Текст книги "Измена в 62: Чужая под Моими Звёздами (СИ)"

Автор книги: Магисса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

Глава 7. Двойной контур

Глава 7. Двойной контур

– Второй канал, – сказал Эльдар.

Я погасила звёзды старого аппарата. Зелёная сетка на куполе исчезла слева и появилась над выходом, разбитая на ровные квадраты. Эльдар стоял между первым и вторым рядами, смотрел то на экран своей станции, то на метки, которые успел поставить на перилах галереи.

После последнего сеанса прошло сорок минут. Гардеробщица ушла, администратор проверила туалеты, дежурный оператор записал в журнале передачу зала на диагностику. Эльза дождалась, пока мы оба распишемся, и закрыла свою тетрадь.

– До полуночи, – предупредила она. – Охранник уже два раза спросил, собираемся ли мы здесь жить.

– Скажите, что инженер не прошёл приёмку, – ответила я.

Эльдар поднял голову.

– Инженер как раз проходит. Не прошла система.

– Ему я так и скажу.

Эльза улыбнулась мне, но взгляд задержала на лице дольше обычного. Она хотела спросить о Якове и не стала. За это я была ей благодарна сильнее, чем за чай в термосе, который она оставила на пульте.

Когда дверь закрылась, Эльдар подключил сервисную станцию к диагностическому разъёму. Его договорный доступ позволял выводить тестовые поля и сохранять измерения, а подписанное Яковом разрешение открыло историю профилей только для чтения. M-01 для такого режима не требовался. Публичного запуска не было, конфигурацию мы менять не могли.

– Третий, – сказал он.

– Я помню порядок.

– На дневной приёмке вы сами просили возвращать четвёртый.

– Потому что там был сдвиг.

– Значит, оба помним.

На третьем канале сетка легла от края купола до центрального круга. Эльдар поднёс измеритель к отметке на перилах, дождался сигнала и назвал число. Я внесла его в таблицу. Мы повторили замер на холодном поле, затем на белом. Он не диктовал мне, где ставить запятую, и это уже делало работу почти приятной.

На четвёртом канале знакомая ступенька появилась между двумя секторами. Внизу она была заметнее, выше линия сходилась. Эльдар попросил увеличить яркость до сорока процентов.

– Пятьдесят даст точнее, – сказала я.

– И нагреет матрицу быстрее. Мне нужен холодный замер.

– Климатический журнал ровный.

– Воздух в зале и температура матрицы не одно и то же.

Я оставила сорок. Он снова снял значения, прошёл к соседней метке и присел, чтобы не смотреть на линию снизу вверх.

Мы всё же закончили круг. Пятый и шестой каналы легли без заметного сдвига, их цветовые значения совпали с дневным замером. Когда вернулись к четвёртому, ступенька осталась на прежнем месте.

– Теперь старые звёзды, – сказал он.

Я отключила цифровое поле и положила ладонь на привычную рукоять. Центральный аппарат отозвался ровным гулом. На куполе проступили звёзды, сначала самые яркие, затем мелкие. Я вывела летний треугольник и остановила суточное движение.

Эльдар не тронул ни основание, ни пульт. Спросил, можно ли снять защитную накладку с контрольной шкалы, дождался моего согласия и только потом открыл защёлку. Некоторые наши молодые техники ставили кружку на край консоли, а этот человек складывал даже винты на белую салфетку по порядку.

– Денеб ниже метки, – сказал он.

– На сколько?

– На две угловые минуты по этому датчику.

– В пределах ночного допуска.

– Я не сказал, что это авария.

– Сегодня вы удивительно бережны к тому, что когда-то велели вывести из эксплуатации.

Он выпрямился.

– Днём мы уже выяснили: вы читали не весь отчёт.

– А вы не показали весь.

– У меня нет его в кармане. Но принцип системы перед нами.

Я убрала руку с рукояти.

– Тогда покажите, что вы предлагали.

Эльдар вернулся к сервисной станции. Открыл схему комплекса, убрал слои вентиляции и звука. На экране остались два контура: в центре старый звёздный аппарат, по периметру шесть цифровых каналов.

– Здесь не должно быть главного и лишнего, – сказал он. – Старый аппарат даёт звёздное поле и суточное движение. Цифровой контур добавляет всё остальное и подхватывает базовое небо, если механика остановится. Если падает цифровая часть, оптика позволяет включить свет без резкого обрыва и закончить обычную лекцию. Два независимых пути, одна согласованная программа.

– Резерв, который имитирует оригинал.

– Резерв не обязан быть оригиналом. Он обязан безопасно продолжить работу.

– А когда цифровой подрядчик решит, что оригинал мешает, резерв станет основным.

– Это уже не инженерный вопрос.

– Удобно.

– Не особенно. Мне потом приходится объяснять авторам, почему любовь к аппарату не заменяет запасного решения.

– А мне приходится объяснять инженерам, почему запасное решение не создаёт программу.

Он увеличил схему. Между двумя контурами появились линии синхронизации и отдельный блок с подписью «контроль».

– Если оставить только старый аппарат, вы зависите от одной механики и одного человека, который умеет её вести. Если оставить только цифру, шесть каналов зависят от общего профиля и общего времени. Гибрид нужен не ради красивого слова. Ошибка одного контура должна быть видна второму, а не размножаться на весь купол.

– Именно этого сейчас не происходит.

– Именно поэтому я не подписал акт.

Мне всё ещё хотелось спорить о старой формулировке. Но текущая схема была упрямее памяти: Эльдар отказывался не от оптики, а от единственной точки отказа. Полного отчёта передо мной не было, и переписывать двенадцать лет по одному экрану я не собиралась.

– Вернёмся к сдвигу, – сказала я.

– Разумно.

Он снова включил цифровую сетку поверх неподвижных звёзд. На четвёртом канале нижняя линия расходилась с оптической меткой равномерно, примерно на одинаковую величину по всему сектору. Это было похоже на физический уход проектора. Но возле границы с пятым каналом появлялся изгиб: линия сначала поднималась, затем возвращалась. Простым наклоном крепления такой рисунок не получить.

– Два дефекта, – сказала я.

– Пока две наблюдаемые формы, – поправил Эльдар.

– Равномерный сдвиг даёт положение проектора. Изгиб даёт маска или профиль.

– Теперь согласен.

Он попросил вывести заводской нейтральный профиль. Я нашла его в списке штатных тестов, сверила контрольную сумму и запустила в сервисном окне. Изгиб исчез. Остался только ровный уход четвёртого сектора.

– Крепление всё-таки? – спросила я.

– Или посадочная площадка. Днём снимем кожух и проверим. Ночью без второго техника не полезу.

– В прошлый раз вы разобрали датчик один.

– Снял крышку. Проектор весит не как крышка.

– Наконец-то инженер признаёт разницу в массе предметов.

– Запишите в акт.

Я записала: «Нейтральный профиль: равномерное смещение четвёртого канала, геометрический изгиб отсутствует». Потом вернула профиль, с которым система работала днём. На границе снова появилась ступенька.

– Значит, текущий профиль изменён, – сказала я.

– Или собран из старой основы после физической перестановки. Откроем историю.

Разрешение Якова охватывало последний месяц. В списке было девять записей: четыре автоматических копии, три утверждённых калибровки, тест подрядчика и черновик без понятного названия. Эльдар отсортировал их по времени. Черновая строка поднялась вверх.

«cal_draft_04».

В графе автора стоял прочерк. В графе назначения значилось «локальная проверка», хотя номер заявки отсутствовал. Запись создали позавчера после закрытия, за двадцать минут до того, как Яков запустил мою программу в пустом зале.

Я подалась ближе к экрану.

– Откройте свойства.

– Только просмотр.

– Я умею читать.

– Днём вы готовы были объяснить сдвиг прогревом, не открывая историю.

– А вы хотели уехать, не подписав акт.

– Поэтому мы оба сегодня здесь.

Он открыл карточку. Внутри были время создания, версия оболочки и ссылка на исходный профиль. Поле пользователя оставалось пустым. Не ноль, не системная запись, а пустая ячейка.

– Так не бывает, – сказала я.

– Бывает при импорте из старого пакета или при ручной очистке метаданных.

– Кто имеет право очищать?

– Администратор конфигурации.

– Святослав.

– И назначенные им учётные записи. Фамилию по пустой строке я не назову.

– Я не просила фамилию. Сравните геометрию.

Эльдар не ответил сразу. Сначала проверил, что автоматический локальный кэш включён, затем запустил запись экрана на сервисной станции. Рядом с часами появился маленький красный круг.

– Это не меняет сервер? – спросила я.

– Пишет только то, что показывают моей станции. Номер допуска и время попадут в файл.

– Тогда сравнивайте.

Он загрузил черновик в автономное окно, не применяя к комплексу. Слева появилась схема текущего профиля, справа чернового. В четвёртом секторе контрольные точки были сдвинуты именно по той дуге, которую мы видели на куполе. Но масштаб отличался: черновик создавал более широкий шов.

– Его могли готовить для старого положения проектора, – сказал Эльдар.

– Позавчера?

– Поэтому и говорю: могли, а не готовили.

– Вы всегда так разговариваете?

– Когда рядом человек, который превращает предположение в обвинение, да.

Я отодвинулась. Он был прав, и это раздражало сильнее прежней резкости.

– Хорошо. Что мы знаем?

– Физический уход четвёртого проектора существует отдельно. Текущий профиль добавляет локальный изгиб. В истории есть свежий черновик без автора и заявки. Его геометрия усиливает тот же изгиб. Всё остальное пока вопросы.

– Сохраните карточку.

– Уже.

Он раскрыл меню экспорта. Курсор не успел дойти до строки «метаданные», когда оба экрана погасли. Цифровая сетка на куполе исчезла. Старые звёзды остались: их я не выключала.

На сервисной станции появилось сообщение:

«Сеанс завершён администратором».

Под ним светилось время: 23:18.

– Вы что нажали? – спросила я.

– Ничего.

– Исчерпывающе.

– Зато точно.

Я подошла к рабочему монитору. Моя тестовая панель тоже вернулась на экран входа. В углу мигал значок удалённого завершения.

– Разрешение было до полуночи, – сказала я.

– Да.

– Связь пропала?

Эльдар проверил кабель, затем открыл системное окно своей станции. Сеть работала. Климатический журнал продолжал обновляться, часы сервера совпадали с нашими.

– Закрыли только пользовательские сеансы, – сказал он.

Я набрала внутренний номер Святослава. После пятого гудка включилась голосовая почта. Я оставила короткое сообщение: время, номер разрешения, требование не удалять журналы. Потом позвонила охраннику. Тот ответил, что из здания никто не выходил последние двадцать минут, а удалённых подключений он не видит и видеть не должен.

– Хороший ответ, – сказал Эльдар.

– Честный. В отличие от некоторых.

– Сейчас вы про меня или про администратора?

– Решайте сами.

Я посмотрела на купол. Оптические звёзды продолжали гореть, не зная, что цифровую часть только что заставили замолчать. Двойной контур оказался не красивой схемой. Один путь закрыли, второй позволял спокойно закончить работу и включить свет по процедуре.

Я остановила старый аппарат, дождалась, пока погаснут последние звёзды, и включила рабочие лампы. Эльдар тем временем открыл папку локального кэша. Запись экрана завершилась вместе с сеансом, но файл сохранился. Рядом лежал снимок карточки черновика и таблица наших замеров.

– Успел? – спросила я.

– Просмотренные карточки станция держит в локальном кэше. Запись экрана я включил перед сравнением профилей.

– А если администратор удалит исходную строку?

– У нас останется копия того, что мы видели. Она не докажет ни автора, ни серверное время, но даст данные для сверки с подписанным журналом, если его сохранят.

Он назвал контрольную сумму, я переписала её в бумажный журнал. Потом достал из кофра два зарегистрированных диагностических накопителя. Номера внесли в акт приёмки ещё днём. На один он скопировал файл для своего отчёта, на второй – такой же набор для меня. Мы сверили размеры и суммы.

– Подпишите получение, – сказал Эльдар.

– Любите бумагу?

– Люблю моменты, когда она мешает людям забывать.

Я расписалась на его бланке. Он вложил накопитель в прозрачный пакет, заклеил полосой с номером и протянул мне.

– Не подключайте к рабочей сети, пока не составим копию акта.

– Я не собиралась.

– Вы собирались назвать виновного по пустой ячейке.

– Это другое нарушение.

– Но та же скорость.

Я взяла пакет.

– В отчёте напишете, что упрямая хранительница опять мешала инженеру?

– Нет, – сказал Эльдар. – Напишу, что точный оператор заметил неучтённый профиль до того, как администратор закрыл сеанс.

Глава 8. Ужин после измены

Глава 8. Ужин после измены

На кухне горел верхний свет, а на столе стояли две тарелки.

Яков сидел у окна в домашней рубашке и читал что-то в телефоне. Когда я вошла, он сразу перевернул экраном вниз, поднялся и открыл духовку.

– Ты всё-таки ждал.

– Не хотел, чтобы ты ела холодное.

– Я написала: не жди.

– Это не приказ.

На часах было без четверти час. После закрытия сеанса мы с Эльдаром ещё сверяли суммы файлов, заполняли акт и объясняли охраннику, почему свет в зале погас на двадцать минут позже разрешённого. В автобусе я поняла, что с утра съела только половину бутерброда Эльзы. Теперь запах запечённой курицы и картофеля заставил желудок сжаться раньше, чем я успела решить, можно ли принимать ужин от неверного мужа.

Я поставила рабочую сумку в прихожей.

– Там служебный носитель, – сказала я. – Не трогай.

– Я не собирался.

– Хорошо.

Он вынул из духовки форму. Еда была обычной: куриные бёдра, картофель, лук, рядом миска с солёными огурцами. Никакого вина, свечей или попытки превратить кухню в место примирения. Именно так мы ужинали десятки раз, когда оба возвращались поздно.

Я вымыла руки и села. Яков положил мне кусок без кожи. Раньше я просила об этом из-за желчного, хотя последние годы могла есть всё. Он продолжал помнить старое ограничение.

– Кожа мне теперь не мешает, – сказала я.

– Хочешь, поменяю.

– Уже не надо.

Он положил себе второй кусок и сел напротив. Несколько минут мы ели. Я не стала отказываться из гордости. Курица была пересолена у края, картофель внутри оставался мягким. Яков умел готовить без восторга и не делал из этого услуги. По выходным на нём обычно были завтрак и мясо, на мне супы и всё, что требовало терпения.

– Как проверка? – спросил он.

– Технический вопрос.

– Я директор.

– Тогда получишь акт по служебной почте.

– Мирра, дома я не директор.

Я посмотрела на его телефон, лежавший экраном вниз.

– А кто ты дома?

Он не ответил сразу. Отложил вилку, вытер пальцы салфеткой.

– Человек, который хочет спокойно решить, как нам жить дальше.

– Ты уже решил, как мне работать дальше.

– Марат остановил кадровый вопрос. Я это принял.

– До юбилея.

– До юбилея ничего менять не будем. Потом сядем втроём и найдём форму, которая устроит всех.

– Меня, тебя и Юлиану?

– Меня, тебя и Марата.

Он произнёс имя попечителя без запинки. Имя любовницы осталось лежать между тарелками.

– Юлиану какая форма устроит? – спросила я.

– Она работает в планетарии. Её личные ожидания к твоей должности не относятся.

– Её личные ожидания в понедельник относились к моему юбилейному ролику, архиву и первому ряду под куполом.

– Я не оправдываюсь за то, что ты увидела.

– Ты пока только объясняешь, почему оно не должно ничего менять.

Яков вздохнул, но не повысил голоса.

– Я предлагаю не разрушать за одну ночь то, что мы строили сорок лет.

– Ты предлагаешь мне жить в декорации.

– Нет. Я перееду в кабинет. У каждого будет своя комната, свои решения. Мы не будем унижать друг друга выяснениями при сотрудниках. Проведём юбилей, сохраним нормальные отношения с детьми, закончим приёмку. Потом решим, нужен ли нам официальный развод.

– А пока у тебя будет жена для города и Юлиана для первого ряда.

– Пока у нас будет время не делать глупостей в состоянии шока.

Я отодвинула тарелку.

– Яков, сколько это длится?

– Что именно?

– Не заставляй меня подбирать формулировку. Сколько времени ты с ней спишь?

Он провёл пальцем по краю салфетки.

– Мы сблизились весной.

– В марте? В мае?

– Это происходило постепенно.

– Постепенно можно начать доверять. Для секса обычно находится конкретный вечер.

– Точная дата ничего не изменит.

– Для тебя.

– И для тебя тоже. Ты не забудешь увиденное, если я назову четверг вместо пятницы.

– Значит, было достаточно давно, чтобы ты уже научился отвечать.

– Пять месяцев, три недели или сто сорок два дня не объяснят, почему это случилось.

– А ты собираешься объяснить?

Он посмотрел в окно. В стекле отражались стол, две тарелки и его лицо между ними.

– Последний год мы почти не разговаривали ни о чём, кроме программы, сметы и твоей усталости. Дома ты продолжала проверять тексты. В постели засыпала раньше, чем я выключал свет.

– Поэтому ты привёл её на мою программу?

– Нет. Для этого нет хорошего объяснения.

– А для связи есть?

– Есть причины. Не оправдание.

– Назови одну.

– Рядом с ней я не чувствовал, что каждый разговор уже состоялся тридцать лет назад.

Ответ оказался честнее предыдущих, и от этого больнее. Я могла напомнить ему, сколько раз предлагала уехать вдвоём, пока он переносил отпуск из-за совета и грантов. Могла перечислить вечера, когда он возвращался с лекций и хотел только чай, новости и сон. Это превратило бы нашу жизнь в бухгалтерию, где измена списывалась на того, у кого больше пропусков.

– Ты мог сказать это мне, – произнесла я.

– Говорил.

– Когда?

– Просил отложить юбилейную программу. Звал в санаторий в июне. Предлагал взять молодого помощника, чтобы ты не сидела ночами.

– Ты говорил о моей нагрузке. Не о том, что хочешь другую женщину.

– Я тогда ещё не понимал, чего хочу.

– Зато Юлиана понимала.

– Не делай из неё причину всего.

– Я не делаю. Причина сидит напротив.

Он опустил взгляд. В комнате загудел холодильник. Я взяла огурец и откусила. Есть хотелось по-прежнему, несмотря на разговор. Эта простая телесная настойчивость злила и одновременно удерживала меня от красивой сцены с нетронутой тарелкой.

– Помнишь нашу первую кухню на Лесной? – спросил Яков.

– Не меняй тему.

– Я не меняю. Там стол качался сильнее этого.

– Потому что ты подложил под ножку мой справочник по сферической астрономии.

– Он был нужной толщины.

– Ты три месяца обещал вырезать дощечку.

– Вырезал.

– Перед переездом.

Угол его рта дёрнулся. Я тоже едва не улыбнулась и рассердилась на себя. Но воспоминание уже открылось: маленькая кухня, окно на трамвайное кольцо, кастрюля, в которой Яков пытался приготовить картофель сразу с сырым мясом. Я пришла после вечерней лекции голодная, съела жёсткую картошку и сказала, что вкусно. Через неделю он научился сначала обжаривать мясо.

– Ты тогда тоже вернулась после полуночи, – сказал он. – Я ждал.

– У нас был один ключ на двоих.

– Нет, ключей было два. Ты свой забыла в пультовой.

– Значит, память у тебя лучше, чем я думала.

– На важные вещи.

Он протянул руку через стол и коснулся моего запястья. Я не убрала. Его пальцы лежали там, где бился пульс, знакомым весом. За сорок лет мы касались друг друга больными, сонными, сердитыми, торопящимися на работу. Не каждое прикосновение было обещанием. Иногда рука просто знала, куда лечь.

– Я не перестал тебя любить, – сказал Яков.

– Это не помешало.

– Не помешало.

Он не стал говорить, что всё сложно. Встал, обошёл стол и остановился рядом. Я могла подняться и уйти. Вместо этого сидела, пока он убирал волосы с моей шеи.

Большой палец коснулся места под затылком. Он всегда гладил меня там перед поцелуем, ещё со времён Лесной. Я знала следующий вдох, наклон головы, короткую паузу. Тело узнало их тоже. По спине прошло тепло.

– Мирра, – сказал он.

Я повернула лицо. Яков поцеловал меня осторожно, будто спрашивал разрешения после того, как много месяцев обходился без него. Его губы были сухими, пахли огуречным рассолом. Никакого чужого запаха. Только он, наша кухня и движение, которое мы повторяли тысячи раз.

Я ответила.

Не потому, что простила. Не потому, что решила сохранить брак. Просто мой рот помнил его рот, а ладони сами легли на плечи. Яков прижал меня ближе. Стул упёрся в край стола, и я поднялась.

Он поцеловал щёку, висок, снова нашёл шею. Два верхних ряда пуговиц на блузке расстегнулись под его пальцами. Ладонь скользнула под ткань и легла на грудь поверх белья. Сосок напрягся от медленного движения большого пальца. Я выдохнула ему в губы и на несколько секунд закрыла глаза.

Внутри поднялось знакомое желание, не молодое и не новое. Оно знало вес его руки, поворот корпуса, даже то, как он отступал на полшага, чтобы не задеть стол. Отзывалось то, что мы прожили телом, а не то, что он говорил сейчас.

Яков провёл ладонью по спине. Я прижалась к нему и почувствовала его возбуждение. Он тихо произнёс моё имя. Я поцеловала его под ухом, там, где кожа стала мягче, чем двадцать лет назад. Он вздрогнул так же, как всегда.

На мгновение я увидела не первый ряд и расстёгнутую блузку Юлианы, а нашу спальню с открытым окном на Лесной. Потом картинка сменилась. Под чужими звёздами его рука лежала на другом теле тем же уверенным движением.

Я отстранилась.

– Не надо, – сказал Яков. – Не сейчас.

– Что не надо?

– Возвращаться туда каждую минуту.

– Ты выбрал для этого моё небо. Мне пока некуда его убрать.

Я застегнула одну пуговицу, пропустила вторую и начала заново. Пальцы дрожали не от холода. Яков не пытался продолжить. Он взял мою ладонь, поднёс к губам, потом отпустил.

– Пойдём спать, – сказал он. – Я останусь в кабинете.

– Я сначала уберу носитель.

Я взяла сумку и пошла в спальню. Старый ключ всё ещё торчал с внутренней стороны замка. Я открыла дверь, поставила пакет с диагностической копией в нижний ящик комода и достала рабочую тетрадь. Нужно было записать время звонка Святославу, пока я его не перепутала.

Яков вошёл следом, но остался у порога.

– Эльдар что-то нашёл?

– Это будет в акте.

– Ты можешь сказать мужу.

– Муж в понедельник открывал мою программу без разрешения.

– Я больше не открою её без тебя.

Он подошёл. Я держала тетрадь на коленях, сидя у края кровати. Яков провёл пальцами по моей щеке, наклонился и снова поцеловал. На этот раз коротко. Потом его рука переместилась к тетради.

– Давай завтра вместе откроем архив, – сказал он. – Ты покажешь новую структуру, я верну право публикации. Нам надо согласовать юбилейную версию.

Я накрыла тетрадь ладонью.

– Какую новую структуру?

– Ты ведь поменяла пароль после нашего разговора.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что знаю тебя. Ты первым делом закрываешь то, что считаешь своим.

– И тебе нужен пароль.

– Мне нужен доступ директора к рабочему архиву. Лучше получить его от тебя, а не через администратора.

Несколько минут назад эта рука лежала на моей груди. Теперь пальцы касались резинки на обложке тетради.

– Ты целовал меня ради доступа?

– Нет. Я целовал тебя, потому что хотел. А об архиве спросил, потому что завтра у нас работа.

– Даже если это правда, лучше не становится.

Я поднялась и отступила к комоду. Застегнула оставшиеся пуговицы, проверяя каждую.

– Мирра, не превращай любой разговор в улику.

– Тогда перестань выбирать для служебных просьб момент, когда у меня расстёгнута блузка.

Он побледнел.

– Это несправедливо.

– Возможно.

– Ты сама ответила на поцелуй.

– Да.

Я не собиралась отказываться от собственного желания, чтобы ему было легче выглядеть виноватым в одиночку. Ответила. Хотела. Остановилась. Все три вещи были правдой.

– И что теперь? – спросил он.

– Теперь ты спишь в кабинете.

– А пароль?

– Вот теперь ответ точный: нет.

Он вышел, не хлопнув дверью. Я повернула ключ и вернулась к тетради. Записала время удалённого закрытия, номер накопителя и фразу Эльдара о доказательной силе копии. Ниже составила список того, что лежало в домашнем шкафу: авторские договоры, документы на квартиру, старые доверенности, мой личный резервный носитель, переписка с издателями.

Рабочие зарегистрированные копии оставались в планетарии. Их выносить я не имела права. Но личные бумаги больше не должны были храниться за дверью, к которой у Якова был ключ.

На кухне он убрал форму в холодильник и вымыл сковороду. Свою тарелку я сполоснула и поставила в сушилку. Его осталась на столе под пищевой плёнкой. Яков ничего не сказал, когда увидел одну тарелку вместо двух.

До трёх я разобрала документы по конвертам и внесла каждый в список. Потом легла и поставила будильник на половину восьмого. В восемь позвонила в ближайшее отделение банка. Небольшая ячейка была свободна, хранилище открывалось в девять.

Яков вышел из кабинета, когда я застёгивала сумку.

– Куда ты собралась?

– В банк. Потом на работу.

– Что в сумке?

– Мои документы.

– Документы на квартиру общие.

– Копии останутся. Оригиналы будут в месте, куда ты не войдёшь мастер-ключом.

– Ты всерьёз считаешь, что я стану рыться в бумагах?

Я посмотрела на него.

– В понедельник я ещё не считала, что ты станешь раздевать Юлиану в первом ряду.

Он отвернулся.

В банке пришлось ждать, пока сотрудница проверит паспорт и распечатает договор. Я выбрала ячейку на три месяца, переписала номер в тетрадь и прошла с ней в маленькое помещение за тяжёлой дверью. Она показала металлический отсек, объяснила порядок доступа и отвернулась, пока я складывала конверты внутрь.

Я оставила у себя паспорт, рабочую тетрадь и ключ. Остальные бумаги легли в ячейку вместе с личным носителем.

– Дубликат моего ключа останется у банка? – спросила я.

– Нет, – ответила сотрудница. – У нас контрольный ключ. Им одним ячейку не открыть.