Текст книги "Измена в 62: Чужая под Моими Звёздами (СИ)"

Автор книги: Магисса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Измена в 62: Чужая под Моими Звёздами

Глава 1. Небо нашей свадьбы

– Вы правда выключаете звёзды одной кнопкой? – спросил мальчик из последнего ряда.

Его мать уже держала в руках шарф и явно мечтала добраться до гардероба раньше остальных. Мальчик, напротив, уходить не собирался. Он смотрел то на купол, где таял Млечный Путь, то на старый звёздный аппарат в центре зала.

– Если бы одной, я бы сейчас ответила «да» и давно была дома, – сказала я. – Но звёзды у нас упрямые.

Он удовлетворённо кивнул, будто именно это и подозревал. Мать извинилась за задержку, я заверила её, что планетарий существует ради таких вопросов, и подождала, пока за ними закроется дверь.

В зале остался запах влажных пальто и слабый шорох вентиляции. На куполе ещё горели несколько оптических звёзд. Я вернулась к микрофону, сняла очки и провела пальцем по строке в бумажном тексте. Во время сеанса я переставила две фразы местами. Теперь переход от Полярной звезды к сезонному небу звучал проще. Надо было внести правку в файл, пока я помнила точную интонацию.

Дежурный оператор уже прогнал серое поле и проверил цифровые каналы. На левом мониторе шесть зелёных значков стояли ровным столбцом. На правом плейлист дошёл до команды завершения.

– Мирра, я всё, – сказала Эльза из дверей операторской. – Гардеробщица грозит запереть нас вместе с номерками.

Она держала сумку под мышкой и пыталась застегнуть её одной рукой.

– Иди. Я допишу переход и проверю четыре минуты юбилейной программы.

– Четыре минуты у тебя растягиваются до полуночи.

– Сегодня не растянутся.

Эльза посмотрела на часы, потом на меня.

– Яков заберёт тебя?

– Он на встрече с городскими партнёрами. Приедет поздно.

– Тогда вызови такси. На набережной дождь.

– Вызову.

Она не поверила, но спорить не стала. Подошла, поправила на краю пульта загнувшийся лист и сказала:

– Только не переделывай финал. Я на нём вчера чуть не расплакалась, а два раза за неделю мне нельзя.

– Это внутреннее правило?

– С сегодняшнего дня.

Эльза ушла. Через минуту хлопнула дверь служебного входа, и здание стало принадлежать вентиляторам, дежурному охраннику внизу и мне.

До нашей с Яковом годовщины оставалось двенадцать дней. Сорок лет брака помещались в календаре в одну клетку, а в рабочей папке занимали десятки гигабайт. Я собрала фотографии, отсканировала старые открытки, нашла карту неба над Верхнеозёрском в вечер нашей свадьбы. В финале цифровое изображение должно было погаснуть, оставив только звёзды старого аппарата. Те самые, которые я показывала посетителям, когда была молодой лекторшей и ещё читала текст быстрее, чем публика успевала поднять головы.

Яков программы не видел. Он знал, что я готовлю юбилейный сюрприз, и с любопытством директора пытался заглянуть в черновики. Утром он спросил, будет ли в финале наша фотография у Дома культуры. Я ответила, что человек, столько лет терпевший мои сюрпризы, подождёт ещё двенадцать дней.

Он засмеялся, поцеловал меня в висок и поставил передо мной тарелку с омлетом. Обычное утро. Он жаловался на подрядчика, я искала очки, которые лежали рядом с сахарницей. Перед уходом Яков напомнил, что вернётся поздно. Я попросила не шуметь ключами, если уже буду спать.

Правка и сверка бумажного текста заняли почти двадцать минут. Я сохранила правку в лекции и открыла папку с программой. Файл «Небо нашей свадьбы» лежал на месте, версия семнадцатая, время последнего изменения – шесть часов вечера. Я проверила номер звуковой дорожки, выбрала короткий фрагмент и потянулась к кнопке тестового запуска.

Кнопка была неактивна.

Сначала я решила, что дежурный оператор не завершил предыдущий плейлист. Посмотрела на левый монитор. Цифровые каналы работали, звук был выведен в зал, старый аппарат находился в режиме показа. На правом экране бежал таймкод.

00:18:42.

Под ним стояло название моей программы.

Я выпрямилась и снова надела очки. В расписании последним значился вечерний сеанс, а после него – закрытие зала. Отметки о репетиции не было. Я открыла журнал текущей смены. Запуск прошёл с директорской учётной записи восемнадцать минут назад.

Яков мог приехать после встречи и решить посмотреть сюрприз. Это было на него похоже. Терпения у него хватало на переговоры, на чиновников и на длинные приветственные речи. С подарками он становился мальчишкой.

Но машины Якова у служебного входа я не слышала. И зачем ему было запускать программу в пустом зале, не позвав меня из соседней комнаты?

На пульте ещё горел канал обратной связи с залом. Из контрольного динамика донёсся короткий женский смех.

Я замерла, прислушалась и убрала руку с мыши. В моей звуковой дорожке смеха не было. Там шёл тихий инструментальный фрагмент и запись осеннего дождя, которую Ринат когда-то сделал для школьной программы.

Женщина засмеялась снова. Теперь тише, с придыханием.

Я прибавила громкость контрольного канала. Динамик принёс шелест ткани, негромкий стук, потом голос Якова:

– Осторожнее. Кресло откидывается.

Он говорил близко к заловому микрофону. Не директорским голосом, не тем бархатным баритоном, которым приветствовал попечителей. Эту хриплую, срывающуюся интонацию я знала точнее любого журнала запуска.

Мне следовало остановить программу. В пустом зале нельзя было оставлять работающий комплекс без оператора. Следовало вызвать охранника, спросить Якова по внутреннему телефону, открыть дверь и включить свет.

Вместо этого я сняла с крючка служебную карточку и пошла в проекционную галерею.

Там было тесно и темно. За перфорированными панелями купола шумел воздух. По внешней стене тянулась узкая дорожка, на которой мы проверяли проекторы и кабели. Белый служебный свет испортил бы изображение, поэтому я не стала его включать. Эту галерею я знала ступнями: два шага до низкой балки, ещё семь до поворота, металлический порог у боковой двери.

На третьем шаге я задела пальцами холодный кожух и остановилась. Не от боли. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы заставить руку разжаться.

За стеной Яков что-то сказал. Женский голос ответил:

– Здесь нас точно никто не увидит?

Юлиана.

Днём она сидела в монтажной, быстро двигала фрагменты на экране и просила всех не разговаривать над её правым плечом. Она умела за десять минут исправить титры, за пять – найти нужный кадр, а за одну планёрку три раза произнести слово «устаревший» так, чтобы никто не мог обвинить её в грубости. Тёмные волосы она собирала на затылке карандашом, который постоянно теряла.

Сейчас её голос звучал совсем иначе.

– Охранник наверху не бывает, – ответил Яков. – Мирра должна была уйти.

Должна была.

Я дошла до боковой двери и осторожно нажала ручку. Дверь открывалась за последним рядом, в тени у стены. Отсюда был виден весь купол и часть первого ряда.

«Небо нашей свадьбы» дошло до сцены с осенними созвездиями. Над залом горели звёзды даты, которую я всегда считала нашей. Цифровая линия горизонта проходила по краю купола, старый аппарат давал чистые оптические точки. Я сама подбирала яркость, чтобы они не спорили друг с другом.

В первом ряду двигались два силуэта.

Сначала я увидела пиджак Якова. Он лежал на соседнем кресле, аккуратно сложенный пополам. Рядом стояли его туфли. Даже торопясь к чужой женщине, мой муж не бросал обувь в проходе.

Юлиана сидела на нём верхом. Её блузка была распахнута, юбка собрана у бёдер. Ладонь Якова лежала у неё на пояснице, другая скользила по голому бедру. Его рубашка была расстёгнута, брюки спущены достаточно, чтобы движение её тела не оставляло места для удобного объяснения.

Она наклонилась, и он поцеловал её грудь.

Яков всегда закрывал глаза в этот момент.

Эта мелочь ударила сильнее наготы. Я знала, как напрягалась его шея, как большой палец медленно проводил круг по коже, как после нескольких быстрых движений он просил не спешить. Мне не пришлось додумывать, что между ними происходило. Моё тело узнало знакомый ритм раньше, чем разум согласился назвать увиденное.

Я отступила, но дверь тихо коснулась упора. Юлиана на секунду подняла голову.

Я прижалась к стене.

– Что? – спросил Яков.

– Показалось.

– Вентиляция.

Она снова наклонилась к нему. Я слышала её дыхание, скрип кресла и музыку, которую выбирала для нашей годовщины. Хотелось войти, выключить звук, сказать что-нибудь точное. Я всю жизнь умела находить точные слова для зала. В голове не осталось ни одного.

На ладони отпечатался край служебной карточки. Я ослабила пальцы, чтобы не сломать пластик.

Юлиана двигалась быстрее. Яков придержал её за талию. Через несколько секунд она замерла, прижавшись к нему, и тихо выругалась. Он засмеялся ей в шею. Они ещё немного сидели неподвижно, будто после обычной работы, которую закончили удачно.

Потом Юлиана подняла голову к куполу.

– Красиво, – сказала она. – Это и есть её юбилейная программа?

– Черновик. Мирра всё равно до последнего будет менять переходы.

– Ты говорил, она никому не показывает.

– Мне можно.

Я посмотрела на название плейлиста, светившееся на маленьком сервисном экране у двери. Версия семнадцатая. Та, которую я сохранила в шесть вечера и не показывала никому.

Юлиана провела пальцами по груди Якова.

– На юбилее объявишь после финала?

– После цветов. Так будет естественнее.

– Что именно ты скажешь?

– Поблагодарю Мирру. Сорок лет работы, преданность планетарию, школа лекторов. Потом сообщу, что она решила перейти в почётные консультанты.

– Она решила?

Вопрос прозвучал без насмешки. Юлиана действительно хотела знать.

Яков вздохнул и потянулся за рубашкой, но надевать её не стал.

– Она устала. Просто не умеет остановиться сама.

– Это не ответ.

– Юля, мы это обсуждали.

– Мы обсуждали мою должность. И архив.

Он помолчал. На куполе медленно поворачивалось осеннее небо. Я знала таймкод: меньше чем через минуту должна была появиться фотография старого входа в планетарий.

– Мирра не станет спорить при гостях, – сказал Яков. – Я назову решение общим. Потом она поворчит дома, а через неделю поймёт, что так лучше.

– Для кого?

– Для всех. Для неё тоже.

Юлиана слезла с его колен и стала искать бельё между креслами. Яков придержал её за локоть.

– Не начинай.

– Я не начинаю. Я хочу понимать, когда перестану монтировать чужие идеи без права поставить своё имя.

– С понедельника получишь цифровой отдел и доступ к архиву.

– Полный?

– Рабочий. Миррины тетради пока трогать не надо. Файлы перенесём на общий сервер, старые программы выпустим в новой редакции.

– С моим именем?

– С именем учреждения. Твоё будет в адаптации.

Юлиана нашла бельё, но не стала сразу одеваться.

– А её?

Яков ответил не сразу. Он смотрел вверх, туда, где появлялся фасад планетария с выцветшей вывеской. Я сама чистила этот снимок от царапин.

– Она останется основателем школы, – сказал он. – Красивое положение. Без ежедневной возни с техникой.

– Ты уже снял ролик?

– Почти. Не волнуйся, она не испортит вечер.

Юлиана усмехнулась.

– Ты очень уверен в жене.

– Я знаю Мирру.

Я закрыла боковую дверь.

В галерее стало теснее, хотя стены не сдвинулись. Я прошла обратно медленно, считая пороги. На повороте пришлось остановиться и прижать ладонь к кожуху проектора. Металл был тёплым. Вентилятор работал ровно. Всё вокруг вело себя так, как должно.

В операторской таймкод показывал двадцать девятую минуту. На экране была фотография, где нам с Яковом по двадцать с небольшим. Я стояла боком, ветер прижимал фату к щеке. Яков смеялся и держал меня за обе руки.

Я свернула окно с фотографией и открыла журнал событий.

Запуск с директорской учётной записи. Ручной выбор файла. Отключённая отметка репетиции. Я сохранила журнал под датой и временем в свою рабочую папку, затем сделала вторую копию в каталоге текущей смены. Пальцы слушались. Только с первого раза я написала в названии файла лишнюю букву и исправила её.

Нельзя было просто выключить питание. Сначала я убрала громкость музыки, дождалась конца команды старому аппарату и остановила цифровой плейлист. Шесть каналов один за другим перешли в режим ожидания. Оптические звёзды остались на куполе.

Из контрольного динамика донёсся голос Юлианы:

– Почему музыка пропала?

Я вывела аппарат в безопасную статичную сцену, сохранила состояние и нажала кнопку рабочего света.

Белые лампы включились сразу.

На мониторе зала первый ряд стал виден без теней. Юлиана закрыла грудь блузкой и резко обернулась к операторской. Яков вскочил, едва не зацепив коленом кресло. Он натянул брюки, схватил пиджак и набросил его Юлиане на плечи.

Я вышла из операторской и остановилась у верхнего ряда.

Яков увидел меня. На его лице успели смениться испуг, расчёт и почти привычное раздражение.

– Мирра, – сказал он.

– Да.

Он застегнул ремень, оглянулся на центральный аппарат и понизил голос:

– Только не устраивай сцену. Здесь дорогая аппаратура.

Глава 2. Не смешивай это с работой

Глава 2. Не смешивай это с работой

Юлиана первой начала одеваться. За спинкой кресла она натянула найденное бельё, затем взялась за блузку. С третьей пуговицы попала не в ту петлю и расстегнула снова. Пиджак Якова соскальзывал с плеч, поэтому она придерживала его локтем.

Рабочий свет не оставлял им спасительной темноты. Я стояла у верхнего ряда и смотрела, как мой муж надевает туфли. Он делал это быстро, но без суеты: подтянул носок, провёл пальцем по заднику, поставил ступню. Обычное движение человека, которого я видела дома тысячи раз.

– Мирра, дай Юле одеться, – сказал он.

– Я жду.

– Можно хотя бы выключить верхний свет?

– Нельзя. Комплекс остановлен, зал готовят к закрытию.

Я ответила как сотруднику, который задержал смену. Это получилось само. Яков на секунду прикрыл глаза, потом застегнул рубашку.

Юлиана справилась с пуговицами и вернула ему пиджак. На шее у неё проступали красные пятна. Она поискала что-то на кресле, заглянула под сиденье.

– Телефон справа от вас, – сказала я.

Он лежал экраном вниз возле программки вечернего сеанса. Юлиана взяла его, прижала к груди и наконец посмотрела на меня.

– Мирра Савельевна, я...

– Не называйте меня по отчеству.

– Хорошо. Я не хотела, чтобы вы узнали вот так.

– А как вы хотели?

Она открыла рот, но ответил Яков:

– Сейчас не время.

– Для объявления о моей пенсии время нашлось.

Юлиана перевела взгляд на него.

– Ты сказал, она должна была уйти.

– Должна была, – повторила я.

– Я ошибся, – сказал Яков. – Юля, езжай домой. Я поговорю с Миррой.

– Завтра всё в силе?

Он задержался с ответом ровно настолько, чтобы я услышала вопрос целиком.

– Да. Утром созвонимся.

Юлиана надела туфли. Одна застёжка не попадала в отверстие, пальцы у неё дрожали. Я не помогла и не отвернулась. В конце концов она справилась, взяла сумку и пошла по проходу наверх.

Возле меня Юлиана остановилась.

– Мне правда жаль.

От неё пахло духами, тёплой кожей и пылью кресел.

– Идите, – сказала я.

Она провела карточкой у служебной двери. Замок коротко пискнул. Через несколько секунд на лестнице простучали каблуки, затем внизу заговорил охранник. Юлиана ответила ему обычным рабочим голосом. Дверь закрылась.

Яков всё это время стоял у первого ряда. Он надел пиджак, расправил воротник и поднял с пола программку. Смял её, заметил, что делает, и положил на кресло.

– Не надо было держать её под светом, – сказал он.

– Ты беспокоишься, что она простудится?

– Я беспокоюсь, что ты сейчас в шоке и можешь наговорить лишнего.

– Кому?

– Ей. Охраннику. Эльзе. Кому угодно.

Я спустилась на несколько рядов. Ноги меня держали, но ступени почему-то требовали внимания. На четвёртой я остановилась и взялась за спинку кресла.

– Это у вас впервые?

Яков не стал переспрашивать.

– Нет.

Он не добавил объяснений.

– Давно?

– Мирра, точная дата сейчас ничего не изменит.

– Для тебя, возможно.

– Для нас обоих.

Я рассмеялась. Звук получился чужой, и я сразу замолчала.

– Скажи нормально, Яков. Без «для нас», без красивой подачи.

– Что ты хочешь услышать?

– Правду. Простыми словами.

Он посмотрел на работающие лампы, на центральный аппарат, на закрытую дверь.

– У меня отношения с Юлей.

– И ты собирался объявить, что я добровольно ухожу.

– Это разные вещи.

– Вы обсуждали их без одежды в моей программе.

– Не смешивай это с работой.

Он произнёс фразу спокойно, даже терпеливо. Так он разговаривал с посетителем, который требовал вернуть деньги, потому что в планетарии не выдали телескоп.

Я спустилась к первому ряду. На кресле, где сидел Яков, осталась вмятина. Через десять минут никто не понял бы, что здесь происходило.

– Ты сам их смешал, – сказала я. – Назначил ей мой архив и мою должность между двумя поцелуями.

– Твою должность никто ей не назначал. Цифровой отдел существует в проекте уже полгода.

– А моя пенсия?

– Почётная позиция консультанта. С сохранением кабинета, имени, участия в программах.

– Без доступа к технике.

Яков поморщился.

– Ты услышала кусок частного разговора.

– Достаточный кусок.

– Нет. Ты сейчас выбираешь самые обидные слова и складываешь из них решение, которого ещё нет.

Я смотрела на него и узнавала каждую паузу. Сначала Яков давал собеседнику выговориться. Потом исправлял формулировки. Когда человек начинал спорить уже не о сути, а о словах, муж предлагал разумный компромисс.

Я видела, как эта техника работает на заседаниях. Дома она казалась заботой.

– Где моё заявление? – спросила я.

– Какое заявление?

– О добровольном уходе.

– Мы могли подготовить его после юбилея.

– После того, как ты объявил бы решение со сцены?

– Я хотел поблагодарить тебя при полном зале. Цветы, ролик, коллеги, дети на связи. Ты ненавидишь разговоры о возрасте и всё откладываешь. Я подумал, что так будет легче.

– Мне?

– Да, тебе.

Он ответил без улыбки. Наверное, часть его действительно верила в сказанное. От этого становилось хуже.

Яков подошёл к пульту у первого ряда, проверил, погашены ли маленькие лампы подсветки. Он не был оператором моей квалификации, но всю взрослую жизнь проработал в планетарии и знал порядок закрытия.

– Ты последние месяцы остаёшься по ночам, – сказал он. – Пропускаешь бассейн, забываешь поесть, трижды переделываешь один переход. Это не нормально.

– Я готовлю юбилейную программу и веду обычное расписание.

– Именно. Ты никому не отдаёшь работу.

– Сегодня отдала тебе зал на восемнадцать минут. Ты распорядился.

Он провёл ладонью по лицу.

– Это было глупо.

– Что именно?

Яков посмотрел прямо на меня.

– Использовать зал. Я не должен был.

– А Юлиану?

Он отвёл взгляд к куполу.

– Я не собираюсь обсуждать её вот так.

– Голой обсуждать удобнее?

– Мирра.

В его голосе появилась усталость, словно тяжёлый вечер устроила я.

Я поднялась в операторскую. На правом мониторе всё ещё был открыт журнал запуска. Копии лежали в двух папках. Я закрыла окно, проверила состояние каналов и записала время завершения в бумажный журнал. Рука дрогнула на последней цифре. Я зачеркнула её одной линией и написала верно рядом.

Яков вошёл следом, но к пульту не прикасался.

– Ты сохраняешь лог? – спросил он.

– Да.

– Зачем?

– Потому что запуск был вне расписания.

– Я директор. У меня есть доступ.

– Поэтому в строке и стоит твоё имя.

Он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Я вынула из ящика личную рабочую тетрадь, положила её в сумку и надела пальто.

– Архив принадлежит планетарию, – сказал Яков.

Я застегнула верхнюю пуговицу.

– Программы создавались здесь, на оборудовании учреждения. Их нужно привести в порядок, оцифровать, открыть для новых авторов. Я говорил об этом много раз.

– Ты говорил «мы когда-нибудь займёмся».

– Теперь есть Юля. Она умеет работать с полнокупольным контентом быстрее нас обоих.

– Значит, всё-таки быстрее. Не лучше.

– Я не сравниваю вас как женщин.

– Какая осторожность.

– Я сравниваю способы работы. И не отнимаю у тебя авторство.

– В вашей новой редакции моё имя где?

Яков задержался.

– Мы ещё не утвердили титры.

– Зато утвердили мой уход.

– Ничего не утверждено.

Я взяла бумажный журнал и понесла его в шкаф. Яков посторонился. В тесной операторской мы всегда двигались легко, не сталкиваясь. Сейчас его локоть задел моё плечо. Он сразу отступил.

– Поедем домой, – сказал он. – Здесь этот разговор всё равно не закончится.

Мне хотелось ответить, что домой он может ехать один. За окнами усилился дождь, такси пришлось бы ждать, а наши вещи, документы и общие годы никуда не исчезли от одной правильной реплики. Я заперла шкаф, выключила монитор и взяла сумку.

– Сначала проверь служебный вход, – сказала я. – Юлиана могла не захлопнуть дверь.

Яков молча пошёл вниз.

Дверь была закрыта. Охранник поднял голову от журнала и спросил, удалось ли закончить сюрприз. Яков ответил, что мы задержались из-за правок. Голос у него снова стал директорским. Я расписалась за закрытие зала и не стала исправлять его версию при постороннем человеке.

В машине Яков включил обогрев моего сиденья. Я выключила его через минуту: было слишком жарко. Он не спросил почему.

Дождь размазывал свет фонарей по лобовому стеклу. Яков вёл аккуратно, притормозил у тёмного перехода, пропустил женщину с собакой. Потом привычно выругал городские службы за перегоревшую лампу. Я едва не ответила, что заявку на неё подавали ещё в понедельник. Мы много лет разговаривали в машине короткими фразами, продолжая утром начатое вечером. Привычка подсовывала реплики даже теперь.

– Юлиана не виновата одна, – сказал Яков, не отрывая глаз от дороги.

– Я этого не говорила.

– Ты смотрела на неё так, будто она украла твою жизнь.

– Она участвовала.

– Я тоже.

– Наконец-то простое предложение.

Он сжал руль.

– Я не ухожу из семьи.

– Ты решил это без меня?

– Я хочу, чтобы мы не принимали решений в состоянии шока.

– «Мы» снова вернулось.

– Потому что сорок лет не исчезают за вечер.

Я отвернулась к окну. В стекле отражалось моё бледное, усталое лицо. За последний час оно не стало мудрее.

У подъезда Яков поставил машину на обычное место. Взял из багажника складной зонт, раскрыл над нами. Мы дошли до двери рядом, не касаясь друг друга. Со стороны это могло выглядеть как внимательность мужа.

В квартире было тепло. На кухонном столе осталась утренняя сахарница, у раковины сохла сковорода после омлета. Яков снял пиджак, повесил его в шкаф и пошёл мыть руки. Я поставила мокрый зонт в ванну и поймала себя на желании вытереть капли в прихожей.

Тряпка лежала там же, где всегда.

Я прошла мимо.

Яков наполнил чайник, достал две чашки. Мне поставил белую с синей каймой, себе серую. В холодильнике стояла кастрюля супа, лежали сыр, яйца и контейнер с запечёнными овощами.

– Подогреть тебе суп? – спросил он.

– Нет.

– Ты не ужинала.

– Чай.

Он добавил в мою чашку лимон и ложку мёда. Я хотела сказать, что вечером пью без мёда, но вспомнила: без мёда я пила весной, когда болело горло. Яков ничего не перепутал.

Мы сели друг напротив друга.

– Я не перестал тебя любить, – сказал он.

Фраза прозвучала ровно. Не как признание, а как пункт, который он считал важным внести в протокол.

– Это должно помочь?

– Это правда.

– У тебя отношения с Юлианой.

– Да.

– И ты любишь меня.

– Люди сложнее одной ошибки.

– Ты называешь ошибкой связь или то, что я вошла?

Яков помешал чай, хотя сахар туда не положил.

– Я не хотел причинить тебе боль.

– Ты хотел, чтобы я не узнала.

– Да.

Он снова ответил честно, и на секунду мне стало легче. Потом я поняла, чему именно обрадовалась, и придвинула чашку дальше.

– Наша жизнь не была ложью, – продолжил он. – Работа, дети, дом, всё, что мы сделали. Это никуда не делось.

– А завтра?

– Завтра мы спокойно обсудим твою роль и архив.

– Мою роль.

– Не цепляйся к словам.

– Они пока единственное, что ты мне оставил.

Он поднялся, убрал мёд в шкаф, вытер со стола каплю. Я знала эту последовательность движений. После трудного разговора Яков всегда начинал прибирать ближайшую поверхность. Раньше я принимала это за желание успокоить нас обоих.

– Тебе действительно станет легче без ежедневных сеансов, – сказал он спиной ко мне. – Ты сможешь писать, вести специальные программы, выбирать проекты. Никто не отправляет тебя домой вязать носки.

– Какая щедрость.

– Вот это сейчас лишнее.

– А что уместно? Благодарность?

– Сон. Утром мы оба будем разумнее.

Я отнесла почти нетронутый чай к раковине.

В гостиной у стены стоял узкий шкаф с моими рабочими папками. Я открыла его и сняла две тетради текущих программ, папку с авторскими договорами и конверт с резервным носителем. Всё сразу в сумку не помещалось. Я отнесла первую стопку в спальню, положила на комод и вернулась за второй.

Яков стоял возле шкафа.

– Что ты делаешь?

– Переношу своё.

– Эти документы никто не тронет.

– Сегодня ты открыл файл, которого не должен был видеть.

– Я имею доступ ко всей системе.

– Тогда зачем говорил Юлиане, что мне можно не показывать?

Он нахмурился, вспоминая собственную фразу.

– Я сказал не так.

– Я слышала.

Я забрала папку у него из-под руки. Он не удерживал.

– Мирра, ты можешь злиться на меня. Но не делай из рабочей папки поле боя.

– Не буду.

– Тогда оставь всё до утра.

– Нет.

В спальне я сложила тетради на комоде, сняла пальто и положила его на стул. Яков вошёл следом.

– Где я должен спать?

– В гостиной есть диван.

– Это наша спальня.

– Сегодня я хочу закрыть дверь.

Он несколько секунд смотрел на меня. Потом кивнул.

– Хорошо. Только не звони сейчас детям. Им не нужно получать это ночью.

– Я не собиралась.

– И Эльзе.

– Не решай, кому я могу звонить.

– Я прошу.

– Я услышала.

Яков вышел. В старом замке торчал маленький ключ, которым мы не пользовались много лет. Я повернула его. Механизм заедал, пришлось приподнять ручку.

За дверью Яков сказал:

– Мирра, утром поговорим нормально.

Я не ответила.

Переодеваться не хотелось. Я легла поверх покрывала в брюках и блузке, подложила под голову вторую подушку. Из кухни доносились обычные звуки: вода, дверца шкафа, чашки. Яков вымыл посуду. Потом прошёл в гостиную и разложил диван.

Телефон завибрировал рядом с локтем, когда за шторами уже посветлело. На экране появилось календарное приглашение на девять тридцать. Создано оно было вчера, ещё до вечернего сеанса. Организатор – Юлиана Ясинская. Участники – Яков, я, Эльза, Святослав и Марат Южаков.

Тема: «Передача авторского архива».