механического аппарата как единственной точки отказа в производственной схеме недопустима».

– Эту видела.

– Следующую?

Я перевернула страницу.

Там предлагалось сохранить старый аппарат в постоянных гибридных программах, оставить авторский архив и живые лекции, а рядом создать независимый цифровой резерв. В приложении были отдельные требования: не заменять оптические звёзды видеоимитацией там, где аппарат исправен; обучить двух резервных операторов; вести версии программ с полными именами авторов.

Я перечитала последний пункт.

– Вы тогда уже писали про авторство.

– Потому что при переносе потеряли титры двух учебных программ. Это исправили в том же месяце.

– Ненадолго.

Я прошла по рекомендациям карандашом, не ставя отметок на самой копии. Часть была выполнена: шесть цифровых каналов появились, оптический аппарат сохранили, программы научились сводить оба контура. Резервную схему сделали не до конца. У нас оставались общая таблица профилей и слишком широкие права одной службы, а подготовка второго старшего оператора так и жила в расписании без отдельного допуска.

– Значит, отчёт читали, – сказала я.

– И выбирали из него пункты, на которые хватало денег и желания, – ответил Эльдар.

– Яков потом рассказывал, что цифровой комплекс был его способом спасти аппарат от вашего требования убрать его.

– Комплекс действительно помог сохранить аппарат в постоянной работе. Только я и предлагал именно это.

Я листала дальше. В смете стояли три этапа. Первые два оплатили при реконструкции, третий – независимый резерв управления – перенесли без новой даты. Под переносом была подпись директора. Документ не говорил, зачем Яков показал мне одну страницу. Он подтверждал более простое: полный план лежал перед ним, и он пользовался теми его частями, которые считал нужными.

– Это не доказывает, что он специально сделал нас врагами, – сказала я.

– Не доказывает.

– Но он знал, что вы не требовали уничтожить старый аппарат.

– Знал, если прочёл страницу рядом со своей подписью.

Мы не добавили к этому нынешний токен, Юлиану или сбой. Старый документ отвечал только за старую ссору.

Эльдар перелистнул к листу рассылки. Полный комплект предназначался директору, ведущему методисту и инженерной службе. Напротив моей должности стояла отметка канцелярии о передаче через приёмную директора. Моей подписи в получении не было.

– Я этого не получала, – сказала я.

– Я считал, что получили и отказались обсуждать.

– Почему?

– На следующем совещании вы назвали мой аудит планом уничтожения аппарата.

– Потому что Яков принёс мне только эту страницу и сказал: Данилевский требует вывести аппарат из постоянной работы.

– Временный вывод до резервирования был одним из вариантов безопасности. В итоговом решении его заменили ограничением сложных показов до монтажа цифры.

– Этого он тоже не сказал.

Эльдар провёл пальцем по полю страницы, не касаясь текста.

– Я мог позвонить вам напрямую.

– Могли.

– Вы могли запросить полный экземпляр.

– Могла.

– Вместо этого мы двенадцать лет сообщали друг другу через Якова, что второй человек упрям и опасен для системы.

– Очень удобная система.

Он закрыл папку, но я снова открыла её на приложении с архивом.

– Я охотно поверила, что вы хотите заменить всё живое стойкой с вентиляторами, – сказала я. – Это позволяло не разбираться, что именно в старой схеме действительно зависело от одного человека.

– А я охотно поверил, что вы защищаете аппарат от любого резерва. Так было проще считать неудачу чужой сентиментальностью.

– Значит, оба были неправы.

– В разных местах.

– Не можете просто согласиться?

– Могу. Но это будет неточно.

Я засмеялась. Женщина за соседним столом подняла голову, и я сделала вид, что меня заинтересовал счёт. Эльдар тоже улыбнулся, едва заметно.

– Я была несправедлива к вам, – сказала я.

– Я к вам тоже. И резок сверх необходимого.

– Вот это уже почти человеческий язык.

– Не привыкайте.

Мы забрали заверенную копию полного аудита и вернулись к машине. Дождь стал мельче, но разметка на парковке блестела. Я шагнула через белую полосу, подошва скользнула, и земля ушла в сторону.

Эльдар успел поймать меня одной рукой за локоть, второй за талию. Я упёрлась ладонью ему в грудь. Папка выскользнула из-под моей руки и упала плашмя на асфальт.

– Стоите? – спросил он.

– Пока вы держите, трудно проверить.

Он не отпустил сразу. Его ладонь лежала у меня на талии поверх свитера, пальцы были широко раскрыты. Между нашими лицами осталось меньше обычного рабочего расстояния. Я видела каплю дождя на его реснице и чувствовала под ладонью ровное тепло.

– Мирра, – сказал он тихо.

Я не отстранилась. Несколько секунд мы оба стояли так, будто скользкая полоса всё ещё требовала осторожности.

Потом я убрала руку с его груди. Эльдар разжал пальцы, но оставил ладонь у моего локтя, пока я не шагнула на сухой асфальт.

– Стою, – сказала я.

– Хорошо.

Эльдар поднял папку и стряхнул с обложки капли.

– Папку помяли.

– Копия. Оригинал в лаборатории.

– Вы неисправимы.

– Это пока не исключено испытаниями.

В машине он больше не называл меня Миррой Савельевной. Я тоже обращалась к нему просто: Эльдар. Обратный путь занял почти три часа: на объезде застрял грузовик, и нам пришлось ждать, пока освободят одну полосу. Мы обсуждали не Якова, а методику следующего теста, его мастерскую и программу, в которой старый аппарат мог работать с независимым цифровым резервом именно так, как было задумано двенадцать лет назад.

У Верхнеозёрска Эльдар включил мою музыку сам.

– Виолончель оставили? – спросила я.

– До первой неточной ноты.

– Вы её уже пропустили.

– Возможно, слушал другое.

Он высадил меня у дома и подал папку через открытое окно. Я уже дошла до подъезда, когда позвонила Эльза.

– Ты вернулась? – спросила она.

– Только что.

– Мне надо к тебе приехать. По телефону не хочу.