Текст книги "Измена в 62: Чужая под Моими Звёздами (СИ)"

Автор книги: Магисса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Глава 23. То, что он оставил за скобками

Глава 23. То, что он оставил за скобками

– Уберите колонку «доказано», – сказал Эльдар.

– Почему?

– Потому что в ней пока нечего ставить.

В субботу после полудня мы сидели за длинным столом в его мастерской. Тестовый купол у дальней стены не работал, стойки были обесточены. Сегодня нам не требовались каналы, таймкоды и аварийная кнопка. На столе лежали фотографии шести резервных страниц индекса, которые совет разрешил использовать после вчерашней описи, мои старые письма и выгрузка переписки Эльдара по аудиту двенадцатилетней давности.

Обе зарегистрированные копии зеркала оставались в планетарии. Первую запечатали в методическом шкафу, вторую вернули в сейф Эльзы. К живому серверу из мастерской мы не подключались.

– Тогда как назвать колонку? – спросила я.

– «Статус».

– Очень содержательно.

– Зато туда можно написать «есть копия», «требует сверки» или «пробел». Три разных состояния, а не одно приятное слово.

Я переименовала столбец. Новый рабочий индекс начинался с пяти граф: номер, дата, вид документа, источник копии, статус. В шестую я всё-таки добавила примечание.

– Для чего? – спросил Эльдар.

– Чтобы через год не вспоминать, почему мы решили, что два письма связаны.

– Через год должен быть нормальный каталог.

– Он и будет. Но примечание останется.

Перед началом мы присвоили каждому источнику короткий код. Моим письмам досталась буква М, его письмам – Э, фотографиям резервных страниц – Р. Если текст существовал только в одном экземпляре, так и писали. Когда находились оба адресата, ставили две ссылки. Это замедляло работу, зато чужой пересказ не мог незаметно превратиться в документ.

Мы договорились не называть это восстановленным индексом. За первый час удалось собрать только три диапазона актов и связать их с папками, которые я точно помнила. Напротив 47-А стояли дата девятилетней давности и слово «пробел». Самого акта у нас не было. Мы не открывали его на сервере и не знали, чьи подписи находились внутри.

Мои старые письма хранились в личной почте. Утром я выгрузила только переписку с Эльдаром, Яковом и технической комиссией за год модернизации. Эльдар принёс свой архив на отдельном накопителе и до начала работы сделал две копии списка файлов. Мы сверяли не содержимое планетария, а письма, которые когда-то получили сами.

В 14:20 я нашла сообщение Якова с темой «Разговор с Данилевским».

«Эльдар настаивает на выводе старого аппарата из постоянных программ. Прямой разговор сейчас только усилит конфликт. Я попробую добиться сохранения хотя бы архивных сеансов».

– Это я помню, – сказала я. – После этого письма перестала отвечать вам напрямую.

Эльдар открыл свою папку за тот же день. В ней лежало другое сообщение Якова:

«Мирра отвергает резервный контур и просит не обсуждать проект без меня. Она воспринимает любое ограничение старого аппарата как попытку убрать автора. Дайте мне время перевести разговор в рабочее русло».

Я прочла дважды.

– Я не отвергала резервный контур.

– Знаю. Полный аудит мы уже видели.

– И не просила говорить только через Якова.

– А я не настаивал на выводе аппарата из постоянных программ.

Мы положили письма рядом. В них не было приказа, подделанной подписи или признания. Только два аккуратных пересказа, каждый из которых оставлял мужу место между нами.

– Добавлять в индекс? – спросил Эльдар.

– Как переписку к аудиту. Статус: копии у обоих адресатов.

– Примечание?

– «Позиции сторон переданы посредником с расхождением».

– Сухо.

– Вы же этого хотели.

– Я хотел точно. Сухость вы добавили сами.

Следующая пара нашлась через сорок минут. После аудита комиссия собиралась обсудить приложение об обучении двух резервных операторов. Мне Яков написал, что Эльдар не готов проводить обучение без отдельного сервисного договора. Эльдару сообщил, что я отказалась допустить внешнего инженера к штату до конца сезона.

– У вас действительно был отдельный договор? – спросила я.

– Проект договора. Обучение входило в основную приёмку, если планетарий назначит двух сотрудников.

– Я назначила бы.

– Я так и думал. Потом получил это.

Он показал ответ Якова: «Встречу отменяем по решению Мирры. Дальнейшее обсуждение беру на себя».

В моей почте стояло сообщение за минуту до него: «Данилевский отказался от встречи. Не трать время, я попробую согласовать обучение через подрядчика».

– Нас обоих освободили от неприятного разговора, – сказала я.

– И от решения.

Я внесла вторую пару. В колонке «статус» написала: «два адресата, разные версии отмены». Потом убрала слово «разные» и поставила «противоречащие». Эльдар посмотрел и кивнул.

К четырём часам шея затекла. Я поднялась, прошла до закрытого купола и обратно. Эльдар поставил на стол бутылку воды, два стакана и контейнер с нарезанными яблоками.

– Это ваш обед? – спросила я.

– Нет. Обед был до вашего приезда.

– Значит, яблоки специально для посетителей?

– Для людей, которые забывают пить, когда видят старое письмо.

Я выпила воду. Мы открыли окно на несколько минут, потом закрыли: из цехового двора тянуло дымом от чужой печи. В мастерской стало прохладнее, но пальто надевать не пришлось.

Телефон Эльдара зазвонил. На экране появилось имя «Эдита». Он ответил сразу.

– Да. Помню. В следующее воскресенье забираю вас в десять... Нет, коньки не забыл... Потому что они сушатся у меня, а не живут самостоятельной жизнью.

Он слушал, улыбаясь. Потом уточнил адрес нового катка, записал его на бумажной полоске и положил рядом с ключами.

– Дочь? – спросила я, когда он закончил.

– Эдита. Внучка решила, что я могу забыть её коньки и приехать без них.

– Можете?

– Однажды привёз два левых ботинка. С тех пор контроль усилен.

Я взяла ещё дольку яблока.

– Вы говорили, что разведены.

– Девять лет.

– И с дочерью всё нормально?

– Сейчас да. Сначала она разговаривала со мной только по делу. Я отвечал тоже по делу и считал, что у нас хорошие отношения.

– Звучит знакомо.

– Эдита объяснила иначе.

Он собрал пустые стаканы и отнёс к раковине. Вода шумела недолго. Эльдар вытер руки полотенцем, вернулся к столу, но не сел.

– Когда мы разводились, я составил список, – сказал он. – Квартира, деньги, машина, даты переезда. Всё справедливо, всё выполнимо. Жена посмотрела и спросила, почему я ни разу не поинтересовался, чего хочет она.

– А вы?

– Ответил, что список можно исправить. Это было точное и бесполезное предложение.

Я ждала продолжения. Он не стал рассказывать чужую часть брака вместо бывшей жены.

– Эдита потом сказала: ты всё объяснил, кроме того, почему решил один. Мне потребовалось время, чтобы услышать разницу.

– И сейчас?

– Два выходных в месяц провожу у них. Вожу внучку на занятия.

– Только возите?

– Не только. Иногда мне разрешают купить мороженое, если я не рассказываю о составе.

– Тяжёлый компромисс.

– Живу с последствиями.

Он сел и повернул ко мне экран с письмами. Разговор закончился без вывода о том, что развод сделал его мудрым. Он по-прежнему исправлял мою таблицу без спроса и ставил стакан на подставку даже тогда, когда стол был пуст.

Я открыла последнее письмо Якова и долго смотрела на дату.

– Я сама это позволяла, – сказала я.

– Что именно?

– Быть моим переводчиком. На совещаниях он говорил мягче, быстрее находил нужного чиновника, умел закончить спор до того, как я переходила на личности. Я просила: «Объясни им нормально». Потом перестала проверять, что для него означало нормально.

– Вы доверяли мужу.

– И пользовалась удобством. Пока Яков шёл на встречу, я оставалась в зале, правила текст, принимала школьную группу. Если кто-то раздражал меня, можно было сказать: поговори с Яковом. Мне это нравилось.

– И часто после этого работа двигалась, – сказал Эльдар.

– Да. Яков возвращался и говорил: «Всё улажено». Я не спрашивала, кому он пообещал уступить и какую мою фразу смягчил. Если наутро открывали финансирование или согласовывали показ, мне хватало результата.

– Поэтому вы не проверяли следующий пересказ.

– Поэтому привычка прожила сорок лет. Она приносила пользу, пока Яков не решил, что может выбирать за меня уже без вопроса.

– Это не даёт ему права менять ваши слова.

– Не даёт. Но если я сейчас скажу, что он сорок лет только отнимал мой голос, это тоже будет неправдой. Иногда я сама отдавала ему микрофон, потому что не хотела стоять перед неприятным залом.

Эльдар не ответил готовой фразой. Он открыл третье письмо, проверил вложение и спросил:

– В индекс пишем «решение передано через Якова»?

– Пишем: «прямого подтверждения стороны нет».

– Лучше.

Мы вернулись к таблице. К семи вечера в ней было тридцать восемь строк, но только одиннадцать имели статус «есть копия». Остальные оставались пробелами или ссылками на документы, которые предстояло запрашивать официально. Полного индекса не получилось. Зато стало видно, где Яков годами ставил себя обязательным получателем ответа.

Мы сделали перерыв на двадцать минут. Эльдар разогрел простой суп, я нарезала хлеб и нашла в ящике две нормальные ложки среди отвёрток и кабельных стяжек. Ели за маленьким столом у окна, не обсуждая ни письма, ни аварию. Потом я вымыла тарелки, хотя Эльдар сказал, что у него есть посудомоечная машина. Она оказалась заполнена чистыми крышками от контейнеров с винтами.

– Это уже диагноз, – сказала я.

– Это удобные секции.

– Для человека, который только что рассказал про список при разводе, вы удивительно последовательны.

– Я не обещал стать другим за один суп.

После восьми мы искали бумажное приложение к аудиту. Эльдар снял с верхней полки старый фанерный ящик. Внутри лежали плёночные негативы, отпечатки купола до модернизации и конверты с подписями. Крышка рассохлась, и от края отслоилась тонкая светлая стружка.

– Здесь может быть план старой кабельной трассы, – сказал он. – Я прикладывал его к письму, но файл не сохранился.

Я наклонилась над ящиком и стала разбирать конверты. Нужного плана не оказалось. Нашлись фотографии открытой галереи и копия перечня приложений, по которой мы восстановили ещё четыре номера.

– На сегодня хватит, – сказал Эльдар.

– Ещё одну строку.

– Вы говорили это пять строк назад.

– Тогда я ошиблась в количестве.

Он забрал у меня карандаш и положил поперёк блокнота.

– У вас в волосах стружка.

– Где?

– Не двигайтесь.

Эльдар поднял руку. Пальцы коснулись волос над моим левым виском, сняли светлую стружку и задержались рядом со щекой. Обычное движение закончилось, а рука ещё не опустилась.

Я удержала его за запястье.

Эльдар замер. Не потянулся ближе и не убрал руку. Я чувствовала под пальцами сухое тепло кожи и ровный пульс.

– Мирра? – спросил он.

Я встала и поцеловала его.

Сначала попала в угол губ. Эльдар не ожидал движения, я не рассчитала расстояние между стулом и столом. Мы оба повернули головы, коснулись носами, и мне захотелось засмеяться. Но он мягко ответил, не пытаясь высвободить руку.

Поцелуй выровнялся не сразу. Его губы были тёплыми. Свободную ладонь Эльдар положил мне между лопаток, но не притянул меня к себе, просто держал руку на спине. Я сама шагнула ближе.

Мы целовались долго, без спешки, уже не пытаясь сделать вид, что это рабочая случайность. Я чувствовала щетину вокруг его губ, край стола у бедра, собственное дыхание, которое становилось глубже. Его пальцы один раз медленно прошли по моей спине и остановились.

Первой отступила я.

Эльдар убрал ладонь. Стружка всё ещё лежала у него между пальцами. Он посмотрел на неё, положил на край ящика и закрыл крышку.

– Отвезите меня домой, – сказала я.

Он не спросил, что теперь будет, и не предложил остаться.

– К тому же подъезду? – уточнил Эльдар.

– Да. Снежана ждёт там.

Глава 24. Два разных вмешательства

Глава 24. Два разных вмешательства

На контрольном экране горели шесть нулей.

В воскресенье мы начали с пустой конфигурации. Эльдар пришёл в мастерскую раньше меня, но не запускал стенд один. Утром представитель совета выдал нам под расписку два зарегистрированных пакета, с которыми мы уже работали в понедельник. На столе лежали также решение совета и список контрольных сумм. Пломбы после предыдущего прогона и номера в журнале совпадали. Вскрытие сняли на камеру, а накопители подключили через блокиратор записи.

– Сначала чистая версия, – сказал он.

– Потом профиль без задержки.

– Потом задержка без профиля.

– И вместе.

– Если первые три пройдут по протоколу.

Мы разговаривали о порядке опытов. Вчерашнего поцелуя между фразами не было, но оба замечали, куда кладут руки. Когда я потянулась за журналом, Эльдар отодвинул свою ладонь раньше, чем это требовалось. Я сделала вид, что мне нужен другой лист.

На этом неловкость закончилась. Тестовый купол стоял за прозрачной перегородкой. Внутрь никто не садился. Движение снимала закреплённая камера, а мы смотрели на шесть отдельных потоков, таймкоды и датчики стенда. Ни один кабель не соединял мастерскую с сетью «Меридиана».

На двери перегородки Эльдар повесил лист: «Испытание. Не входить до снятия красного сигнала». Я проверила, что защёлка открывается изнутри, хотя пользоваться ею сегодня никто не должен был. Затем мы испытали обе ручные кнопки на пустом поле и автоматическую остановку по таймеру. Каждое нажатие появилось в журнале стенда.

Камеру поставили не под куполом, а у открытого края, на отмеченной линии. Перед записью Эльдар показал ей табличку с номером опыта и серверным временем автономного стенда. Я сверила цифры с протоколом. Никаких зрителей, кресел и попыток оценивать тошноту по собственным ощущениям. Мы проверяли изображение как данные, а не повторяли опасную часть субботнего сеанса.

Эльдар создал четыре рабочие копии на изолированном накопителе. Я читала имена исходных файлов и контрольные суммы, он заносил их в протокол. Чистый пакет получил обозначение К-0. Старый профиль без диагностической команды – П-1. Текущий профиль с отдельной задержкой четвёртого узла – З-1. Полная скрытая конфигурация – С-2.

– Почему С-2? – спросила я.

– Два изменения.

– Пока это надо доказать.

Он зачеркнул цифру и написал просто С.

– Согласен.

Первый прогон занял семь минут. Текущий профиль стоял на всех шести каналах, диагностические команды были отключены. Сетка легла ровно, линия горизонта не раздваивалась. Во время короткого цифрового движения таймкоды шли вместе. Мы сохранили журнал, запись контрольной камеры и снимок итоговых значений.

Потом открыли П-1. Такой опыт мы уже проводили в начале недели, но сегодня он был частью одной сравнительной серии. Все параметры, кроме ссылки на профиль четвёртого канала, оставались теми же.

Серое поле прошло без видимого дефекта. На фрагменте звёздной карты нижний край изображения четвёртого сектора поднялся. Линия Лебедя раздвоилась у стыка. При этом шесть таймкодов менялись синхронно, ни один поток не отставал.

– Шов есть, задержки нет, – сказала я.

– Подтверждаю.

Эльдар остановил прогон на заранее указанной отметке. Мы сравнили его с понедельничной записью. Начало дефекта отличалось на долю секунды из-за длины подготовительного кадра, форма и положение шва совпадали.

– Старый профиль воспроизводит геометрию, – продиктовала я. – Не создаёт временного сдвига.

– Пишите «в условиях стенда», – сказал Эльдар.

– Вы собираетесь добавлять это к каждому предложению?

– Пока мы в мастерской, да.

Я дописала три слова.

Перед следующим опытом мы вернули четвёртому каналу текущий профиль. Все шесть ссылок совпали с К-0. Затем Эльдар включил только диагностическую команду из скрытой задачи. Скорость движения ограничили, автоматическую остановку запрограммировали до отметки, после которой рассинхрон мог дать длительное зрительное воздействие.

– Камера пишет? – спросила я.

– Пишет. Датчики пишут. Ручная остановка у нас обоих.

Я положила пальцы рядом со своей кнопкой. Эльдар запустил З-1.

Сначала шесть секторов двигались вместе. На контрольной отметке пять потоков перешли к следующему кадру, четвёртый остался на прежнем. Геометрического шва у горизонта не было: линии совпадали по форме, но один участок запаздывал во времени. Через заданный интервал стенд остановился сам.

– Задержка есть, старого профиля нет, – сказала я.

– Подтверждаю.

Мы не смотрели движение внутри купола. Даже через камеру его хватило, чтобы глаз заметил отставание сектора. Датчик не показывал перегрева, питание оставалось ровным, остальные каналы не теряли синхронизацию.

На покадровой записи различие стало яснее. В П-1 один и тот же кадр приходил на все шесть потоков, но линия четвёртого сектора была геометрически смещена. В З-1 форма линии совпадала, зато на контрольной отметке четвёртый поток оставался на несколько кадров позади остальных. Мы записали оба наблюдения разными строками и приложили исходные снимки, не обрезая поля с номерами каналов.

– Если показать только купол, эффекты можно принять за один, – сказала я.

– Поэтому к видео нужны журналы, – ответил Эльдар. – Картинка показывает результат. Строки показывают, чем его получили.

Эльдар вывел рядом журналы П-1 и З-1. В первом отличалась ссылка на калибровочный файл. Во втором стояла команда задержки, а ссылки на профиль оставались текущими.

– Они работают независимо, – сказала я.

– В этой восстановленной конфигурации – да.

– Один человек мог сделать оба?

– Мог. И два человека могли. Стенд не считает людей.

Мне хотелось возразить, хотя он произнёс именно то, что требовалось. Мы доказали два технических действия, не двух исполнителей.

Полную скрытую конфигурацию запускали последней. Перед этим снова прогнали К-0 и убедились, что стенд вернулся к исходному состоянию. В С одновременно стояли старый профиль четвёртого канала и отдельная диагностическая команда.

На статичном фрагменте появился знакомый шов. Через несколько секунд началось движение, и четвёртый сектор отстал. Геометрическое несовпадение стало двигаться вместе с задержанным изображением. На малом куполе и при сниженной скорости эффект выглядел слабее, чем в большом зале, но последовательность совпала: сначала дефект привязки, потом временной сдвиг.

Я остановила стенд на контрольной отметке. Все шесть потоков перешли в безопасное поле.

– Два вмешательства, – сказала я.

– Два действия, – поправил Эльдар. – Слово «вмешательство» уже предполагает вывод о происхождении.

– Ни ссылка, ни команда сами собой в файле не появились.

– По профилю это уже подтвердила лаборатория. Команду она ещё не повторяла.

Я сняла очки и положила на протокол.

– Мы только что повторили.

– Мы заинтересованные участники на моём стенде. Хорошо документированные, но заинтересованные.

Телефон завибрировал на краю стола. Пришло письмо Марата с вложением внешней экспертки. Образ рабочей станции Святослава сняли под опись после нашего запроса. Теперь экспертка передавала заверенную выборку служебной переписки по словам «замена комплекса» и «координация».

Эльдар проверил подпись файла и номер сопроводительного письма. Я прочла две короткие цепочки.

В первой Святослав обсуждал с представителем возможного подрядчика полную замену гибридной системы. Он писал, что решение совета ускорится, если старый комплекс признают нестабильным и слишком дорогим для поддержки.

Во второй предлагал сопровождать будущий проект как внешний координатор. Условия личной оплаты стороны собирались обсудить после решения о замене. Названия компании и суммы в выборке не было.

Переписка началась за несколько недель до юбилея. Святослав запрашивал у собеседника предварительный перечень оборудования и спрашивал, можно ли включить его услуги в будущий договор отдельно от штатного обслуживания. В ответе ему не обещали контракт, но подтверждали готовность обсуждать оплату координации, если совет выберет полную замену.

В заверенной выборке не было ни старого профиля, ни диагностической команды, ни имени Якова. Она показывала, что Святослав заранее рассчитывал заработать на проекте замены. Переход от интереса к конкретному действию ещё требовалось доказать.

– Вот зачем ему нужен был плохой старый комплекс, – сказала я.

– Это финансовый интерес, – ответил Эльдар. – Не признание в задержке.

– Его карточка была в здании перед локальным использованием M-01, и он обсуждал личную оплату после замены.

– Это подтверждает доступ и финансовый интерес. Связь его станции с задачей ещё проверяет внешний эксперт.

– Сколько раз надо увидеть одно и то же, прежде чем разрешат назвать вещь своим именем?

– Столько, чтобы человек, которому вы её назовёте, не разобрал цепочку одним вопросом.

Я открыла пустое письмо городскому порталу. В строке темы написала: «Предварительная реконструкция юбилейного сбоя». Прикреплять файлы не стала. Решение совета всё ещё запрещало распространять внутренние материалы до первого внешнего заключения, но я могла рассказать о собственном опыте.

– Я отдам журналистам результат без служебной переписки, – сказала я. – Два прогона, два эффекта. Пусть Яков объясняет, почему объявил мою ошибку до проверки.

– От своего имени можете говорить что хотите.

– А вы?

– Не подпишу публичный вывод до независимого повтора.

– В понедельник вы подписали профиль.

– Подписал протокол предварительного опыта. Не заключение и не газетную формулировку.

– Пока мы ждём, из моего кабинета исчезла тетрадь. Этого достаточно?

– Достаточно, чтобы ускорять проверку. Недостаточно, чтобы назвать эту таблицу независимым заключением.

– Достаточно для фиксации пропажи. Не для того, чтобы я превратил свой стенд в независимую лабораторию.

– Удобная осторожность.

– Не всегда удобная.

Он не посмотрел на мои губы и не напомнил о вчерашнем. Отказ оставался рабочим, от этого раздражал сильнее.

– Если вы не подпишете, публикация будет выглядеть личным рассказом обиженной жены, – сказала я.

– Поэтому и нужен внешний повтор.

– А за это время Яков успеет назвать меня нестабильной ещё десять раз.

– Тогда у него будет десять публичных фраз и один проверенный ответ. Если мы ошибёмся в таблице, он сведёт весь разговор к нашей единственной ошибке.

Я отошла от стола и дошла до перегородки. Красная лампа уже не горела, купол был пуст и неподвижен. На экране контрольной камеры оставался последний безопасный кадр. Мне хотелось отправить его хотя бы Агнессе, чтобы она увидела: движение возникло не из-за моей медленной команды. Но один кадр не показывал ни профиль, ни задержку. Он дал бы Якову ещё одну возможность сказать, что я выбрала удобный момент записи.

Я вернулась к протоколу.

– В какой таблице?

Я развернула к себе сравнительный лист. В строке П-1 напротив графы «задержка активна» стояла галочка. Но П-1 был опытом только со старым профилем. Сырая запись показывала пустой список диагностических команд.

Галочку я перенесла со строки ниже, когда одновременно читала письмо Марата и заполняла таблицу.

– В этой, – сказала я.

Эльдар наклонился, но лист не взял.

– Что в журнале?

– П-1: команда отсутствует. З-1: команда активна. Я сдвинула отметку на одну строку.

Я перечеркнула галочку одной линией, поставила правильную в строке З-1 и рядом написала время исправления. Потом расписалась. Эльдар сверил обе строки с журналами стенда и добавил подпись свидетеля.

Мы не перепечатали лист начисто. Ошибочная отметка осталась видна под одной чертой, рядом лежала сырая запись без команды в П-1. В новой версии перечня я добавила ссылку на номер исправления, чтобы лаборатория увидела не только правильную таблицу, но и путь к ней.

– Ошибка не меняет записи опытов, – сказала я.

– Не меняет. Но показывает, зачем нужен второй человек и повтор на другом оборудовании.

Письмо журналистам осталось черновиком. Я закрыла его без отправки.

Мы подготовили производный пакет для внешней лаборатории: четыре конфигурации, контрольные суммы, журналы стенда, запись камеры, сравнительную таблицу с видимым исправлением и методику безопасного прогона. Переписку Святослава не дублировали: исходный образ станции уже находился у экспертки.

Исходные накопители отключили от блокиратора записи, снова сверили контрольные суммы и вернули в пакеты. Я записала время, Эльдар наклеил новые номерные ленты. Эти пакеты предстояло вернуть представителю совета отдельно от материалов лаборатории.

Эльдар подписал только перечень переданных материалов и протокол нашего предварительного опыта. Я подписала свои наблюдения и исправление. В поле «вывод» мы написали: «Требует независимого воспроизведения».

В 18:46 защищённая система приёма показала зелёную строку. Внешняя экспертка подтвердила получение и обещала назначить повтор после сверки контрольных сумм.

Я распечатала квитанцию. Эльдар подложил её под наш протокол, чтобы чернила не смазались.