Текст книги "Измена в 62: Чужая под Моими Звёздами (СИ)"
Автор книги: Магисса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)
Глава 21. Почётная без приказа
Глава 21. Почётная без приказа
– Ваш бейдж, Мирра Савельевна.
До начала пятничного пресс-показа оставалось двенадцать минут.
Девушка за стойкой регистрации протянула мне пластиковую карточку на синей ленте. Под моей фамилией было напечатано: «Почётный консультант архива».
Я не взяла её.
– Где приказ?
– Какой приказ?
– О назначении человека, для которого вы напечатали должность.
Девушка посмотрела на Эльзу. Та сидела у другого края стойки и проверяла список журналистов. Возле её локтя лежали запасные ленты, ножницы и коробка с карточками.
– Макет прислала пресс-служба, – сказала Эльза. – Вчера вечером.
– Тогда верните его пресс-службе.
Я достала из сумки свой пропуск ведущего методиста. Он открывал фойе, лекторскую и методический коридор. Операторский допуск по-прежнему был приостановлен, но пресс-показ проводили не под куполом. Цифровую часть большого зала отключили после аварии, поэтому Юлиана собиралась показать трейлер на переносном проекторе в малом лекционном классе.
На двери уже висела афиша: «Новая цифровая программа планетария „Меридиан“. Автор идеи и продюсер Юлиана Ясинская». Ниже мелкими буквами обещали встречу с командой и почётным консультантом Миррой Левицкой.
– Ты знала? – спросила я Эльзу.
– Увидела ночью, когда список прислали. Позвонила тебе в восемь утра.
– Я не про показ. Про должность.
– Нет.
Она ответила быстро и продолжила расправлять ленты. После нашего разговора в среду Эльза не стала смелее на заказ. Она просто перестала делать вид, что бумага появляется сама.
К нам подошла Юлиана. На ней был брючный костюм. В руках она держала планшет и маленький пульт от экрана. Она увидела карточку между нами.
– Мирра Савельевна, прошу не задерживать регистрацию. Через семь минут начинаем.
– Покажите приказ о моей должности.
– Это публичное обозначение вашей будущей роли.
– Будущее ещё не подписано.
– Формулировка согласована с директором.
– Я спросила не о формулировке.
Юлиана повернулась к Эльзе.
– Сделайте пока бейдж без должности.
– У меня есть служебный пропуск, – сказала я.
– Журналисты не обязаны разбираться в наших пропусках.
– Поэтому им и не надо показывать выдуманный.
Она сжала пульт сильнее, чем требовалось для пластмассовой коробочки. Потом заметила телевизионную камеру у входа и улыбнулась оператору. Улыбка получилась рабочей, ровной.
– Хорошо. Обсудим после презентации.
– Нет. Обсудим во время, если вы назовёте меня так со сцены.
Юлиана ушла в класс. Эльза перевернула карточку лицом вниз.
– Ты собираешься сорвать показ? – спросила она.
– Я собираюсь посмотреть, сколько раз можно назначить человека без его участия.
– Журналисты пришли из-за субботы, а не из-за трейлера.
– Я тоже.
В малом классе стояли двадцать складных стульев, а штативы заняли проход. Юлиана проверяла звук, Яков разговаривал с корреспондентом областного канала, Марат листал программу мероприятия у окна.
Я подошла к нему.
– Вы утверждали новую должность?
Марат посмотрел сначала на мой служебный пропуск, потом на карточку, которую Эльза принесла следом.
– Нет. Вчера совет отдельно зафиксировал: никаких кадровых назначений до первого заключения эксперта.
– Тогда почему это висит на двери?
– Потому что директор решил, что публичная формулировка не является назначением.
– А вы?
– Я решил, что у нас через три минуты будет трудный разговор.
Он снял очки и позвал Якова. Тот закончил фразу корреспонденту, не ускоряя шага.
– Мирра, рад, что ты пришла, – сказал он. – Это разумно.
– Убери должность с афиши.
– Там обозначена роль, которую мы тебе предлагаем.
– Мне её уже предлагали. Я отказалась.
– Ты отказалась подписать соглашение в состоянии потрясения. Мы не обязаны навсегда закрывать хороший выход.
– Хороший для кого?
К нам повернулась женщина с диктофоном. Яков заметил её и понизил голос.
– Сейчас презентация Юлианы. Не будем смешивать вопросы.
– Их смешали в афише.
Марат взял карточку и отдал её сотруднице пресс-службы.
– Заклейте строку с должностью на всех экземплярах. Мирра участвует как действующий ведущий методист и автор. Остальное решит совет в установленном порядке.
Сотрудница достала белые наклейки. На двери полоска закрыла слова «почётный консультант», оставив моё имя.
Юлиана увидела это со своего места.
– Можем начинать? – спросила она.
– Можете, – ответил Марат. – Без кадровых объявлений.
Я села во втором ряду. Рядом Эльза положила папку с программой пресс-показа и обычный блокнот. Частную тетрадь школьных групп она оставила дома.
Свет приглушили ровно настолько, чтобы экран стал ярче. Юлиана показала короткий фрагмент программы о Верхнеозёрске: зимняя плотина, тёплые окна старого центра, схема водохранилища, переходящая в ночную карту. На белом экране изображение выглядело чисто. Музыка была собрана точно, без лишнего торжества. Я отметила про себя два удачных перехода и один слишком быстрый титр. Талант Юлианы никуда не исчезал от того, что она лгала о моей должности.
Когда свет включили, она встала перед экраном.
– Эта программа открывает новый этап цифровой работы планетария «Меридиан», – сказала Юлиана. – Мы соединяем городской архив, современную графику и живую лекцию. Отдельно хочу поблагодарить Мирру Левицкую, которая продолжит помогать нам как почётный консультант архива.
Марат закрыл глаза на секунду. Я подняла руку.
– Покажите, пожалуйста, приказ.
Оператор телевидения повернул камеру ко мне, задев штативом пустой стул.
– Мирра Савельевна, – начала Юлиана, – мы уже объяснили, что речь о предложении.
– «Продолжит» означает, что вопрос уже решён. Есть приказ о переводе, решение совета или моё согласие?
– Ваш стаж и вклад никто не оспаривает.
– Это ответ на другой вопрос.
Корреспондент с диктофоном спросила:
– То есть вы по-прежнему заведующая залом?
– Я по-прежнему заведующая звёздным залом, ведущий методист и автор программ. От управления комплексом временно отстранена до проверки. На должность почётного консультанта не назначена и согласия на перевод не давала.
Яков вышел к экрану.
– Коллеги, сейчас возникло обычное разночтение рабочих формулировок. Никаких решений в ущерб Мирре Савельевне не принималось. Более того, к юбилею мы подготовили фильм о её сорока годах в планетарии. Давайте посмотрим его и вернёмся к новой программе.
На экране появился тот самый ролик. Яков в кадре говорил о моей верности делу в прошедшем времени, а за его плечом открывались страницы архива. Ролик не успел дойти до конца: журналист областного канала поднял ладонь.
– Это ролик, после которого вы сообщили о возрастной ошибке?
– Нет, – сказал Яков. – Это юбилейный фильм, записанный заранее.
– Но в нём карьера Мирры Савельевны уже завершена.
– Использован праздничный жанр. Подведение итогов не равно увольнению.
Дверь открылась. В класс вошла Агнесса. Правую руку она держала в жёстком фиксаторе, а левой прижимала к боку прозрачную папку. Рядом шла её соседка и сердито высматривала свободный стул.
Я встала.
– Вам нельзя было ехать одной.
– Я и не одна, – ответила Агнесса. – Не делай из меня нарушительницу второй раз за неделю.
Марат подвинул ей стул у прохода. Сотрудница пресс-службы принесла воду, но Агнесса сначала достала из папки несколько листов.
– Это копия акта происшествия, выданная мне как пострадавшей, – сказала она. – Оригинал хранится в планетарии. Медицинские подробности я закрыла, они к вашей презентации не относятся.
Она передала лист корреспонденту левой рукой. Фотографы поднялись, и соседка Агнессы потребовала не толкать её кресло.
– Что именно подтверждает акт? – спросил мужчина с городского портала.
– Что Мирра велела всем сидеть и сразу дала команду остановить показ. Что оператор остался у пульта, включили рабочий свет, администраторы открыли выходы. А я встала, хотя мне сказали не вставать, и упала. Это тоже там есть.
– Вы считаете Мирру Левицкую невиновной?
– Я считаю, что виновного определяют не по скорости директора перед камерой. Пока меня везли на обследование, Яков Сергеевич уже отстранял Мирру перед камерами. Наутро он назвал случившееся возрастной ошибкой, хотя независимых выводов не было.
Яков не перебил её. Он стоял у экрана, сцепив руки перед собой.
– Агнесса Павловна, учреждение признало травму и оказывает всё необходимое содействие, – сказал он. – Но этот акт не устанавливает техническую причину.
– Я и не устанавливаю. Я принесла то, что видела.
Вопросы пошли сразу с двух рядов.
– Какая версия программы была утверждена?
– Правда ли, что токен Мирры Савельевны пропал?
– На каком основании вы отстранили автора до экспертного заключения?
Марат попросил задавать по одному, но никто его не послушал. Юлиана попыталась вернуть на экран финальный кадр трейлера. Проектор показал на её костюме голубую полосу водохранилища, и она выключила его.
Я поднялась, держа свою папку.
– Утверждённая версия двадцать один прошла чистую предпоказную проверку, – сказала я. – Позже система запустила другую копию с подписью M-01. Кто воспользовался токеном и как подпись попала в задачу, проверяют. Я не буду называть человека без подтверждения.
– Токен открывает аппаратную? – спросила молодая корреспондентка.
– Нет. Он не открывает двери. Для помещений используются отдельные карточки. M-01 нужен для входа в операторскую систему и подписания запуска.
– Он был у вас?
– Нет. Я обнаружила пропажу до сеанса и потребовала блокировки.
– Почему тогда запуск записан на вас?
– Потому что задача несла подпись M-01. Это и есть вопрос, а не готовый ответ.
Я открыла свой одностраничный список событий. Технические строки я не собиралась раздавать: вчерашнее решение совета запрещало публичное распространение внутренних материалов. Но я могла пересказать зафиксированную в акте последовательность и повторить уже объявленные факты.
– В моём листе указано: остановка в 18:22:48, – сказала я. – После команды рабочий свет включился, цифровая часть отключилась, выходы открыли...
– Нет, – тихо сказала Эльза.
Я повернулась к ней.
– Что?
Эльза уже достала из своей папки заверенную выписку из официального диспетчерского журнала. На листе стояли подписи дежурного оператора и администратора.
– В 18:22:41 Мирра дала команду остановки, – сказала она громче. – Оператор подтвердил её в 18:22:42. В 18:22:48 завершилось аппаратное отключение цифровой части. Ты перепутала команду с концом отключения.
Я посмотрела на свой лист. В строке действительно стояло «остановка», хотя рядом я сама приписала «плюс семь секунд». Я составляла лист ночью и соединила два события.
– Эльза права, – сказала я. – Исправьте, пожалуйста: команда в 18:22:41, полное отключение в 18:22:48. Эти семь секунд ушли на выполнение команды, а не на мою задержку.
Корреспондент областного канала переспросил Эльзу:
– Вы готовы дать копию журнала?
– Копию запросите у совета или внешнего эксперта. Сейчас я подтверждаю одну строку, которую сама оформляла после происшествия.
– Значит, Мирра Савельевна ошибается в документах? – спросил Яков.
Он произнёс это спокойно, почти с облегчением.
– Да, – ответила я. – Поэтому рядом должны быть исходная запись и исправление. Моя ошибка не делает время полного отключения временем команды.
Эльза взяла красную ручку и исправила время на моём экземпляре. Корреспондентка приблизила телефон к листу.
– Почему директор назвал причиной возрастную ошибку, если точное время подтверждает немедленную команду?
– Временное отстранение было мерой предосторожности, – сказал Яков. – Формулировки воскресного обращения могли быть поняты шире, чем предполагалось.
– Там сказано: «мы столкнулись с возрастной ошибкой», – напомнил журналист. – Что здесь можно понять иначе?
– Я не буду обсуждать монтаж отдельной фразы на мероприятии, посвящённом новой программе.
– Ролик включили вы, – заметила Агнесса.
Юлиана поставила пульт на стол.
– Можно хотя бы закончить презентацию? Над программой работали ещё девять человек. Они не имеют отношения к семейному конфликту.
– Имеют право на показ своей работы, – сказала я. – Но мою должность вы сделали частью презентации сами.
– Ваше имя привлекает внимание.
– Тогда спросите, прежде чем им пользоваться.
Я сказала это громче, чем хотела. Потом села. На ладони остался влажный след от пластиковой папки.
Яков шагнул к микрофону.
– Официальная часть прекращена из-за нарушения утверждённого регламента. Всё сказанное дальше не является официальным комментарием планетария. Все технические вопросы направляйте письменно.
Он жестом попросил сотрудницу выключить звук. Камеры не выключились. Люди поднялись со стульев и окружили Агнессу, Марата и Эльзу. Соседка встала между Агнессой и журналистами, заслонив её правую руку, и приказала держать расстояние хотя бы в полметра.
Юлиана закрыла ноутбук. Последний кадр на секунду задержался на экране и погас. Она собрала кабель в слишком тугое кольцо и вышла через служебную дверь вслед за Яковом.
Марат постучал ручкой по столу.
– Коллеги, акт и журналы переданы внешнему эксперту. Цифровая часть большого зала останется отключённой до письменного допуска. Совет не будет сегодня называть автора вмешательства или снимать ограничения.
– А когда можно будет увидеть, что именно произошло? – спросил корреспондент городского портала.
Марат посмотрел на меня, затем на исправленное время в моём листе.
– После его заключения мы проведём открытую техническую демонстрацию и покажем проверенную последовательность событий. На безопасной конфигурации и в присутствии эксперта. Дату объявим отдельно.
За открытой дверью на стойке регистрации мой бейдж лежал лицом вниз. Синяя лента свисала к полу.
Глава 22. Переставленные папки
Глава 22. Переставленные папки
Дверь открылась моим ключом в пятницу, в 14:37.
Охранник сверил время с разовым разрешением и остался в коридоре. В листе допуска было написано: «Изъятие личных материалов, визуальная опись, без доступа к операторской и зарегистрированным носителям». Ниже стояли наши фамилии: моя, Эльдара и представительницы попечительского совета.
– Замок цел, – сказала представительница.
– Сфотографируйте до того, как мы войдём, – попросил Эльдар.
Она сняла дверь, замочную планку и номер кабинета. Потом включила запись на служебном телефоне и назвала время. Я ждала с ключом в руке. После пресс-показа Марат не вернул мне полный доступ и не отменил отстранение. Он только поручил оформить часовое окно, чтобы я забрала личные вещи из кабинета в присутствии свидетелей.
Первой вошла я. Свет включился сразу. Компьютер стоял выключенным, жалюзи были подняты, на подоконнике лежала сухая веточка герани. На первый взгляд всё осталось так, как в субботу, когда я ушла в зал на юбилейный сеанс.
Я сделала два шага к стеллажу и потянулась к зелёной папке.
– Не трогайте, – сказал Эльдар.
Я остановила руку.
– Она стоит не там.
– Тем более.
Он достал телефон, снял стеллаж целиком, затем каждую полку отдельно. На второй полке папка договоров за позапрошлый год оказалась между методическими планами и страховыми актами. Два корешка смотрели к стене. Я никогда не ставила их так: номер и год должны быть видны из-за стола.
– Я уже коснулась края зелёной папки, – сказала я.
Представительница совета внесла это в лист осмотра. Эльдар положил рядом с папкой карточку с делениями и сделал крупный кадр.
– Что ещё нарушено? – спросил он.
Я не ответила сразу. Привычный порядок кабинета обычно не требовал разглядывания. Рука знала, в каком ящике запасные батарейки, где лежат акты выездных показов, на какой полке стоят договоры с авторами. Теперь я заставила себя смотреть на вещи как на чужие.
На верхней полке пыль лежала ровной серой полосой, кроме двух дуг и чистого прямоугольника у стены. Там обычно стояла коробка с материалами девятилетней давности. Коробка была на месте, но сдвинута вправо и развёрнута этикеткой внутрь.
– Это могло случиться во время уборки? – спросила представительница.
– Уборщица не трогает верхние полки с документами. Стол и пол, не стеллаж.
– А вы сами?
– Я не доставала эту коробку несколько месяцев.
Эльдар сфотографировал пыль под углом. Потом попросил охранника принести одноразовые перчатки. Тот посмотрел на нас так, будто мы собирались вскрывать сейф городского банка, но принёс упаковку из аптечки.
– Мы не полиция, – сказала я.
– Поэтому и не будем изображать экспертизу, – ответил Эльдар. – Фиксируем порядок и ваши объяснения. Без отпечатков, датировки пыли и выводов о человеке.
На моём столе стояла тёмно-синяя чашка. Яков держал её в директорском кабинете и приносил сюда кофе, когда ждал окончания моей первой лекции. Под донышком на промокательной бумаге темнел влажный круг.
Я наклонилась, не касаясь чашки. От неё ещё слабо пахло кофе, на стенке оставалась коричневая полоса.
– Это его, – сказала я.
– Чашка его? – уточнил Эльдар.
– Он ею пользуется.
– Значит, мы записываем: чашкой обычно пользуется Яков. Не записываем, что он поставил её сегодня.
– След ещё влажный.
– Запишем и это. Время, когда налили кофе, из влажности не получим.
Представительница совета сняла чашку со всех сторон. Я смотрела на влажный ободок и злилась на Эльдара за точность, которая мешала произнести очевидное. Через секунду злилась уже на себя: именно такой точности я требовала от него, когда речь шла о моих ошибках.
Мы начали опись с нижнего ящика. Конверт с наличными, отложенными на новые очки, лежал под ежедневником. Печать банка на краю не была повреждена. Рядом оставались личный диктофон, зарядное устройство и старый планшет. На полке над столом стояли медаль планетария, две стеклянные пластины с благодарностями и маленькая латунная фигурка ракеты, которую подарила школьная группа.
– Деньги, техника, награды на месте, – продиктовала представительница.
– И украшений здесь никогда не было, – добавила я. – Драгоценности можно не искать.
Охранник кашлянул в коридоре. Эльдар спрятал улыбку, проверяя следующий снимок.
Личные папки я складывала в открытую коробку: авторские черновики, два блокнота с детскими вопросами, фотографии первых выездных лекций. Каждый предмет показывала в камеру. Зарегистрированные архивные носители и служебные договоры оставались на местах.
На средней полке между серым каталогом и папкой старых смет должен был стоять чёрный корешок.
Я провела взглядом по ряду ещё раз.
– Нет индекса.
– Какого? – спросила представительница.
– Бумажного указателя к старому архиву. Чёрная тетрадь с наклейкой «Индекс. Акты и договоры».
Эльдар опустил телефон.
– Это та рабочая тетрадь, которую вы носите с собой?
– Нет. Личную я забрала из кабинета ещё до юбилея. И это не тетрадь Эльзы с расписанием. Индекс всегда хранился здесь.
Я объяснила, как он устроен. Старые документы сканировали в разные годы и называли по разным правилам. В тетради были диапазоны номеров, фамилии подписантов, связи между актами и версиями договоров. Без неё документ можно было найти, но иногда приходилось открывать десятки плохо распознанных файлов.
– Когда вы видели её в последний раз? – спросил Эльдар.
– В прошлую пятницу. Проверяла номера актов перед юбилейным сеансом.
– Точно брали в руки?
Я вспомнила вечер: открытый календарь, список программ, серую папку на столе. Чёрная тетрадь лежала рядом, но открывала ли я её?
– Видела на полке, – сказала я. – Не уверена, что брала. Так и запишите.
На чистом месте осталась узкая вертикальная полоска. Эльдар приложил измерительную карточку. Ширина совпадала с тетрадью, но рядом стояли и другие папки такого же размера.
– Здесь её отсутствие подтверждаете только вы, – сказал он.
– У меня есть старые фотографии кабинета.
– Потом сравним. Сейчас у нас ваша опись, нарушенный порядок и пустое место. Этого достаточно, чтобы сообщить о пропаже. Недостаточно, чтобы назвать вора.
– Я ещё никого не назвала.
– Ртом нет.
Я посмотрела на него.
– Полезное инженерное уточнение.
– Бесплатное.
Представительница совета попросила нас не выяснять стоимость услуг в листе осмотра.
В нижней папке с описями я нашла тонкий конверт «Резерв индекса». В нём лежали шесть копий старых страниц, сделанных при формировании зеркала архива. Они охватывали лишь часть документов и заканчивались прошлым годом. Полный указатель не заменяли.
На полях третьего листа моим почерком было написано: «47-А. Проверить связанный договор».
– Что это? – спросил Эльдар.
– Акт № 47-А. Девять лет назад. Больше по этой помете не вспомню.
– Он должен быть в зеркале?
– Если входил в видимую часть архива на момент копирования. Но зеркало не покажет, кто искал его вчера или сегодня.
Я вернула лист в конверт. Представительница совета позвонила Марату и кратко перечислила: перемещённые папки, следы на пыли, чашка, отсутствие индекса, резервная помета. Марат запретил продолжать самостоятельный поиск и попросил прислать снимки.
– Нам нужен только просмотр карточки 47-А в живом каталоге, – сказала я в телефон. – Без открытия файла и без выгрузки. История последних обращений там видна.
– Вы отстранены от управления комплексом, – напомнил Марат.
– Каталог авторского архива не операторская система. Я остаюсь ведущим методистом.
– Знаю. Но после пропажи всё делаем письменно. Представитель совета отправит запрос, я подтвержу режим чтения. До ответа компьютер не включать.
Письмо пришло через девять минут. Разрешение ограничивало поиск строкой «47-А», запрещало выгрузку и требовало сфотографировать экран вместе с серверным временем. Охранник внёс продление окна доступа до 16:30.
Я включила компьютер. Представительница совета вошла под временной учётной записью наблюдателя. Я продиктовала номер с кириллической буквой, а она ввела его в каталог: 47-А.
Появилась одна карточка. Поле «дата» подтверждало: документ составлен девять лет назад. Название было общим, служебным, и ничего не объясняло. Сам файл мы не открывали.
В истории карточки стояло недавнее обращение. Утром, до пресс-показа, её искали и просматривали под директорской учётной записью.
Я перечитала строку.
– Яков.
– Директорская учётная запись, – поправил Эльдар. – Не человек.
– Чашка тоже не человек. Мастер-ключ тоже.
– Верно. Два косвенных следа и одна возможность доступа. Не склеивайте их в один доказанный поступок.
Представительница совета вывела на экран номер разрешения и серверное время. Эльдар сделал общий снимок. Потом мы закрыли карточку и вышли из каталога. Никаких файлов не копировали.
– Если он искал именно этот акт, значит, знал номер, – сказала я.
– Или получил его от человека, который знал. Или нашёл раньше. Или за учёткой сидел другой сотрудник.
– Вы всегда оставляете столько дверей?
– Пока они не закрыты фактами.
Я вернула резервные листы в конверт. Индекс всё равно предстояло восстанавливать: шесть страниц не связывали старые договоры, акты и письма, а след в каталоге не объяснял, зачем понадобился 47-А.
Марат позвонил сам. Он подтвердил регистрацию пропажи и распорядился перевести обе офлайн-копии зеркала на двухподписную выдачу. Один носитель хранился в металлическом шкафу методического отдела, второй в сейфе просветительских программ. Ни один не разрешалось выносить из планетария.
Мы проверили пакет в моём шкафу. Пломба совпадала с журналом. Старый порядок позволял директору получить носитель по служебной отметке. Теперь представительница совета закрыла пакет новой номерной лентой, а в журнале появились две графы: сотрудник отдела и член совета.
Эльза пришла через десять минут со вторым пакетом. После пресс-показа она выглядела усталой и злой, но вопросов при охраннике не задавала. Мы сверили контрольный номер, не вскрывая носитель. Эльза и представительница совета расписались на новой номерной ленте пакета.
– Содержимое не меняли? – спросил Марат по громкой связи.
– Пакеты не вскрывали, – ответила я. – Номера пломб и записанные в журнале контрольные суммы прежние. Изменён только порядок физической выдачи обеих копий.
– Директорский доступ отменён?
– Одной подписи директора теперь недостаточно.
– Зафиксируйте время и заканчивайте.
Мы вышли из кабинета в 16:18. Моё часовое окно растянулось почти вдвое. Охранник пересчитал вынесенные личные папки, представительница совета подписала опись, дверь я закрыла своим ключом. Поверх замка наклеили контрольную ленту до следующего разрешённого входа.
Эльдар донёс коробку до машины Снежаны. Поставил в багажник, проверил, не прижало ли крышкой угол фотографии, и отступил.
– Спасибо, – сказала я.
– За фотографии или за то, что раздражал?
– За правильную дозировку обоих.
Он кивнул и не предложил продолжить работу вечером. Я тоже не стала. Индекс требовал времени, старых копий и места, где никто не будет стоять над дверью с журналом. Но сегодня мы только сохранили то, что осталось.
В квартире Снежана разложила мои папки на кровати в комнате Якова. Он не появлялся дома с ночи юбилея, шкаф был закрыт, на спинке стула висела чистая рубашка. Дочь не трогала её.
– Я нашла гостиницу у набережной, – сказала она. – Два номера рядом. Можно переехать хотя бы до воскресенья.
– Зачем два?
– Потому что одну тебя я туда не отправлю.
– А мужа и сына ещё на две ночи оставишь в Казани без себя?
– Муж справляется. Сын тоже, хотя пишет мне список всего, что они едят неправильно.
Я села на край кровати. После кабинета собственная квартира казалась одновременно привычной и слишком доступной. У Якова оставались ключи, и он имел право войти. Но пропавшая тетрадь не превращала его в человека, который придёт ночью ломать двери.
– В гостиницу не поедем, – сказала я. – Документы из банка сюда не возвращаю, рабочую коробку поставим в моей комнате. Ты спишь здесь, на нормальной кровати.
– А если папа придёт?
– Тогда сам решит, где ему спать. Постельное в верхнем шкафу.
